In Another Life You Were My Babe

В какой то момент, Пит потихоньку начала сходить с ума. Пит, которая всю свою жизнь сходила с ума, была слабой, напуганной и хотела умереть, чувствовала, что у неё было в этом достаточно опыта, чтобы заметить различия. То, как она сходила с ума сейчас, было совсем не похоже на то, как было раньше: теперь безумие было больше обстоятельственным. Обстоятельством была жизнь в доме её сестры, будучи тихой и незаметной, где она выходила из своего убежища только тогда, когда Эд уезжал на работу, и проводила по пять-восемь часов, прибираясь в доме, она готовила ужин по его точным указаниям (плюс-минус пара раскрошенных капсул), пылесосила ковёр, как он требовал, гладила бельё по таким же жёстким стандартам… После всего, она снова пряталась, чтобы они смогли притвориться, что это дело рук Хилари; и дом замирал в тишине, ожидая, когда Эд вернётся домой. В те дни он приходил поздно, спустя несколько часов после конца рабочего дня, и от него пахло жгучей смесью перегара и чужих духов. Замерший на столе ужин каждый раз остывал. Обычно, к тому времени, когда за окном слышался шум машины Эда, Хилари уже спала, а Пит придвигала к своей двери книжный шкаф и притворялась, что тоже спит. Раньше она этого не осознавала, но жизнь Хилари была выматывающей. Теперь, когда Хилари решила прекратить так жить, она начала понимать её лучше. После потери ребёнка её сестра стала такой, какой Пит её ни разу за всю жизнь не видела. По утрам Пит сквозь запертую дверь слышала, как Хилари просыпается, варит кофе и готовит Эду завтрак, но как только он уходил, она сразу же возвращалась в спальню и забиралась обратно в постель. Шторы оставались задёрнутыми, простыни смятыми и пропахнувшими потом. Хилари лежала в темноте, бледная и липкая, и не двигалась ровно до того момента, пока Эд не припаркуется на подъездной дорожке в конце дня. Пит поначалу не замечала, что Хилари пропускает повторные приёмы у гинеколога, пока одна из добрых медсестёр не позвонила им домой и не спросила, что случилось. Так что на следующий, Пит отвела её сама. Её сестра, обычно такая привередливая и гордая, натянула пальто поверх ночнушки и еле забралась во вторую машину. До этого Пит пришлось снять с неё шёлковый чепчик и тапочки, и накрасить ей губы. Она нацепила на Хилари одну из самых больших её шляп, в надежде скрыть её восковое лицо от лишнего внимания любопытных соседей. На приёме врач сказал, что она здорова и идёт на поправку; он посоветовал ей как можно скорее снова забеременеть “чтобы поднять настроение”. У дверей кабинета одна медсестра вручила Пит визитку. – Думаю, вашей сестре нужно с кем-то поговорить, – прошептала ей медсестра. – Такое иногда случается. Вы похоронили ребёнка? Дайте ей возможность прожить утрату. Пит не знала как сказать никто из нас не думал о ребёнке. Не знала, как провести параллель между собой и Эдом, который даже не предполагал, что зародыш, которому было всего несколько недель, успел стать для Хилари дочерью или сыном. Она даже не знала как сказать моя сестра больше не моется и не встаёт с кровати. Она просто взяла визитку и поблагодарила медсестру. Она взглянула на карточку только когда они были уже в машине и увидела, что это визитка доктора Голдмана. Пит рассмеялась: не могла ничего с собой поделать. Ещё одна сумасшедшая, ещё одни лекарства. Но у неё появилась идея

*

На приём к своему психиатру она записала их обеих. Хоть она и запиралась в комнате, пока дома был Эд, днём, в его отсутствие, её свобода действий увеличивалась. Похоже, Хилари либо не замечала, либо ей было всё равно, что она записывала их на приём по телефону, но когда она заталкивала Хилари в машину, чтобы куда-то отвезти, та не особо возражала. Пит понимала, что могла воспользоваться случаем. Если она будет осторожной – она может использовать эту возможность, чтобы связаться с Пэт, если они будут тихими – позвать её к себе домой; если они будут достаточно сообразительными – может быть даже сбежать. Но она не решалась проворачивать это так рано. Она должна быть готова, полностью готова ко всему, что может произойти дальше. Второго шанса у неё не будет. Пит была в курсе, что их самые любопытные соседи следят за домом, пытаясь застать девушек Вентц за каким-нибудь порочным тайным занятием. Бог свидетель, тайн у них было не мало. Тем временем Эд, похоже, тоже что-то скрывал; слишком счастливый для человека, в чьём доме царит разлад и беспорядок, и несомненно начинающий привыкать к таблеткам, которые она ему подсыпала. Да и в конце концов, запасы уже начинали заканчиваться: после Дня независимости никто не потрудился продлить ей рецепт. Она не видела доктора Джи уже несколько недель. Во время стирки она нашла в кармане Эда скомканное женское бельё и спрятала его. Это должна была найти Хилари, а она просто отложила неизбежную ссору. Вскоре, он вытворит ещё что похуже, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию у своей холодной и отстранённой, словно советская ракета, жены. В песочных часах песок стекал вниз, и она понимала, что время на исходе. Она не могла долго здесь оставаться, это было очевидно. Но ей всё труднее было представить, что она бросит свою сестру в таком состоянии. И тут появился доктор Голдман. Если психиатры и были зачем-то нужны, если так называемая профессия для помощи другим людям должна была помочь ей, то это был тот самый момент. Она воспользовалась шансом. Сейчас ей нужна была помощь. В этот раз она сама собирала сестру на приём. Она была удивлена своему внезапному, яростному порыву сделать вид, что у них всё в порядке. Она не может допустить, чтобы соседи думали о её сестре плохо из-за её горя, и не может позволить доктору Голдману сложить плохое первое впечатление о ней. Хилари была неподвижной и послушной, словно кукла, и тихо всхлипывала, пока Пит натягивала на неё синие джинсы и полосатую рубашку. – С юбкой было бы проще, – безучастно произнесла она, даже не пытаясь помочь Пит застегнуть молнию или очередную пуговицу. С этим трудно было поспорить, но Пит подумала, что после беспрерывного ношения ночнушки на протяжении нескольких недель, ей будет приятно надеть брюки, может быть даже напомнит Хилари о самой себе. И она была действительно рада, что она всё же выбрала эти джинсы, потому что была удивлена тем, какими свободными они стали: там, где они раньше плотно облегали фигуру Хилари, ткань висела мешком, сползая с её бёдер. Поскольку Пит сидела в своей комнате во время завтраков и ужинов, она не знала, чем вообще питалась Хилари всё это время. Она мысленно отметила, что к обычному обеденному рациону Хилари, который сейчас состоял из трёх сигарет, выкуренных в постели, надо добавить ещё что-нибудь. (Оглядываясь назад, Пит должна была понимать, что этого слишком мало, но учитывая, что она сама ничем другим не обедала, она не придавала этому значения.) Она долго возилась с макияжем Хилари и даже застегнула на её шее ожерелье, подаренное ей на годовщину свадьбы с Эдом, с маленькой ниткой жемчуга – каждый год на нём прибавлялось по жемчужине (сейчас их три, скоро будет четыре.) Она вела Хилари до машины за руку, в надежде, что никто из их назойливых соседей не увидит их через окно, и ей пришлось пристёгивать её, будто ребёнка. Её сестра даже не спросила, куда они поехали, и это привело Пит в отчаяние. Если бы пару месяцев назад её спросили, сочувствует ли она своей сестре, она скорее всего закатила бы глаза. В конце концов, Хилари сделала несколько выборов и пошла на некоторые компромиссы, которые Пит считала бессовестными. Но теперь сочувствие укололо её сердце. Не только потому что её сестра переживала невидимую утрату, о чём ей дала понять медсестра; не потому, что Хилари определённо чувствовала, что не справляется с единственными задачами в её жизни – не давать мужу скучать и растить его детей; но и из-за глубокого осознания, насколько это страшно; наблюдать, как твоя сестра замыкается в себе, поглощённая болью, о которой ты можешь лишь догадываться. В прошлый раз на её месте была Пит. Она раньше никогда не задумывалась, каково было Хилари, оставшейся в одиночестве. Хилари не двигалась до тех пор, пока они не припарковались у офиса доктора Голдмана. – Тебе уже пора на приём? – спросила она. Её голос звучал так, будто она разговаривала во сне. Пит знала, что Хилари вряд ли заметит, получит ли она ответ или нет. – Да, – твёрдо сказала она. Обойдя машину, она открыла пассажирскую дверь, готовая, в случае чего, тащить туда сестру силой. – Тебе тоже. Взгляд Хилари скользнул по лицу Пит. Между её бровями появилась едва заметная морщинка, которой, как знала Пит, та очень гордилась. – Ты записала меня на приём? Пит повела её через парковку за руку, ожидая, что она начнёт сопротивляться, когда поймёт, куда её ведут. – Хил, ты же понимаешь, что ты не в порядке. Доктор Голдман сможет тебе помочь. Пит поняла, что обрадовалась бы, если бы Хилари начала упрямиться. В конце концов, доктора Голдмана она ненавидела. Но она никак не отреагировала. Она лишь произнесла: “А,” – и всё. Она, словно бледная тень, тянулась за Пит до кабинета врача и обессиленно рухнула в одно из кресел в приёмной. Пит не отпускала её руку, на случай, если она придёт в себя и попытается убежать, и ждала, когда доктор Джи высунет голову из дверного проёма и позовёт её сестру.

*

Пит не могла сидеть спокойно, пока её сестра была на приёме. Как только закончились сигареты, она начала грызть ногти. Доктор Джи обязательно скажет что-нибудь про её кровоточащие кутикулы, когда подойдёт её очередь, но пока ей оставалось только по десятому кругу листать не меняющиеся старые журналы в приёмной и надеяться, что врач разговорит её сестру и что он сегодня не такой чертовски доверчивый, каким иногда бывает. Ближе к концу сеанса, она поняла, что сейчас самое время сбежать – она сидит здесь одна, с кошельком её сестры, полным денег, у неё с собой удостоверение личности и ключи от машины, – но у неё не было желания. Да, она хотела свободы, свою девочку и надежды на совместную жизнь; она хотела этого больше, чем что либо другое; но когда дело дошло до этого, она осознала, что вообще то не так уж и сильно ненавидит сестру. Она была старшей: она должна позаботиться о Хилари. Эта мысль странным образом успокаивала. После сеанса вместо Хилари в дверном проёме появился доктор Джи. – Паула, ты не хочешь к нам присоединиться? – спросил он. Он всегда был с ней вежлив, не смотря на все его возможности и всю его силу, несмотря на то, что он мог бы заставить её делать всё, что ему вздумается, как это почти всегда делали мужчины. В кабинете доктора Голдмана аромат кожаных книг и кожаной мебели смешивался с переполненными пепельницами, наполняя воздух ароматом горелого мяса и пепла, запахом поля боя. – Присаживайся, – сказал доктор Голдман, и Пит впервые оказалась в кресле “для здоровых людей”, потому что на диване её сестра уже превратилась в подрагивающую лужицу. Весь макияж, который Пит сделала ей перед выходом, размылся слезами. Воротник блузки растянулся и пропитался влагой. Её туфли стояли на полу, а ноги в коротеньких кремовых носках были поджаты под себя. Почему-то это выглядело хуже, чем когда она была в домашней одежде и с немытыми волосами. Она выглядела такой хрупкой, что Пит захотелось закрыть её собой, спрятать, защитить от людских глаз. За своим столом доктор Джи сложил пальцы домиком, приняв классическую позу всех психиатров. От одного его вида Пит хотелось вести себя нагло и вызывающе. Старая привычка, от которой она пыталась избавиться. – Зачем ты привела ко мне свою сестру, Паула? Члены одной семьи обычно не посещают одного психиатра. Она не была готова к этому вопросу. Она ведь поступила правильно, разве нет? Должен же был кто-нибудь сказать ей об этом? Ей казалось, что её голос прозвучал легкомысленно: – Потому что медсестра посоветовала. Она дала мне вашу визитку. Похоже, вы лучший в городе, – когда доктор Джи не перестал равнодушно на неё смотреть, она вздохнула, расслабив плечи. – Она потеряла ребёнка и тяжело это переживает. Она почти не встаёт с кровати, совсем не ест. А её муж… не думаю, что он… способен проявить сочувствие. – Все люди скорбят по разному, – бесцельно произнёс доктор Голдман, будто это была какая-то глубокая мысль. – Никто не скорбит вообще, – рявкнула Хилари так внезапно и неожиданно, что Пит вздрогнула. – Моя сестра просто таскает меня туда-сюда, будто труп, и пытается делать вид, что всё в порядке. Для кого весь этот спектакль? Мой муж уже даже домой не возвращается. Раньше Пит никогда не слышала, чтобы Хилари говорила о потере ребёнка или негативно отзывалась об Эде. Она была потрясена: неужели терапия уже успела сработать. – У меня так долго не получалось забеременеть, – громко заговорила Хилари с горечью в голосе. – Три года, хотя я молодая, и это должно быть легко. Что если ещё раз не получится? Он уже— он уже— я не знаю, что он сделает, если у нас не будет ребёнка. Кому нужна жена, которая никогда не сможет стать матерью? – В выкидыше не всегда виновата мать, – обратился к ней доктор Голдман таким резким и в то же время чувственным тоном, с которым Пит никогда не могла спорить. – Как и в трудностях с зачатием. Хилари, я думаю вам было бы полезно рассказать о том, как вы потеряли ребёнка. И когда вы будете готовы снова попробовать забеременеть, вам с мужем следует обратиться к репродуктологу и сдать некоторые анализы. Мы можем подробнее обсудить это на следующей сессии. Но я вот думаю… – он замолчал, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к углям своей любимой трубки. В момент, когда это не был её собственный сеанс терапии, Пит смогла оценить то, как он умело управляет ситуацией. Он затянулся, выпустив клуб серого дыма, а Пит и её сестра просто ждали и внимали каждому его слову. Наконец он прокашлялся и продолжил: – Я думаю, не создаёт ли стресс от заботы о своей взрослой сестре более неблагоприятную среду для вынашивания ребёнка? Пит раскрыла рот. До слова вынашивание, она думала, что фраза была обращена к ней, потому что это она была хрупкой, потому что ради её здоровья они все изначально собрались, потому что контроль её поведения был общим проектом Хилари и доктора Голдмана. И, как она поняла, именно на эту реакцию указывал доктор Голдман: она была скорее ребёнком, чем взрослой, эгоистично зацикленной на себе, в то время как внимание (и тело) Хилари переключилось на более истинную и совершенную цель. – Это её муж создаёт неблагоприятную среду, – не подумав выпалила Пит. Если женщины должны полностью посвящать себя воспитанию детей сразу же, как только повзрослеют, то почему мужчины не должны? – Нет, это ты, – сказала Хилари, всё ещё слишком громко, противоречиво и резко в атмосфере кабинета доктора Джи с его мягкими креслами. – Он раньше не был таким. Доктор прав, это всё из-за стресса. Он любил меня, пока не появилась ты. Словно камень на душе, слова Хилари тянули и прожигали грудную клетку Пит. Мягко говоря, она сильно в этом сомневалась. Но Хилари в это верила, и кто такая Пит, чтобы с ней спорить? – Хмм, – произнёс доктор Голдман. Абсолютно ожидаемое поведение психиатра. – Ну, Паула, что думаешь? Может уже пора покинуть дом сестры? Оу. Поверх груды камней у неё на сердце свалилась ещё одна, вдвое тяжелее предыдущей. Значит вот оно что: они засунут её в психбольницу до конца её дней. Она слишком долго тянула время и упустила шанс сбежать. Теперь она будет принадлежать государству и бесконечно доказывать мужчинам, что она сама может о себе позаботиться и заслуживает право жить в реальном мире. А они будут чертить линию за линией на холодном линолеуме и говорить: Терпи. Соблюдай правила. И мы посмотрим. Бесконечный ряд препятствий, которые они не перестанут подставлять, пока она не сломается, и тогда это будет доказательством, что она слишком слабая, чтобы вернуться в реальный мир. Ведьма не может утонуть, а вот обычная женщина – запросто, в любом случае она в конце концов умрёт. В глазах темнело, над её головой уже закрывался гроб. Это была не жизнь. То, что она пережила в доме Хилари, тоже не было жизнью. Был только один ультрафиолетовый путь, один единственный вид любви – вот это была жизнь. И она больше не примет других вариантов. Пит сглотнула, в горле пересохло так, словно там была пустыня. – Я так многого добилась этим летам, доктор Джи, я хотела… — слова застревают на языке. Она пробует снова, – Я думала сказать об этом на своём приёме. Моя подруга переезжает в новую квартиру и я бы хотела— что вы думаете о том, чтобы я переехала к ней? Не было времени на уловки, на подведение доктора Голдмана к нужным мыслям. Сейчас она могла лишь выложить все карты на стол, на всеобщее обозрение. У неё будто не было кожи, она чувствовала себя прозрачной, словно на рентгеновском снимке. Уязвимая, беззащитная, готовая к тому, что её раздавят. Может быть, всё так и происходит, когда влюбляешься. Желание – это оружие для людей, которые могут причинить тебе боль. Желание было самым ценным из всего, что у неё когда-либо было. Хилари пялилась на неё с неприкрытым недоверием. – Ты не справишься с бытовыми обязанностями. – Я справлялась с твоими весь месяц, – указала Пит. Из-под преграды из переплетённых пальцев, доктор Голдман произнёс: – Ваши родители будут оплачивать счета? Или ты планировала устроиться на работу? – между его бровей образовалась неодобрительная морщинка. Это была единственная надежда, что была у Пит. Её жизнь была бы дешевле, если бы она была свободной. Никому бы не пришлось платить за её проживание, питание и лечение в больнице, если бы ей позволили жить самостоятельно и самой себя обеспечивать. Весь месяц она думала о том, чем хотела бы заниматься, кем она могла бы стать, если бы у неё был ещё один шанс прожить эту жизнь. Говорить этим двоим о том, что она хочет, было ещё одним кристально-ясным откровением. Это давало им обоим возможность отказать ей. – На самом деле, я— я бы хотела учиться в школе медсестёр. При больнице. Там есть бесплатная программа обучения, и мне кажется, это хорошая возможность для карьерного роста. Я подумала, что если начну с обучения и научусь справляться с трудностями при поддержке наставников, то это будет не так страшно, как сразу начинать работать. Кроме того, я— я хотела бы быть кем-нибудь добрым и успокаивающим у чьей-нибудь постели. Ну, пока Хил лежала в больнице, медсёстры помогали мне, и они были замечательными. Я бы хотела помогать другим так же, как они помогали мне. Это была долгая речь, дольше всех, что она когда-либо говорила перед доктором Голдманом. Пока Хилари спала, она болтала со всеми медсёстрами, которых видела, поначалу, чтобы хоть чем-нибудь себя занять, а после, потому что ей стало интересно. Во время войны, медсёстры были так же важны, как и мужчины – в некоторых случаях и то важнее. Она разузнала, что в университетах появилась новая программа бакалавриата по сестринскому делу, рассчитанная на четыре года интенсивного обучения, а также практические программы в медицинских колледжах при больницах, где упор ставится не столько на теорию и учебники, сколько на реальные навыки ухода за пациентами. Пит знала, что последний вариант подходил ей больше. И хотя больницы и университеты всё ещё оставались разделёнными по расовому признаку, она уже видела, как в городской больнице на цвет кожи Хилари не обратили никакого внимания и предоставили ей койку. Почему к ней они должны отнестись по-другому? Она будет тщательнее следить за своим загаром и выпрямлять волосы. Она будет усердно учиться и станет настолько хороша в своём деле, что никто и внимания на это не обратит. Это решение далось ей нелегко. Она хотела, чтобы доктор Голдман это понял. Она хотела— боже. Она хотела, чтобы это всё прозвучало не в присутствии её сестры. Она нащупала в кармане пачку сигарет, наплевав на неодобрение Хилари. – Не мне тебе рассказывать, насколько в больницах напряжённо и строго, – сказал ей доктор Голдман, полностью противореча собственным же словам. Он смотрел на то, как она поджигает сигарету, и в его взгляде мелькало осуждение. – Не вам, – согласилась Пит. В ответ она приподняла бровь: она тоже умела разговаривать на этом языке. Она наклонилась, чтобы стряхнуть с сигареты пепел в пепельницу на столе доктора Голдмана, что была переполнена табаком из его трубки, а не в крошечную хрустальную, расположившуюся на ближайшем к ней столе. – Могу я задать вопрос, доктор? Как человек на самом деле заслуживает доверие? – она же не может— ей нужно, чтобы ей сначала позволили это, а уже потом они вместе узнают, сможет ли она всё сохранить. – Как я могу доказать, что способна жить в реальном мире, если никто не даёт мне и шанса? – Жизнь с сестрой это шанс, – ответил доктор Голдман. В этот момент она возненавидела его за эту маску идеальной невозмутимости: он был так спокоен, рассуждая о будущем Пит, будто это была обыкновенная рабочая задача. Она не осмеливалась сказать, как всё было на самом деле: жизнь с сестрой была ловушкой, из которой Эд никогда бы её не выпустил. Но Пит будет свободна. Так или иначе она сама отовсюду себя выпустит. – Думаю, ей стоит переехать, – сказала Хилари. Это было настолько неожиданно, что Пит уронила сигарету на колени, и вскрикнув, вскочила на ноги. Сигарета прожгла маленькую дырочку в одном из кресел доктора Голдмана прежде, чем она успела её подобрать. – Правда? – спросила она Хилари. От адреналина у неё перехватило дыхание, и она была слишком взволнована, чтобы сесть обратно. Хилари кивнула, слегка отстранённо и безучастно, но это несомненно была она, именно в этот момент, именно в этой комнате. – Если ты этого хочешь, то я буду рада, если это у тебя будет. – А ваш муж? – спросил доктор Голдман. И это было самым полезным из всего, что он когда-либо говорил. Неужели он понимал её в разы лучше, чем показывал, или даже остановившиеся часы всё равно показывали верное время дважды в день? Левый глаз Хилари дрогнул. Она зажмурилась и медленно выдохнула. – Я уверена, что он нас поддержит, – сказала она. – Тем не менее, мы лучше вернёмся домой, пока он на работе. Не стоит утруждать его подробностями. Пит была уверена, что каждый из них прекрасно понял, о чём она, но Хилари, как всегда, смогла не произнести этого вслух. Она не могла поверить, что она просто попросила, и её сестра сразу же согласилась. Она бросила взгляд на доктора Голдмана, последнюю преграду на пути к свободе. Да, у неё было пару приступов – срывы, панические атаки – но учитывая всё происходящее, учитывая, что она справлялась без успокоительных, сама – сейчас ей было лучше, чем в последние несколько лет. Конечно, все это заметили. Если Хилари позволяют оставаться с Эдом; если Эду позволяют устраивать беспредел везде, где он появляется, и ничем его не ограничивают; если всему миру можно было сойти с ума из-за бомб и одержимостью тем, кто кого взорвёт; если это было нормально, то она, естественно, была вполне в здравом уме. – Что ж, тогда решено, – произнёс доктор Голдман. Пит не была до конца уверена – как никак, она не видела его целый месяц, – но сегодня он казался чересчур убедительным. – Паула, я хочу, чтобы ты подала документы в школу медсестёр до нашей следующей встречи. Если возникнут какие-либо трудности… – Думаю, это будет вполне нормально для того, кто пробует что-то новое, – перебила его Пит, стараясь говорить спокойно. Она больше никому не позволит над собой издеваться, ни своему психиатру, ни кому-либо другому. – Но я буду рада, если вы поможете мне следить за тем, чтобы я не сбилась с пути. Он моргнул, глядя на неё из-за своих маленьких очков, все ещё похожий на сову с трубкой. Впервые он не сказал что-то умное, вроде хмм или это интересно. Вместо этого, он взял в руки трубку и немного повертел её в пальцах. (Если бы так сделала Пит, он бы назвал это нервным тиком или навязчивым поведением.) – Хорошо, Паула. Я тебе доверяю. На парковке Хилари вырвала из рук Пит ключи от машины. – Я поведу, спасибо, – язвительно сказала она, в её голос впервые за несколько недель вернулись привычные нотки. Доктор Джи позвонил в аптеку, чтобы сообщить её рецепт на лекарства, так что по дороге домой они заехали в центр города, чтобы забрать их. Убрав тёмный стеклянный пузырёк в свою сумочку, Хилари пристально посмотрела на Пит. – Лучше об этом не говорить лишний раз, – сказала она, легко и непринуждённо, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. – Я имею в виду при Эде. – Ни слова, – произнесла Пит, стараясь соответствовать будничной интонации Хилари. Её сестра взяла её руку и сжала. – Спасибо, – сказала она. – не волнуйся так за меня, хорошо? Мне станет легче, когда ты переедешь. Пит понятия не имела что отвечать. Ей и не надо было. Она разбиралась в побегах лучше, чем Гарри Гудини: она ни за что не умрёт в этой ловушке. Она выберется.

*

Пит, наверное, должна была быть в ужасе от всего этого. От долгих тихих часов, проведённых в своей спальне, от незнания, что ей теперь ждать от Эда. Запертая вдалеке от своей возлюбленной, словно принцесса в башне, с фиолетовыми лепестками синяков в форме пальцев на её худых предплечьях, и помнящая, что в соседней комнате лежит её сестра, прикованная к постели и с опустевшей утробой, Пит чувствовала себя на удивление хорошо. Даже более спокойно, потому что Эд всегда её терроризировал тем, что она не знает в чём дело, ни в чём не уверена, никогда не контролировала ситуацию и не несла ответственность за себя и своё тело. Весь год, проведённый больнице, было точно так же. Это было настоящим насилием, правда? Так что теперь, когда случилось самое худшее, и появились доказательства того ужаса, на который способен Эд – её синяки и ужасная потеря Хилари, – Пит чувствовала себя лучше. Мысли и тело пришли в гармонию. Теперь никто не сможет сказать ей, что она неправа, что она не в себе и слишком преувеличивает. На самом деле, единственное, что чувствовала Пит в долгие вечера, проведённые наедине с собой, – это боль. Физическая, неумолимая тоска, начинающаяся в том месте её тела, о существовании которого она раньше понятия не имела, которое дремало до тех пор, пока его не разбудила Пэт. В долгие золотисто-фиолетовые вечера, когда делать было нечего, Пит ложилась на кровать и исследовала неизведанные грани собственного удовольствия. Она гладила, натирала, едва касалась, проникала всё глубже и ускорялась настолько, насколько только могла. Она впервые открывала для себя ощущения влажности и растяжения, напряжения и усталости. Она бормотала что-то себе под нос, пока в её ушах гудело, словно в улье, и поворачивала голову набок, представляя, как губы Пэт скользят по её шее. Иногда финал заставал её врасплох, внезапный и такой сладкий; иногда он ускользал от неё, вынуждая тянуться к нему, задыхаясь и дрожа от усталости, пока её пальцы сморщивались от влажности всё сильнее и сильнее. Это была пытка. Это было восхитительно. Её тело словно было перезрелым фруктом под натянутой кожей, насыщенный и готовый лопнуть в любую секунду. Её нервные окончания искрились и сгорали, словно падающие звёзды. Все эти ночи, когда она пряталась в своей спальне и познавала себя всё больше, она считала дни до момента, когда сможет показать Пэт, чему научилась. Это был её якорь к самой себе, что не давало ей раствориться и уплыть, впервые делало её тело её собственным. Она кусала губы, чтобы случайно не вскрикнуть. Всё её тело плавилось, превращаясь в мёд, горячий воск и жидкое золото, во все эти вязкие липкие жидкости. Если днём она призраком бродила по дому сестры, делая домашние дела, то вечером, когда она возвращалась в свою комнату, она снова становилась собой. Своей, принадлежащей самой себе, и однажды, уже совсем скоро, и Пэт тоже. она закрывала глаза, вспоминала все диаграммы и схемы, которые показывала ей Пэт, и проводила пальцами по тем же частям своего тела. Лепестки и жемчужина: эти названия ей не нравились. Вместо них она шептала медицинские термины из диаграмм и думала обо всех тайнах, которые хранило её тело, о силе имён, которые другие люди знали, но хранили от неё в секрете – от женщин со всего мира. Став медсестрой, она узнает все секреты, обретёт эту силу и поделится ей с другими. Благодаря знаниям, её будет сложнее ранить, сложнее взять под контроль. И, о – палец проскользнул внутрь, раздвигая податливую кожу, – знания приносят удовольствие. Этого было достаточно. Впервые в своей жизни она знала, на что идёт, и этого было достаточно.

*

Сперва, от Пэт пришла записка, где было написано Первое августа. Через пару дней, несколько размытых снимков, сложенных в коктейльную салфетку со следом от помады в форме поцелуя. На фотографиях была огромная комната с высокими потолками, стеклянные окна, переливающиеся на солнце, словно хрусталь, пылинки, кружащиеся в лучах света, будто фальшивое золото, кирпичные стены и деревянный пол. На одной из фото Пэт, смеясь, оглядывается через плечо. Последнее фото было сделано не в пустой комнате, а в тёмном коридоре, заставленном зеркалами и светильниками. Лицо Пэт было серьёзным, пока другая женщина, стоящая к камере спиной – Мередит, как поняла Пит, – наносила на её веки блёстки. Её волосы были уложены волнами, чёлка спадала на лоб, а её молочно-белое декольте открывал расшитый пайетками лиф. У Пит перехватило дыхание, и на мгновение эта серебряная секунда, серебряная рябь утихла и застыла в чёрно-белом изображении. Наверное это был тот самый клуб, о котором говорила Пэт, тот клуб, который Пит обязательно должна была увидеть. Ну, она всё ещё туда хочет. Пит решила: она хочет его увидеть, и она его увидит. Если за первым августом следует будущее, то она к нему готова. У неё в запасе было несколько дней, а делать всё равно было нечего. Она начала собираться.

*

Последний раз, когда она виделась с доктором Голдманом, был одним из тех редких моментов в жизни Пит, когда она поняла, что что-то заканчивается до того, как оно уже закончилось. Это был вполне обычный “терапевтический” разговор, они с доктором Джи всё спорили о том, стоит ли ей поступать в школу медсестёр, сможет ли она в будущем справляться с реальностью, и всё в этом духе. Его бесконечные расспросы и сомнения выводили Пит из себя, и внезапно, не успев одуматься, у неё вырвалось: – А если я, например, в какой-то момент сказала бы вам, что хватит с меня мужчин— что я влюбилась в… совершенно другого человека, собираюсь исчезнуть, и никто не сможет заставить меня остановиться? Что бы вы сделали? Что бы вы должны были сделать, как профессионал? Вы могли подумать, что они поменялись ролями, и теперь Пит задаёт провокационные вопросы; но вы плохо разбираетесь в психиатрии, если думаете, что психиатра так легко озадачить. Она молча ждала, пока доктор Джи, как обычно, переведёт весь разговор на неё. Но он сделал кое-что интересное. Он откинулся на спинку стула. Его рука потянулась к кулону со Звездой Давида, висящему у него на шее – нервный тик, если она правильно понимает, что это вообще такое. Доктор Фрейд был бы в восторге от этого жеста, она была уверена. – Наверное, я бы предположил, что больше не увижу тебя, – произнёс он после долгой паузы. У Пит внутри всё сжалось, но не от неприятного предчувствия: она рисковала. Она ставила на доверие, о чём и просила во время их прошлой встречи. Она училась говорить о подобных вещах, неважно, во благо или во вред, не замыкаясь в себе, не начиная задыхаться и не теряя связи с реальностью. Он внимательно наблюдал за ней, и его взгляд был непривычно проницательным, а она сохраняла невозмутимое выражение лица, делая вид, что рассматривает заусенец. Теперь, когда она прямым текстом выдала ему свой самый страшный секрет, она держала себя в руках, будто бы мастерство владения лицевыми мышцами сможет уберечь её от очередного провала. После снова затянувшегося молчания, доктор Джи заговорил совсем не так, как обычно. Его голос звучал чуть более устало, чуть более тихо и ужасно по-человечески. – Если бы сегодня и правда была наша последняя встреча, я, наверное, подошёл бы к этому по-другому. Возможно, даже нарушил бы один из принципов нашей терапии. Я бы сказал, что многие психиатры назвали бы то, что ты описываешь, патологией, психическим расстройством, саморазрушительным поведением. Но я по-другому смотрю на феномен инверсии. Если бы я совсем забылся, поддавшись своим чувствам, я бы даже рассказал, что у меня есть сестра, которая практикует сапфистику. Хорошо, что у Пит получилось сохранить невозмутимый вид до того, как доктор Голдман разошёлся не на шутку. Рассказывая о себе, он нарушал все известные ей правила, а у неё было много приёмов и много психиатров, у которых были совершенно разные подходы к их соблюдению. – Я удивлена, что вы не попытались… переубедить её, – сказала Пит, не отрывая взгляд от ногтей. Она лишь украдкой поглядывала на него сквозь ресницы, чувствуя, как сердце в груди колотиться, словно медный колокол. Но он не смотрел на неё. Он слегка повернулся и уставился на картину между книжными полками. Он смотрел на неё, словно это было окно на улицу, а может, и в другую реальность. Доктор Голдман провёл рукой по лицу и прерывисто выдохнул. Тем же тихим мягким голосом он сказал картине: – Я бы никому не позволил это сделать. Даже если она больна, она счастлива быть такой. Для меня этого достаточно. Пит осознала, что он был прав. Это была их последняя встреча. Она была рада, что в конце всего этого – целого проекта по поддержанию психического здоровья, в ходе которого она пыталась безуспешно вылечиться или хотя бы реабилитироваться, – она могла ему доверять. И он отплатил ей тем же. Может быть, к своему следующему психиатру она будет чуть более снисходительна. А может и нет. Всё таки они были в основном мужчинами, а она только что говорила, что с ними покончено. – Спасибо вам за всё, доктор Голдман, – сказала она, в конце их встречи, уже выходя за дверь. К тому времени он, конечно, уже снова надел свою маску профессионализма. Он улыбнулся ей, и рядом с его совиными глазами появились морщинки. – Ты должна благодарить только себя, Пит. Он впервые назвал её сокращённым именем, которое она сама себе выдумала. Это дало ей почувствовать, что он на самом деле понял её и хочет, чтобы она знала, что он одобряет её счастье. Но она понимала, что об этом не стоит говорить вслух. Всё-таки он психиатр. Им нельзя давать такие лакомые кусочки. Они не умеют сдерживаться.