High Cloud Anthology

В блеске серебристой луны сны Рена преступают границы между мечтами и кошмарами. Это две нити, которые переплетаются, цепляются, рвутся, завязываются в узел… и кровоточат красным. Хун сянь, беззаботно сказал ему Цзин Юань. Красная Нить Судьбы. Хун сянь… может ли он её разрезать? Его разум предательски перенесся ко времени, когда они сидели на каменном выступе и пили вино, щеки были теплыми от опьянения и фамильярности. Пожиратель Луны так торжественно, так отстраненно цитировал отрывки стихов. Рэн тихо слушал, но ничто не могло заглушить шепот тоски, который горячо и холодно закипал в его груди. Хун сянь… может ли он её сплести? Дань Хэн сражался с блеском, который подобает Видьядхара, отголоски давно умершего Эона содержались в блестящей уравновешенности и работе ног бессмертного. Рэн отказывался признать свое восхищение тем, кого он неуклонно обучал кузнечному делу, но немногие могли отрицать то, как его взгляд задерживался, когда он и Цзин Юань подгоняли друг друга, два генерала, создающие шедевр на поле битвы, схватку, частью которой он жаждал быть. Они были мечтой, зрелищем; тем, что он не мог позволить себе пропустить. Хун сянь… может ли он покрасить ее в другой цвет? Голос Кафки был успокаивающим и добрым, когда она нашла его, проходя между расплывчатостью и сном, когда она обращалась с ним с нежностью, к которой он не привык. Она милосердно провела его через эти новые и расплывчатые фазы, что-то отличное от жестокого пронзания мечом его наставника, вонзенным глубоко в его плоть. Рэн вспомнил наконечник копья, который снова и снова пронзал его сердце, ребяческая Серебряный Волк тихо спрашивала, почему он плачет. Рассеянно он коснулся следов слез, которые жалили его кожу и жгли кончики его пальцев от осознания. Хун сянь… может ли он привязать её к кому-то другому? Ночи были тревожными, сон не давал ему покоя. Луна, которая когда-то приносила ему столько утешения, стала одинокой и дразнящей. Это было не жестокое поддразнивание, высмеивающее его издалека. Она была тоскливой и красивой, напоминая ему о том, кого он так обожал, чьей красоты он жаждал коснуться, но задавался вопросом, не осквернит ли и не запачкает ли близостьб. Рэн задавался вопросом, есть ли цена за слишком близкое знакомство с Пожирателем Луны, за то, что он сам возжелал луну. Хун сянь… Хун сянь… Хун сянь… Рэн пристально посмотрел на наруч, украшавший его предплечье, предмет, который он редко снимал. Он вызывал в нем множество разных чувств: негодование, гнев, тоску, горечь, печаль, тоску по тому, кого он больше никогда не увидит, кто предал доверие и уязвимость так ужасно, что они, словно шипы, сдавливали сердце с каждым ударом. Возможно, поэтому он так страстно жаждал смерти. Самозванец носил лицо его самого дорогого человека, а тот, кого он обожал больше всего на свете, был мертв и исчез. Кованые узы давно были разорваны, небрежно разбросаны и усыпаны, как обнаженные семена, которые вороны-падальщики грабят и роются в них из-за того, как мало их осталось. Рэн стал пугалом, насмешкой над человеком, которым он когда-то был. Генералом, оружейником, учителем, товарищем и другом… но не более. Какой смысл в жизни, если то, чем он стал, едва ли можно причислить к живым? Монстр, Безымянный… существо. Как он мог называться живым, если даже тот, кого он любил, тоже больше не был целым? Отчаяние — неподходящее имя для обозначения того застоя, в котором он пребывал. Горечь, мстительность… всё это звучало злобно и продуктивно, словно могло подтолкнуть его к одной конечной цели. Но отчаяние? Отчаяние — корни в земле, ноги — на земле. Это был отказ продолжать, полная противоположность любому, кто когда-либо осмеливался назвать себя воином. Воин сражался за свою любовь, за друзей, за семью, за свою общину… Только вот, у него их больше не было, не так ли? Стать Охотником за Стелларонами было средством достижения цели, ступенькой к освобождению, которого он так отчаянно жаждал. Кафка могла дать ему это, а затем — наконец, тогда… Возможно, он обретёт нечто большее, чем покой, спасение или умиротворение, но рай. Рэн не знал, что будет дальше для кого-то вроде него, но он надеялся, что это будет означать хвастливые соревнования в силе с Цзин Юанем, рассветы и закаты с его учениками, долгие ночи, проведенные за чтением стихов и распитием напитков под ухмыляющейся луной с Пожирателем Луны, когда активность дня давно утихла, и огни звезд с их небесных насестов сопровождали их через их мрачные, но трогательные обмены мнениями с луной. Он тосковал по прошлому, как по любовнику, ибо его любимый был мертв и исчез, и осталось только дразнящее привидение. Его отдых будет долгим и сладким. И, может быть, только может быть, те, кого он любил в прошлом, будут там, с ним. Возможно, это будет больше, чем просто загробная жизнь, воспроизводящая его самые счастливые воспоминания по очереди, а новый мир среди тех, кто разбросан по космосу, где они могли бы создать новую жизнь вместе. Мир, который не имел права на существование, который не приняла бы ни одна симуляция и не даровал бы ни один Эон по желанию одинокого, отчаявшегося человека из моря лиц, живущих по всему миру и хранящих молитвы, более достойные исполнения, чем его могли бы когда-либо стать в его самых смелых фантазиях. Рэн провел кончиками пальцев по изношенному материалу наруча, запоминая каждую царапину, вмятину и скол, как старого, знакомого друга. И, возможно, это было потому, что это было все, что у него осталось от него. От тех маленьких, крепких рук, которые держали копье, которое он кропотливо выковал. От тех холодных зеленых глаз, которые менялись оттенками серого и синего в нужном луче света или в косом свете тьмы, когда они неземным образом светились сквозь мрак. Ворота в рай, через которые он больше никогда не переступит; нетронутое воспоминание, которое состарится и угаснет со временем. Сузив глаза в недовольной гримасе, он крепко зажмурил их и молился, чтобы что-то близкое к смерти наконец забрало его.