In Another Life You Were My Babe

Пэт точно не стоило пить третий коктейль. Это была идея Энди, но не то чтобы для печени Пэт имело значение, кто это придумал. На последней смене она, пока разносила напитки, перепутала целых два заказа, когда передавала их бармену, а в третий раз не смогла отличить джин-тоник от водки с содовой и отнесла их не тем клиентам. “Они оба прозрачные, и оба с лаймом,” – возражала она. – “Как я вообще должна понять что есть что?” И конечно, бармен сдал её Энди. Что неизбежно привело её сюда: в дом Миллеров, где она в воскресенье днём выпила на полтора бокала больше, чем следовало бы. – Ладно, а это что? – спросила Энди в своей свободной недружелюбной манере. Пэт думала, что ответ будет очевидным, но та часть её мозга, которая отвечала за существительные была словно за несколько десятков километров отсюда, а может быть и под водой. – Гимлет? – попыталась она. Это было безнадёжно. Она ведь даже понимала, что это не гимлет, просто это был единственный напиток, который пришёл ей на ум. Энди сделала то же выражение лица, что делала каждый раз, когда Пэт брала неправильный аккорд на пианино. Джо, которая сама слегка подвыпила просто в качестве поддержки, хихикнула. – Нет, дорогая, гимлет подают в другом бокале, – подсказала Джо, будто бы это как-то помогло Пэт. – Какой это бокал? Пэт поверить не могла, что зубрить названия бокалов было частью её будущего не в качестве чьей-то жены. – Не знаю, Джо, может высокий? – выпалила она в разы более резко, чем осмелилась бы в трезвом состоянии. Всё таки, она двигалась к собственной свободе благодаря этим женщинам: её работодателям, её единомышленницам, её подругам. Она надеялась, что хоть немного отрезвеет от этой мысли, но вместо этого лишь хихикнула. По требованию Энди она отпила напиток: газировка и жгучий привкус джина. По крайней мере, так она смогла понять что это, но вряд ли цель была в том, чтобы она пробовала напитки клиентов перед тем, как разносить. Она залпом выпила всё оставшееся и не смогла не сморщиться. Энди и Джо снова рассмеялись. – Это стакан Коллинз, Патриция. С коктейлем Том Коллинз, – сказала ей Энди. – Как познавательно, Андреа, – фыркнула Пэт в ответ. Джо снова расхохоталась. День шёл, а они всё больше пили и дурачились. Девочки были с Марком, Алан работал в клубе, Мередит в салоне училась делать перманентный макияж, оставив их троих просто бездельничать, пробовать коктейли и сплетничать. В три часа дня Пэт уже развалилась на ковре в гостиной Энди, завороженно уставившись на то, как белые ворсинки переплетались между её пальцами. “Как что-то такое мягкое могут делать из чего-то жёсткого?” – задумалась она, не до конца понимая, говорит ли она вслух, придумывает ли красивую метафору для Энди или просто слишком много выпила. Мир шёл кругом перед глазами, медленно и не так уж и неприятно, примерно так она представляла себе путешествия на качающихся в волнах кораблях. Пока Пэт плавала в облаках, Джо с Энди уже обсудили все существующие сплетни и переключились на воспоминания. – А что вообще ты мне сказала, когда мы в первый раз встретились? – О, да какие-нибудь обычные формальности, ничего особенного, – судя по голосу, Энди была слишком пьяна, чтобы защищать свою гордость. Пэт захотелось, чтобы здесь была Мередит. У неё было столько много вопросов, что она не понимала, почему не задала их раньше. Например: каково это, притворяться тем, кем ты не являешься, делить с кем-то другим женщину, которую ты любишь? Нельзя ли было обойтись без Алана? Ты бы когда-нибудь попросила Энди выбрать? – Нет-нет, наоборот, – рассмеялась Джо, одной рукой сжимая предплечье Энди, а другую положив на живот. – Ты меня тогда до смерти напугала и ты об этом знаешь. Ты просто без приглашения завалилась в мой дом, в мой совсем новый дом, в джинсах, рабочей рубашке и с огромным букетом цветов и пихнула его мне. Сказала ещё что-то типа: “Не нервничай, я всегда в курсе, кто тут еврей, а кто гей,” – и просто прошла мимо меня – ты откуда-то точно знала где у нас кухня, хотя я едва успела пригласить тебя войти, – и начала рыться в моих вещах, пока не нашла вазу, которая тебя бы устроила, я тогда эти все коробки до конца даже разобрать не успела. Ты налила туда воды из-под крана, забрала у меня цветы, как-то красиво их расставила и понесла всю эту красоту в гостиную. Я уверена, что за всё это время я даже не пискнула, я просто пялилась на тебя и боялась пошевелиться, а ты села на мой диван – кстати, возможно, ты в принципе была первой, кто туда сел, его доставили только в то утро, – и сказала мол: “Ну? Ты собираешься предложить мне кофе или ещё что-нибудь, нет? К этому моменту Энди уже так сильно смеялась, что закрывала лицо руками. – Не было ничего такого, я уверена, что не было, – отрицала она, с трудом переводя дыхание. Пэт не сомневалась, что всё было именно так, как описала Джо. – Как мы вообще с тобой подружились? – Ну после этого мне пришлось быть с тобой вежливой. Я хорошенько так испугалась. И оказалось, что тот, кто знает твой самый большой секрет и не использует его против тебя… заслуживает доверия. Больше, чем кто-либо другой. Все остальные здесь, если бы узнали, без задней мысли растрещали бы это по всей округе. Ты гадюка, дорогая моя, но ты хотя бы не скучная. Большинство людей в этом городе кошмарно скучные, – Джо задумчиво отпила свою содовую с лаймом (она назвала это Не-Коллинз). – Ты кстати так и не рассказала, откуда узнала, что мы евреи. – Какой-нибудь гей рассказал мне, наверное, – сказала Энди. И после этого они снова залились смехом. То, о чём они разговаривали было по-настоящему опасным, подсказывал затуманенный мозг Пэт; ей снова привиделся сенатор Маккарти, который в этот раз притаился за диваном и уже готовил доклад о их коммунистических взглядах. Но сейчас, посреди дня, в непринуждённой обстановке и очевидном спокойствии в светлой гостиной Энди, это казалось нелепым. По началу она считала Энди своим врагом, но Джо была права: тому, кто знает о тебе всё самое худшее и не собирается пользоваться этим, чтобы причинить тебе боль, без сомнений можно верить. С этой стороны, ей очень повезло, что её окружают женщины, которым она может доверять. С этой стороны, чтобы там не услышал сенатор, прижавшись ухом к двери, она была в безопасности. Когда они с Джо засобирались домой, где их ждали девочки и готовый ужин, Энди сказала: “Патриция— минутку,” а затем врезалась в дверную раму, пытаясь элегантно проскользнуть в коридор. Пэт с Джо держались друг за друга и так сильно смеялись, что у Пэт слезились глаза. Она не сразу поняла, что Энди в принципе не переставала пить с четвёртого июля. У входной двери их встретила чуть более растрёпанная, чем обычно Энди с нечто тонким в руке. Она протянула это Пэт. – Вот, чуть не забыла. Мередит просила передать. Пэт пришлось приложить усилия, чтобы не вырвать конверт из рук Энди. Тонкая бумага обжигала её пальцы, раскалившаяся изнутри от почерка Пит. Прошло чуть больше недели с тех пор, как она получила первую записку от Пит, и она уже начинала переживать, что больше никогда в жизни не получит ещё одну. – И ещё, – добавила Энди, подбирая со столика рядом с входной дверью сложенную газету. – Это объявления из соседнего города. Я знаю, что в Хиллхейвене не сдают квартиры одиноким женщинам, но, может быть, здесь, в Окхересте, поближе к клубу, найдётся что-нибудь подходящее. О, сенатор мог бы разрушить её жизнь, правда. Прямо как Советский Союз, словно обезглавленная змея из снов, после смерти Сталина этой весной, их могли бы разбомбить, на них мог упасть метеорит, или она могла бы оступиться, упасть с тротуара в самый неподходящий момент и попасть под трамвай, и тогда вся её жизнь погасла бы в одно мгновение. Возможность катастрофы окружала её повсюду постоянно. Но это же не была единственная возможность из всех, и дело было не в этом. – Спасибо тебе огромное, Энди, – сказала Пэт, чувствуя как искренность (или алкоголь) обжигают её горло. Энди отмахнулась. – Не благодари меня, – сказала она. – Учи чёртовы напитки.

*

Моя дорогая Пэт, Есть какая-то романтика в том, чтобы передавать записки через сочувствующего тюремщика, тебе не кажется? Хоть я по прежнему не доверяю Андреа настолько, насколько это возможно, без неё и М у нас были бы большие неприятности. Но всё не так плохо. Я пишу поздно вечером, за окном сияет луна, и я могу представить нас вместе под её светом; могу представить, как мы сталкиваемся в тенистой роще деревьев, могу представить, как кора впивается в мои плечи, а ты опускаешься на колени… За такие фантазии меня, наверное, снова могут отправить на лечение, но пока что они только между нами. Я не боюсь рисков. А ты? Луна всё та же, что и четвёртого июля, и я едва могу в это поверить. Прошла всего пара недель, а всё уже перевернулось с ног на голову. Не знаю, сколько ещё я смогу здесь оставаться. В плане, у Хилари. Думаю, я могу тебе рассказать, что она потеряла ребёнка. Поначалу это была трагедия, что нависла над домом словно утренний туман (леденящий траурный туман), густой и пробирающий до мурашек, заглушающий наши голоса и застилающий наши глаза. Ты же уже видишь, как Эд прокручивает это у себя в башке снова и снова, пока трагедия не превращается во что-то более жестокое. Он решит – нет, он уже решил, – что это я во всём виновата, сама понимаешь. Не спрашивай как: нужно иметь интеллект как у жабы, чтобы понять ход мыслей этого человека. Стой, нет, я оскорбила жаб, я не хотела говорить про них ничего плохого. В общем, он решил, что во всём виновата я, и собирается выгнать меня при первой же возможности. Ты ведь помнишь ту горстку бриллиантов, которую я тебе показывала у меня в комнате в тот день? Что ж, моя страховка на исходе. На то, чтобы Эд не распускал руки, уходит ужасное количество барбитуратов, а мне их выдают не так много, между прочим. Я бы отдала всё за один из тех шприцов, которые так любят врачи! Я бы очень хотела увидеть лицо Эда – вялое и со стекающими по подбородку слюнями, – когда один из них будет торчать у него из задницы. Пусть хоть раз будет его очередь идти спать. Я думаю, ему не помешало бы. Бедняга уже на грани истерики. Я знаю, что у тебя есть вопросы – в письме, которое ты передала через нашу дорогую Мередит, был двадцать один знак вопроса, ты знала? Я не просто посчитала, я запомнила их все, а потом разорвала твоё письмо вклочья. Мне было ненавистно это делать – я водила пальцами по углублениям в бумаге, оставленными твоим пером, пока они не впитались мне в мозг, в ткани моего сердца, я вижу их у себя в сознании, словно созвездия на ночном небе, – но моя привязанность к тебе слишком драгоценна, чтобы просто взять и оставить это лежать, где придётся. Я не знаю, сколько мне ещё осталось, Пэт. Ты должна знать, что я люблю тебя. Ты должна чувствовать это как клеймо на своём сердце, как мои губы на твоей груди, как обещание. Тебе ни в коем случае нельзя об этом забывать, чтобы не случилось в будущем. Это гораздо важнее ответов на все твои вопросы. Напишешь ли ты мне снова? Романтика передачи записок через тюремного надзирателя пропитана тяжёлой скукой. Я бы вообще не чувствовала, что существую, если бы не знала, что ты существуешь где-то там, в реальном мире. Мир ведь всё ещё существует, да? И в нём хватит места для нас двоих? С любовью, плащами и кинжалами, Пит

*

Конечно же, красную ручку доверили Руби. Она с гордостью вырисовывала линии на странице там, где показывала Пэт, морщила нос со словами, “Не годиться!”, и с большим старанием обводила всё остальное, сосредоточенно высовывая язычок между губ. Письма Пит были полны загадок, и с каждым разом были всё запутаннее и всё тревожнее. Прошлой ночью она получила четвёртое пока была на смене в Стардасте, и перечитывала его снова и снова, попивая чай с мёдом и лимоном, позволяя связкам отдохнуть. С момента, когда они в последний раз разговаривали, прошла уже пара недель, и вчитываясь в блуждающие параноидальные поэтичные строки, Пэт всё больше убеждалась, что Пит не совсем в порядке. И она так и не ответила ни на один из вопросов, которые задавала Пэт. Во вчерашнем письме было “в этот раз только одиннадцать знаков вопроса, я тебе не надоела? Ты должна понимать, у женщины в беде есть право на загадочность”, а затем она перешла к описанию снов, которые по её мнению, должны были сниться Пэт, и больше никогда не возвращалась к тому, что Пэт пыталась спланировать, заметить и узнать. Вместо этого, она написала прерывистый, едва разборчивый абзац: а затем, я хочу, чтобы тебе приснилась певчая птичка, маленькая и хрупкая, с бриллиантовыми перьями, о который мы разговаривали, помнишь? Я верю, что во сне ты вспомнишь. Птичка будет напоминать тебе обо мне. Через пару строчек письмо резко обрывается, как незаконченная мысль. – Как она? – спросила Пэт Мередит прошлым вечером, после того как прочитала письмо, от которого внутри у неё всё похолодело. Мередит прикусила губу, оставив след от зубов на кроваво-красной помаде, и постаралась не смотреть Пэт в глаза. Наконец она произнесла: – Даже не знаю, когда она ела в последний раз, – а затем принялась красить Пэт ногти. Больше она ничего не говорила. Итак, сегодня днём, пока Зайда спала, а Джо была занята на кухне какой-то дьявольски вкусной запеканкой, из игровой даже было слышно, как она что-то напевает себе под нос, Руби и Пэт устроились за маленьким рисовальным столиком и собрались просматривать объявления о сдаче квартир. Руби зачёркивала все варианты с общей ванной или только с одной спальней, всё слишком дорогое и где не было мебели, всё, где было указано “Молодым мужчинам или молодым семьям просьба обращаться.” Когда они закончили, на странице осталось всего три неровных круга среди бесконечного множества яростных красных крестиков. – Подойдёт что-нибудь из этого, – обратилась она к Руби. Та уже замахивалась ручкой, готовясь нанести уничтожающий удар. – Не думаю, – сказала Руби. – Икс, икс! – и на странице появились две массивные черты от угла до угла, прочерченные с такой силой, что бумага порвалась в нескольких местах. Смеясь, Пэт сделала всё что было в её силах, чтобы спасти бедные объявления, которые, как ей казалось, могли бы ей подойти. Она протянула Руби ещё одну страницу, на этот раз с вакансиями. – А теперь, мы ищем профессию маленькой девочке с растрёпанными волосами, – объяснила Пэт. И они снова двинулись вниз по списку с самого первого пункта. Пэт вслух зачитывала объявления, а Руби тщательно обдумывала каждое. Затем она взяла ручку и начала вычёркивать.

*

Не совсем справедливо было говорить, что Пэт избегала звонков Якуба. В первую субботу после четвёртого июля она была не в состоянии разговаривать с кем-либо, она заперлась у себя в комнате и рвала страницу за страницей, мучаясь с первым тайным письмом Пит. Сквозь стены она слышала, как Джо извиняется за неё и кладёт трубку. Через неделю она провела весь день с Аланом в тёмной гримёрке клуба, на полу которой были рассыпаны блёстки. Он расхаживал в боа из перьев и со скипетром, подбирая костюм и музыкальное сопровождение, которые отдавали бы честь коронации. Она состоялась месяц назад, но по телевизору крутили её снова в пятницу вечером, а Алан сказал, что вдохновение всегда приходит внезапно; но кто она такая, чтобы спорить с музами? В воскресенье после этого она учила коктейли у Энди, и когда они вернулись домой, ей стало совсем плохо. Лёжа в кровати, дрожа и в липком холодном поту, пока мир в её глазах вращался чрезмерно быстро, она с трудом попивала куриный бульон, который принесла ей Джо. (Мацу она выбросила сразу, не в силах на неё смотреть.) Марк подошёл к её двери со словами “Звонят нашей местной пьяни,” и словно по команде, Пэт вырвало прямо на кровать. Джо вытолкала Марка обратно в коридор, даже не стараясь не смеяться над страданиями Пэт. И вдруг наступило последнее в июле воскресенье, а она за весь месяц не поговорила с Якубом ни разу. В это воскресенье Пэт складывала в сумочку – позаимствованную у Джо; её собственная была лишь жалким её подобием из рваной ткани и с приколотым на булавку ремешком, – помаду, шарф, ключи от машины и чековую книжку в обложке из кожзама. Всё это она одолжила у Джо, первый чек в книжке уже даже был подписан Джозефин Гобл, её паутинообразным наклонным почерком. Это был залог за Пэт; без мужчины она не могла открыть личный банковский счёт ни в одном банке этого города. Сегодня она собиралась просмотреть объявления об аренде квартир, и планировала снять одну из них. Это был единственный способ спасти Пит: она притихла и ждёт, пока всё уляжется, чего пока что не происходило. По городу разлетались слухи о пьяных загулах Эда, о том, что если он не перестанет приходить на работу пьяным, то его быстро уволят. Единственными, кто в последнее время видел Хилари, были дамы с занятий по Библии. Они говорили, что она была бледной, даже анемичной, с растрёпанными волосами, впалыми глазами и восковым ярким макияжем. Никто, кроме Мередит, не говорил ничего о Пит, несмотря на всеобщую абсолютную ошеломлённость всем, что делала и не делала немощная сестра Вентц всю весну и первую половину лета. Как только она застегнула бледно-голубую сумочку, у шкафа с верхней одеждой появился Марк. В этом доме тяжело было к кому-то подкрасться, но у этого человека бесшумные шаги, а бдительность Пэт притупилась за те пару месяцев, которые она провела в этом чудесном доме. Марк пугал её чаще, чем она была готова признать. В родительском доме её никогда не заставали врасплох. – Уходишь? – спросил он, достаточно нейтрально, но Пэт и так была вся на нервах из-за этого дня, и теперь у неё появилось ощущение, что её наругали. – Просмотр квартир, – кратко ответила она. Пэт была уверена, что он и так об этом знал, поэтому не совсем поняла, зачем он вообще это спросил. Ей не нравился этот вопрос. – А если этот джентльмен снова будет звонить, пока тебя не будет? – голос Марка звучал сурово. Пэт поджала плечи, словно кошка, которой угрожают. Она искала причину чтобы невзлюбить Марка, не так ли? Он был хорошим мужем, отцом, работодателем, другом, но он всё ещё был мужчиной – конечно, от него надо было ждать подвох. Но она осознавала, что желание обвинить во всём кого-то другого уже было надуманным. Марк был щедрым и поддерживал её планы. Пару дней назад он даже предложил подписать договор аренды за неё, притворившись, что она его любовница, и ставя на кон свою репутацию, если у неё вдруг не получится снять квартиру самостоятельно. Пэт открыла рот, не подумав, что сказать и удивив даже саму себя. – Ну, я не знаю, Марк, придумай, что сказать! – сначала это звучало резко, но под конец прозвучало скорее как мольба. Она заставила себя расслабить плечи, смягчить тон и выдохнуть. – Как мне сказать ему, что помолвка расторгнута? Она впервые сказала это вслух. Она была рада, что её голос не дрожал. Ранее, когда письма Пит начали становиться более тревожными, в доме Морелли повисла гнетущая тишина, а воздух был переполнен соседскими сплетнями, они втроём, она, Марк и Джо, сели за обеденный стол, и расписали все её планы на бумаге. Мягким графитным карандашом Марк начертил таблицу её доходов и расходов, отметив, сколько ей нужно ежемесячно откладывать и сколько она может позволить себе платить за аренду. – Это приблизительные подсчёты, и если не учитывать расходы на аренду, – сказал он, пододвигая таблицу ближе к ней. – У нас дома для тебя всегда найдётся работа, если ты захочешь, но думаю, если ты будешь больше времени проводить в Стардасте, то и заработаешь чуть больше, особенно, если будешь пользоваться своей любимой красной помадой. – Джо со смехом хлопнула его по плечу, но Пэт почти не слушала. Марк аккуратной серой линией обвёл сумму тридцать-пятьдесят долларов, отметив, сколько, по его мнению, она могла бы каждый месяц откладывать на аренду. Её глаза защипало при взгляде на колонку с доходами, где он написал её зарплату: двадцать долларов в неделю от Гоблов, двадцать долларов в неделю из Стардаст Лаундж. Её конверт с купюрами хранился в прикроватной тумбочке, и на самом деле становился всё толще и толще, но было так трудно поверить, что пометки Марка действительно значили то, что она могла заработать. Что она правда могла себе это позволить – могла позволить себе жить, без отца, без мужа, просто самостоятельно. Она считала, что Энди и Марк платят ей слишком много, что это всё какой-то акт благотворительности, от которого ей стоило бы отказаться, но она не понимала как. В этой серой окружности была её свобода. Место, которое она могла бы назвать своим, не комнатка в общежитии, а целая квартира, где одна или две женщины могли делать что угодно и быть кем угодно вдали от посторонних глаз. – И теперь, если она продаст кольцо в качестве залога… – сказала Джо, выхватив у Марка карандаш, и вписала в таблицу свои ловкие и точные расчёты. Пэт даже не подозревала, что Джо так хорошо ладила с арифметикой; она считала бюджет быстрее, чем Пэт успевала за её мыслями, цифры перетекали друг в друга, словно мелодия. Джо первее Пэт заметила, что та на автомате потянулась к карману, где она почти всегда носила кольцо, и прижала его к бедру. – Для этого и нужны помолвочные кольца, дорогая, не будь такой принципиальной, – произнесла Джо как ни в чём не бывало. – Просто привыкни к этой мысли. – Я бы лучше получила деньги каким-нибудь другим способом, – услышала Пэт свой голос. – Может Энди повысит мне зарплату или… – или что? Не то чтобы у незамужних женщин так много вариантов. Не если за Якуба выйдет не она, он будет искать другую жену. И даже крошечный бриллиантовый осколок обойдётся ему очень дорого. Кольцо её матери больше напоминало проволоку, только золотую и с гравировкой. Но не разрушит ли она всё и не выдаст ли весь свой план, если отправит кольцо обратно Якубу? Она думала, что всё сводится к тому, может ли она ему доверять, своему покупателю, мужчине, которого она никогда не видела? Никогда нельзя быть уверенным в людях, как долго бы ты их не знал. Ей просто придётся рискнуть. – Энди Миллер? Повысит зарплату? – сказал Марк. – Нет, я думаю тебе всё-таки придётся занять у меня. – произнёс он, словно это для него ничего не стоило, позаботиться о ней, помочь ей построить жизнь, которую она сама выбрала, будто это было проще простого. На мгновение Пэт представила свою жизнь, где её родителями были Джо и Марк – словно в калейдоскопе, где всё могло бы сложиться по-другому; но это было слишком больно, так что она моргнула и быстро отогнала эту мысль. Она решила, что рассказывать обо всём своим настоящим родителям будет слишком рискованно. Как только она устроится на новом месте, Джо отправит им заранее написанное письмо, где Пэт говорит, что не согласна с их планом на её жизнь, что она уехала, и позвонит им на Рождество, чтобы узнать, готовы ли они по-человечески принять её точку зрения. На самом деле этого в письме не было, но в душе она чувствовала, что это будет их единственный шанс. Она не собиралась рисковать своей свободой, ставя право девятнадцатилетней незамужней девушки на самоопределение выше права отца сдать в психушку свою маленькую дочь с отклонениями. Всё это время Пэт ждала, что ей будет больно, что в один прекрасный день стрела сожаления пронзит её сердце, но всё оказалось так просто. Она разочаровала всех, кто её любил, перестав быть той, кем они хотели её видеть. Она полагала, что вся её жизнь до этого была тренировкой, и постепенно разбирать всё, что она за это время успела выстроить, по кусочкам ощущалось хуже, чем снести всё за раз. Рука, опустившаяся на её плечо, вернула её в реальность. Её глаза метнулись к Марку, стоявшему у входной двери, и его рука соскользнула с плеча. Кажется, он понял, что она сама загнала себя в угол, его голос звучал мягко. – Знаешь, это правильно – не выходить замуж за того, кого не любишь. Всё, что он потерял – это несколько телефонных звонков, тем более ты вернёшь кольцо. Это лучше, чем лишать его счастья на всю оставшуюся жизнь, не говоря уже о твоём. – Когда ты так говоришь, – голос Пэт дрогнул, – это не звучит настолько плохо. – Да, он расстроится, может быть разозлится. Но спустя время он будет тебе благодарен, даже если сам этого не поймёт. Он не причинит тебе вреда, Пэт. Если он вдруг выйдет из себя, ты просто… – и Марк изобразил, что кладёт трубку. – Ладно, – сказала Пэт, собираясь с духом. – Если он позвонит, пока меня не будет, скажи ему— скажи, что я перезвоню вечером.

*

Пэт выросла в бедной семье, они снимали этаж в доме, со стороны смахивающим на железнодорожную станцию, в районе Чикаго, где были переполнены сточные канавы и редко проезжающие мимо трамваи, а в беспокойном воздухе, полном энергии и жизни, стоял гул и запах самых разных культур, кухонь и языков. Где-то кричали люди, плакали дети, в переулках скулили собаки, из открытых окон доносились радиопередачи; звучание радости и гнева смешивались со всеми остальными эмоциями, создавая постоянный шум. Она выросла в шумном многолюдном месте, – всего лишь на одной из многих улочек величайшего города мира. Целый этаж в доме был не у всех; Пэт знала семьи из шести человек, которым приходилось уживаться в паре комнат, с общей ванной на целый этаж. Она привыкла к грязи, шуму и насекомым. Или так было раньше. Она не осознавала, насколько быстро безграничная роскошь Хиллхейвена изменила её представление о минимальном уровне комфорта, пока не увидела первую квартиру. А затем вторую. И третью… Если быть честной, то проблема была не в насекомых, не в пыльных тёмных комнатах, не в открытых трубах, из-за которых маленькие квартиры казались ещё меньше, не в отклеивающихся обоях и даже не в любопытных вахтёршах, следящими за порядком в комнатах для незамужних женщин, что были больше похожи на общежитие; хотя всё это, и даже больше, она увидела сегодня во время обхода квартир, которые они с Руби обвели кружочками. Проблема была в Пит. Прошёл почти месяц с тех пор, как они в последний раз говорили в тот идеальный день, в ту ужасную ночь. Она не могла представить, через что сейчас приходится проходить Пит, чего ей стоит просто выжить. Не то чтобы чувства Пэт изменились: в этой гнетущей тишине она была уверена в Пит, как никогда. Но Пит явно была не в порядке. Разве грязная квартира в подвальном помещении, где нет окон – это действительно подходящее ей место? Как она могла прийти в себя в доме с решётками на окнах и такими тонкими стенами, что Пэт слышала каждое слово из соседского радио сквозь облупившуюся штукатурку? Захочет ли Пит покинуть прекрасный дом своей сестры ради подобного места? А если после выкидыша Хилари, Пит решит, что всё ещё нужна ей? Пэт доставила ей столько проблем. Она была готова смириться со всеми последствиями и жить в этом мире с Пит, чего бы ей это не стоило. Но, по её мнению, ни в одной из квартир, в которых она была, не смогла бы жить Пит. В конце концов, любовь – это не гарантия. Она хотела предложить Пит надежду на будущее – хорошую квартиру, если не обручальное кольцо. Выйдя из последней на сегодня квартиры, сырой и кишащей чешуйницами, Пэт нашла ближайший таксофон и попросила оператора соединить её со Стардаст Лаундж. Гудки шли так долго, что она уже почти сдалась, но тут услышала грубоватое “Алё?” Судя по всему, это была Мирабель, высокая женщина с хриплым прокуренным голосом, которая работала за барной стойкой в дневные смены. До того, как стать женщиной, Мирабель была солдатом. У кошек девять жизней, а у меня всего одна. Я видела, как многие люди теряли свои жизни, и решила, что остаток своей, должна прожить так, как хочу, это всё, что Мирабель об этом говорила. Она готовила замечательный Писко Сауэр, но Пэт не могла представить её с винтовкой, так что, скорее всего, она приняла правильное решение. – Кто сегодня в офисе? Мне очень нужно поговорить с— кем-нибудь, – попросила Пэт. Если бы у неё был какой-то план, она бы о нём сказала. Мирабель повесила трубку, и через мгновение оттуда послышался голос: – Ну что там у тебя? – этого было достаточно, чтоб понять, что ей ответила Энди. – Ни одна из этих квартир не подходит, – сказала ей Пэт. Она не могла объяснить почему, но она была уверена, что Энди могла и обязана была всё исправить. Благодаря Энди она не выбила дверь в дом Морелли и не утащила с собой Пит месяц назад. Энди знает, как всё исправить, она должна помочь. – И что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила Энди, в её голосе не было обычных для неё жестокости и равнодушия. – Ты же не думаешь, что я буду всё за тебя делать? Пэт слышала, как она стряхивает пепел с сигареты в хрустальный бокал, который стоял у неё на столе в качестве пепельницы. Внезапно она разозлилась – скорее из-за ужасных условий, в которых оказывались незамужние женщины, но эту злость оказалось очень легко перенаправить на Энди, у которой было всё, и которая в это же время ждала от Пэт бесконечной осторожности и терпения. – Ну, ты сделала для меня всё, при условии, что я буду делать всё по-твоему, , – не без раздражения сказала Пэт. А затем, зная, что у Энди есть слабое место, и пытаясь на него надавить, спросила: – Кстати, где живёт Мередит? Может в её доме найдётся свободная квартира. На противоположной стороне трубки повисла тишина, а за ней раздался долгий, медленный вдох. Пэт почти почувствовала запах густого дыма. Она представила, как Энди выдыхает через нос, как обычно, и как блестят её ухоженные ногти. – Знаешь, Стардаст – не единственный клуб в мире, – наконец произнесла Энди. Её голос был жёстким и напряжённым. – Вам двоим нельзя оставаться поблизости. Не с такими, как Эд. Тебе стоит подкопить и уехать из города. Трубка вспотела в руке Пэт. Ей отчаянно хотелось курить, хотя своих сигарет она так и не купила. – Я знаю, – сказала она, продолжая стоять на своём. – Но это мне сейчас не поможет. Ты должна знать кого-нибудь, кому нужен хороший арендатор, и кто закроет глаза на обручальное кольцо, Энди, ты всех знаешь. – Если тебя не устраивает место, которое я выбрала, я не знаю как тебе ещё помочь, – огрызнулась Энди. – Стой— ты выбрала для меня место? Энди выдохнула настолько раздражённо, что ещё чуть-чуть и у неё волосы бы встали дыбом. – Ради всего святого, девочка, я же дала тебе бумажку, разве нет? Пэт вытянула из своей (Джо) сумочки сложенный лист с объявлениями. – Да, но я обошла все квартиры с двумя спальнями, которые можно сдавать одиноким женщинам, и не могу позволить Пит жить хотя бы в одной из них. Энди, она привыкла к хорошему. – Это не квартира с двумя спальнями. Это художественная студия. Я пометила её синим, – повисла нетерпеливая пауза, пока Пэт вглядывалась в бумагу. – На обратной стороне, дурочка, – недовольно добавила Энди. И вот Пэт её нашла. Энди нарисовала аккуратную звёздочку рядом с рекламой помещения для художественной студии над кафе в соседнем городе. ПРОСТОРНО, ХОРОШЕЕ ОСВЕЩЕНИЕ, – гласила реклама. – Ты правда думаешь… – начала она, но её спасительница, или кем бы там ни была Энди, решила, что с неё хватит. – Ты уже знаешь моё мнение и рекомендации насчёт этого. А теперь перестань меня отвлекать, некоторым из нас надо работать, – и, не произнеся больше ни слова, она повесила трубку, оставив Пэт наедине с одинокими гудками. Адрес студии оказался не так далеко от таксофона. Пэт шла и вглядывалась в вывески, высматривая название кафе. Она нашла его и сразу же выискала администратора, спросив об объявлении; вскоре к ней подошёл владелец кафе, достал ключ и проводил на второй этаж по задней лестнице. Над кафе было просторное помещение с высокими потолками, деревянным полом и окнами в массивных рамах, в которые попадало очень много солнечного света. Там было душно, жарко, с первого этажа пахло жиром, а от шума проезжающих по улице машин дребезжали стёкла. О кухне не шло и речи, там была всего лишь одна раковина, а вход в ванну располагался на общей лестнице, рядом с уборной комнатой для посетителей кафе. В помещение была отдельная уборная, но сейчас ей пользовались сотрудники, так что Пэт могла только представить, как она поднимается по лестнице в полотенце, по пути сталкиваясь со всеми, кому довелось оказаться в задней части здания. Несмотря на всё это, место было идеальным. Никто бы и не подумал искать их здесь, и оно было светлым, чистым и вполне многообещающим. Пэт могла пользоваться плитой и кофеваркой Cona, и хозяин кафе сказал, что она может хранить продукты в холодильнике на первом этаже. – У нас есть кладовая, так что места на всех хватит, – объяснил он. – Это не квартира, и я не хотел бы сдавать её тем, кто собирается тут жить, но Миллеры – хорошие люди, и Алан сказал, что ты его подруга. В конце концов, они могут повесить простыню, если им вдруг захочется ещё одну комнату. К тому же на этой улице, помимо здания кафе, второй этаж был только в кинотеатре. С высоты никто не сможет заглянуть им в окна. Они как будто снова окажутся в автокинотеатре или посреди дома Джо, где вместо комнат их будут окружать облака, рассвет, сияние звёзд и небо. Будто бы их единственным соседом будет бесконечный космос. Пэт заполнила данные о чеке на залог дрожащими руками, размазав чернила в двух местах. Возможно, из-за Алана её новый арендодатель не стал задавать лишних вопросов; не спросил, замужем ли она, и не пытался что-то навязчиво рекомендовать. Он просто взял деньги и протянул ей ключи со словами: “Можете въезжать первого августа”, – и на этом всё. У неё была квартира. У неё было своё собственное жильё – их собственное. Её и Пит.

*

После всего этого, она взяла такси до Стардаста. Она хотела лично поблагодарить Энди и Алана, а ещё они, может быть, уже успели перебрать с праздничным шампанским. Затем, раз уж она всё равно приехала, она позволила Мередит сделать ей макияж; под руководством Алана она подобрала себя костюм и вышла на сцену. Для тех, кто оказался в клубе в воскресный вечер, она исполнила несколько подобранных Аланом песен в стиле “Королевы Елизаветы”, а её тиара постоянно сползала с её волос на лоб. Это была насыщенная весёлая ночь с шампанским на всех и без чёткого разделения на посетителей и персонал на танцполе. Они с Мередит медленно танцевали между столиками, а неудобные туфли Пэт на ремешках свисали с её пальцев. Энди допоздна не закрывала клуб, потому что все так замечательно проводили время. Напоследок, она написала Мередит записку, чтобы та передала её Пит, быстро и едва разборчиво, на коктейльной салфетке: Первое августа. Я нашла нам жильё. До вечности осталась всего пара дней. Я тоже тебя люблю. Когда она дошла до дома, уже начинало рассветать. Естественно, под дверью в комнату её ждала записка с подробностями телефонного разговора, которые для неё любезно записал Марк, но перезванивать было уже поздно. В любом случае, это может подождать, верно? Пэт перешагнула через неё.