High Cloud Anthology

«Наконец-то всё кончено». Голос Цзин Юаня после многочасовой битвы прозвучал диссонансом, перекатываясь в сознании, словно вода в сосуде, взболтанная яростным штормом. Тень Древа Амброзии этой планеты насмешливо высилась над ними; его ветви источали тихую, резонирующую жизненную материю, от которой загривок видьядхара вставал дыбом. Катастрофа, виновницей которой стала их старая соратница Цзинлю, была всеобъемлющей. Пласты льда беспорядочно выступали отовсюду, укрывая всё вокруг сияющим, леденящим опустошением. Деревья были согнуты и сломлены, люди застыли в агонии ужаса, земля была изрезана и изуродована шрамами от ударов Повелителя Молний и столкновений с ледяным вихрем Цзинлю. Это походило на бушующий океан, застывший во времени — пиррова победа, тяжким грузом легшая на плечи двух товарищей. Дань Фэн безучастно смотрел на сцену разорения; пустые, морозные ветры тоскливо выли в его волосах. Как кто-то из них мог назвать это победой? Его взгляд скользнул по рядам пораженных Марой людей, застигнутых в момент жуткой трансформации: из их тел гротескно прорастали золотые листья, навеки сохраненные холодом. Он был целителем, поклявшимся спасать жизни, а не отнимать их. И всё же в этой картине полного уничтожения он чувствовал себя обманщиком, недостойным звания Пожирателя Луны. «Ты сделал всё, что мог», — мягко утешил его подошедший сзади Цзин Юань, положив широкую, крепкую ладонь на плечо Дань Фэна. Видьядхара оглянулся на генерала, который был гораздо выше его; его брови были нахмурены от горя, которое он был слишком горд, чтобы показать. Улыбка Цзин Юаня была безрадостной, застывшей на пепельном лице, изможденном бесчисленными сражениями. Их одежды были превращены в лохмотья, испачканы пеплом, кровью и золотой ихорой пораженных Марой, словно кляксами чернил. «Всё, что мы могли… этого было недостаточно», — бесцветно пробормотал Дань Фэн. Рука Цзин Юаня казалась всё более свинцовой, пока он стоял, чувствуя, как конечности немеют от монументального веса неудачи. Если бы только они сражались как единое целое; если бы Квинтет всё еще был цел. Бай Хэн, Цзинлю… их больше нет. Рэн разбирался с последствиями Мары на другом корабле, и то, что произошло здесь, больше походило на соучастие в злодеянии, чем на спасение жизней. Внезапный крик младенца вдребезги разбил его отчаянное оцепенение. Дань Фэну потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя; сердце бешено заколотилось в груди. Цзин Юань нахмурился — он не слышал того же, что и Дань Фэн, но почувствовал, словно ледяные иглы вонзились в его плоть, когда Видьядхара резко вырвался из его рук. Генерал что-то крикнул вслед, умоляя объяснить, что случилось. Дань Фэн бросился вперед, петляя среди тел-оболочек в отчаянных поисках источника звука; визг боли сжимал его грудь, заставляя лихорадочно озираться по сторонам до головокружения. В своем стремительном беге он с силой врезался в глыбу льда, чьи грани мерцали в тусклом свете. Споткнувшись и упав в снег, он замер, парализованный увиденным. Мать и младенец сжались перед лицом минувшей атаки; рука матери была поднята в защитном жесте, пока она крепко прижимала дитя к груди. Повинуясь порыву отчаяния, Дань Фэн прижал ладонь к ледяной стене и направил свою ауру сквозь непроницаемую преграду. Его пронзило током, когда он почувствовал в ответ слабое сердцебиение ребенка. С криком Дань Фэн призвал копье и начал наносить удары по льду. Он стискивал зубы, бесполезно скалывая крохотные щепки с ледника, бесплодно пытаясь спасти дитя, пока его разум застилали горе и хаос. «Дань Фэн!» — крикнул Цзин Юань, обхватывая его за талию и силой оттаскивая от безнадежной затеи. Он хотел было отговорить его, но когда увидел, как рука Видьядхара дрожит так сильно, что тот выронил копье, и почувствовал, как его тело бьется в рыданиях в его объятиях, выражение лица Цзин Юаня стало болезненным, но понимающим. «Просто сосредоточься на манипуляции водой», — успокаивающе наставлял он. Его густой баритон мягкой вибрацией отдавался в спине Дань Фэна, заставляя целителя немного успокоиться. Цзин Юань накрыл своей ладонью гораздо более изящную руку Дань Фэна и снова прижал её к ледяной глыбе. На этот раз благодаря его твердому присутствию и руке, поддерживающей за талию, лед начал дымиться и таять — ровно настолько, чтобы не навредить младенцу. Когда лед достаточно поддался, Дань Фэн высвободился и, ступая по талой каше, отломил руку мертвой женщины так, что та повисла странно и безжизненно, освобождая запеленутый сверток. Кожа младенца была смертельно синей, но когда Дань Фэн взял его на руки, он почувствовал едва заметный трепет сердца. «Он жив, но… едва-едва. Если я ничего не предприму в ближайшее время, он…» «Он поражен Марой», — мрачно заметил Цзин Юань, хмурясь и не отрывая взгляда от пучков золотистых волос, выглядывающих из-под края одеяла. «Я спасу его!» — выкрикнул Дань Фэн, и его голос сорвался в редком порыве неприкрытых эмоций. Он резко повернулся к Цзин Юаню, его глаза блестели от слез, катящихся по щекам. «Посмотри вокруг, Цзин Юань! Мы никого не спасли! Бесчисленное множество людей погибло из-за нас! Но его… я обязан ему!» Цзин Юань в порыве нежности протянул руку, но Дань Фэн огрызнулся: «Ты тоже ему обязан. Мы не смогли помешать Цзинлю сделать это. Это наш долг!» Прижимая младенца одной рукой, Дань Фэн вытянул другую: поток энергии хлынул из его ладони, и над ней с гулом материализовалось Тайное Искусство Преобразования. Оно сияло небесно-кобальтовым светом, по форме напоминая золотую головоломку с быстро меняющимися гранями. Препятствовать умирающим войти в Залы Кармы считалось грехом, но Цзин Юань понимал, что Дань Фэна в его безутешном состоянии не остановить. Когда он установил Артефакт, его внутренние механизмы с механическим жужжанием раскрылись, словно искусственный цветок. Кобальтовое сияние расширилось, охватывая их троих; Цзин Юань вздрогнул от этого ощущения, когда барьер, исписанный древними письменами Видьядхара, закрутился лентами — это была печать, удерживающая души умерших, лишь одна из сил ларца. Сев рядом с Дань Фэном в холодный снег, генерал всё равно возвышался над ним, наблюдая за его работой. Достав нож, Дань Фэн быстро снял наруч и засучил рукав, с силой вонзив лезвие в предплечье до самой кости. Цзин Юань вздрогнул, когда Дань Фэн жестоко провернул нож сквозь ткани и мышцы. Звук всплеска крови и скрежет кости, пока Дань Фэн добывал костный мозг, вызвали у генерала неистовое желание оттащить его, прекратить это самоистязание. Но когда Видьядхара протянул крупицу костного мозга окровавленными пальцами, он бросил взгляд на Цзин Юаня, веля тому взять младенца в свои крепкие руки, в которых тот казался совсем крошечным. Изувеченная рука Дань Фэна бессильно упала, с нее стекали густые струи крови, капая и собираясь лужицей в снегу. Свободной рукой он удерживал новый медиум на весу, наполняя его исцеляющей силой. «Мне понадобится твоя кровь, Цзин Юань. Для этого исцеления нужны два живых медиума», — тихо распорядился Дань Фэн, став спокойнее, несмотря на слезы, всё еще обжигающие щеки. Цзин Юань безмолвно подчинился, зубами вскрыв рану на ладони — в этом не было нужды, но… он не мог иначе. Хотя он хранил эти чувства глубоко в сердце, он был безнадежно влюблен в этого прекрасного, но мучительно неосведомленного человека. Это был акт дикой преданности. Когда он протянул руку, и Дань Фэн осторожно взял её, золотистый взгляд генерала стал тоскливым и обожающим, хотя и был омрачен истощением и горем от произошедшего. Дань Фэн направил поток крови так, чтобы тот окутал частицы костного мозга, парящие в дюймах над угасающим младенцем. Он усердно преобразовывал их из крови и плоти в золотистую переливчатую пыльцу, которая красиво искрилась в холодном свете бесцветного заката. Собрав её в ладони, он, превозмогая боль в поврежденной руке, сформировал из неё небольшую сферу и заставил ребенка вдохнуть этот порошок. Цзин Юань с изумлением наблюдал, как младенец жадно вдыхает субстанцию. Болезненная синева исчезла, уступив место здоровому, румяному цвету лица; казалось, ребенок просто переохладился и теперь приходил в норму. «Обычно этот метод считается запретным. Он взят из “Книги Перемен” Видьядхара и был экспериментальным способом создания новых Видьядхара из тех, кто не смог успешно переродиться. Однако он был смертелен для всех, кроме детей предпубертатного возраста. Смешение нашей генетики уничтожает гены оригинальных родителей, делая его нашим, но ценой спасения его жизни и предотвращения смерти от Мары». Что-то нежное и тоскующее шевельнулось глубоко внутри Цзин Юаня. Его лицо выражало полное потрясение, когда Дань Фэн передал ему ребенка. Видьядхара сосредоточился и в мгновение ока исцелил окровавленную руку Цзин Юаня, после чего отстранился, позволяя тому держать зашевелившегося младенца. Это… был их сын? В более мирные времена Цзин Юань признавался себе, что иногда предавался мечтам о создании семьи с любимым человеком — неважно, биологически или через усыновление. Опыт общения с Цзинлю запечатлел в нем жажду быть частью семьи… но как мужчина, он перерос это в желание иметь собственный дом и кого-то, с кем можно проводить долгие ночи и дни в окружении детей. Это было желание, которое высказывали и его солдаты: люди, проведшие столько времени в боях, жаждали дома, в который можно вернуться после войны. Шло время, и в Заоблачном Квинтете эта мечта нашла того, за кого можно зацепиться, когда его чувства к человеку рядом расцвели с неистовой силой. Дань Фэн был добросердечным целителем, терпеливым наставником для маленькой Байлу, и любовь, переполнявшая Цзин Юаня, заставляла его жаждать разделить эту мечту с Видьядхара. Хотя Дань Фэн исцелил худшую часть своей раны, когда он встал, Цзин Юань заметил, что его рука всё еще остается неподвижной из-за потери костного мозга. «Теперь он наполовину Видьядхара, наполовину уроженец Сяньчжоу. Это не проявится сразу, но со временем он будет становиться всё больше и больше похожим на нас», — объяснил Дань Фэн, когда они начали пробираться сквозь обломки к звездному ялику, ждущему их в милях от поля боя. «Этот процесс будет медленным, но со временем станет заметным». Каждое слово из уст Дань Фэна казалось более жестоким, чем тот мог представить, хотя вряд ли он понимал почему. Горько-сладкая острота кольнула в груди генерала, пока Дань Фэн шел впереди. Цзин Юань был переполнен тоской от осознания того, что всё это на самом деле значит. «Он наш сын», — прямо заявил Цзин Юань, и в его голосе послышалась дрожь. «Ты говоришь мне… что дал мне ребенка? Неужели только спасение его жизни — это всё, что за этим стоит? Дань Фэн — пожалуйста, скажи мне, что я не единственный, кто видит в этом то, чем оно является на самом деле». Дань Фэн оглянулся через плечо с выражением крайнего недоумения, усугубленного крайним истощением. И если Дань Фэна это изматывало, то эмоции Цзин Юаня, напротив, вырвались из-под контроля. Если он не будет осторожен, он выпалит свои истинные чувства, несмотря на то, как ужасно это время подходит для признания в любви. Он потерял свою наставницу, кого-то монументального и почти материнского в своей жизни… и как отчаянно он хотел спасти то, что осталось. А вместо этого Дань Фэн дал ему всё, о чем он когда-либо мечтал, даже не подозревая, насколько это огромный дар. В его душе отчаянно вскипало горе от потери женщины, бывшей ему как мать, и единственное, что могло утешить его сейчас — это взять Дань Фэна в объятия и крепко держать их обоих и их сына, чтобы самому не рассыпаться на куски. Цзин Юань хотел обхватить это прекрасное лицо ладонями и восхититься новой жизнью, которую они создали; почувствовать хоть что-то, кроме полного отчаяния перед ненасытным, неостановимым врагом Альянса Сяньчжоу, который грабил всё больше и больше, отнимая и отнимая, пока не осталось почти никого. Дань Фэн бросил взгляд в сторону, а затем уставился вперед, пока они шли по мрачной, пустой тундре, созданной силами Цзинлю. «Ты прав, в этом есть нечто большее», — начал Дань Фэн, и глаза Цзин Юаня вспыхнули надеждой на взаимность, которой он так жаждал. «Этот ребенок — выживший. Он — носитель украденных надежд и мечтаний этих людей, которых мы не смогли спасти. Ради них я должен вырастить его счастливым и здоровым». Это был подобающий ответ, но настолько формальный, что Цзин Юаню захотелось что-нибудь разнести от разочарования. Он не был неверным, но ему хотелось кричать на Дань Фэна в полном отчаянии от того, насколько абсолютно непроходимым был этот прекрасный дурак. Но… сейчас было не место и не время. Не тогда, когда война всё еще бушевала, несмотря на битву, которая была едва выиграна. «Это… очень похвально с твоей стороны. Я просто надеюсь, что в этой картине найдется место и для меня, учитывая, что он и мой сын тоже», — произнес Цзин Юань с натянутым смехом, осторожно перекладывая младенца в одну руку, чтобы догнать Дань Фэна и обхватить свободной рукой стройные плечи Видьядхара, несмотря на недоуменный взгляд в ответ. «Ну же, подыграй мне немного! К тому же, весь смысл связи с нашим ребенком в том, чтобы делать это вместе. Мы теперь практически семья». Мальчик в его руках издал тихий звук, высвободив крошечные ручки из одеяла, и пара золотистых глаз — точь-в-точь как у генерала — приоткрылась. Сердце Цзин Юаня едва не пропустило удар. С любопытством Дань Фэн протянул палец, который младенец тут же схватил, радостно загулив и засунув его в рот, чтобы пососать. «Вижу, как только вернемся на корабль, его придется покормить», — сказал Дань Фэн с легкой улыбкой; из-за этого движения его тело прижалось еще плотнее к генералу, и ему пришлось ускорить шаг, чтобы не споткнуться о широкую поступь Цзин Юаня. «Да… похоже на то», — поддразнил Цзин Юань. Рука, обнимающая Дань Фэна, притянула того еще ближе, замаскировав это под помощь, чтобы тот не упал лицом в снег. Возможно, это не было точным исполнением его мечты, но со своим сыном и любимым человеком в руках — каким бы неосведомленным тот ни был — этого было достаточно, чтобы отогнать худшее из того, что еще предстояло. И боги знали, что он будет дорожить этим воспоминанием столько, сколько сможет.

***

«Генерал? Генерал! Когда мы услышали, что вы вернулись, мы пришли так быстро, как только смогли...» Цинцзу осеклась, наткнувшись на прославленного генерала, который баюкал маленького Яньцина на руках; он приложил палец к губам, призывая её к тишине. «Не так громко. Я даже не смогу описать, сколько времени мне потребовалось, чтобы уложить маленького Яня», — мягко и самодовольно улыбнулся Цзин Юань, понизив голос до шепота. Тем не менее, взгляд главного советника был неумолимо прикован к младенцу. «Как его зовут?» — тихо спросила Цинцзу, разглядывая маленького блондина, который сонно моргал, лежа на груди Цзин Юаня, уткнувшись ему в подбородок. Она убрала прядь льняных волос; Дань Фэн говорил генералу, что они стали такого оттенка из-за Мары, которую он изгнал из тела мальчика. «Это так странно. Он кажется таким знакомым, почему-то...» Несмотря на то, что у неё не было тех черт, которыми обладал Дань Фэн, она тоже была Видьядхара. У Цзин Юаня внутри всё сжалось от страха, что она может раскрыть правду о происхождении Яньцина — правду, которую, как он считал, никогда нельзя выносить на свет. Даже если Дань Фэн технически стоял на ступень ниже Старейшин, это не означало, что каждое пятно на его репутации будет так легко стерто. Лучше не будить лихо. «Это всё глаза, не так ли? Он мой сын, так что, естественно, у него мои глаза». «Мой господин, как... Когда вы успели...» — пробормотала Цинцзу в приглушенном шоке. «Я знаю, прошло несколько лет с тех пор, как вы начали кампанию против леди Цзинлю, но...» Цзин Юань лишь пожал плечами. «Как Видьядхара, вы можете этого не понимать, но... даже бессмертная жизнь не может отменить того факта, что я всё ещё мужчина. Наша война с Изобилием многое у меня отняла, и всё же — она выиграла не все битвы. Даже мои моменты слабости могут порождать жизнь». Окольный путь, чтобы скрыть и одновременно сказать правду; но это была слабость, рожденная липкой, непрекращающейся любовью. Он не стал бы преследовать Дань Фэна сквозь мокрый снег и бурю, не стал бы поддерживать его и предлагать своё тело и кровь этому человеку, если бы не любовь. Иногда он клялся, что всё ещё чувствует, как из раны на руке хлещет кровь, и это приносило ему больше покоя, чем следовало бы. Переминаясь с ноги на ногу, Цзин Юань не замечал, что погрузился в свои мысли, пока Цинцзу не хихикнула: упрямо бодрствующий Яньцин схватил её за палец, и это подействовало на него так же успокаивающе, как когда это впервые сделал Дань Фэн. Это заставило его вспомнить, каково это — когда Дань Фэн прижимается к нему, такой маленький, нежный и теплый по сравнению с его собственной мощью. Это было ощущение, по которому он всё ещё тосковал, но понимал, что никогда не обретет его вновь, если будет продолжать душить свои чувства и молчать перед Дань Фэном, как трус. Но... когда наступит подходящее время? Конфликт с наставницей обострялся с каждым днем, и момент никогда не казался подходящим. Даже если бы здесь, на месте Цинцзу, был Дань Фэн, он оправдал бы своё молчание поздним часом, стопкой ожидающих документов или вероятностью того, что его вызовут в бой в любую секунду... Оправдания, вечные оправдания. Возможно, истинная причина заключалась в том, что Видьядхара не понимали романтики так, как все остальные, и он боялся отказа. Было проще держать эту любовь взаперти в груди, где она могла расти, несмотря на то что неопределенность одновременно и питала, и сковывала её в равной мере. Лучше не знать, чем позволить отказу разрушить то, что они построили, верно? «М-м, возможно, слабость. Но из неё вышло нечто прекрасное. Каждый мужчина заслуживает семью, если он того хочет. Я просто рада видеть, что это наконец случилось с вами, мой господин». Цзин Юань тихо рассмеялся — гортанный баритон убаюкал маленького Яньцина, погружая его в страну снов. «Спасибо, Цинцзу. Я думаю, этому малышу будет спокойнее, если он будет знать, что окружен людьми, которые будут его любить и защищать, хм?» «Он для меня уже член семьи, насколько я понимаю, мой господин». Генерал тоскливо улыбнулся, глядя в огромное панорамное окно своего кабинета вдаль. «Надеюсь, и он когда-нибудь сможет это так увидеть...»