High Cloud Anthology

Зрение Дань Хэна затуманилось и поплыло, когда к нему начало возвращаться сознание. Он смутно ощущал теплые капли, которые струйками стекали по его мертвенно-бледному лицу. Его брови нахмурились, когда чувствительность вернулась к конечностям; он туманным взглядом смотрел на водянистые завитки крови, уходящие в слив в центре душевой. Белая глазурованная плитка была усеяна пятнами крови и других субстанций, которые быстро смывались, пока вода лениво била по нему сверху. Черные и бирюзовые пряди волос лежали на кафеле, а знакомые стеклянистые выросты давили на лоб, словно адская корона. Как долго он не контролировал свою форму? В панике он обратился к своему сознанию и схватился за магию Гимна Облаков и ту ненавистную силу, что билась в нем, как второе сердце. Это было похоже на погружение в самую темную впадину бездонного океана, где он едва удерживался на грани между тем, чтобы плыть или утонуть, выкачивая лишь каплю сил, чтобы вернуться в свой замаскированный человеческий облик. Волосы, скопившиеся на глянцевой плитке, исчезли, и голове стало легче, но когда он резко выпрямился, чтобы смыть остатки преследовавшего его кошмара, какой-то маленький зазубренный сферический предмет задел его ногу и откатился в сторону. Дань Хэн замер, шум падающей воды гулко отдавался в тесном пространстве. Он рискнул взглянуть вниз, и тяжелая волна отчаяния накрыла его, когда он понял, что это такое. Это было яйцо. Размером примерно с кулак и сверкающее, как необработанный кусок аметиста; золотая чешуя мерцала в тусклом свете, проникающем из-за пластиковой занавески душа. Кровь стекала с его неровных граней, и Дань Хэн почувствовал, как холодный озноб пробежал по всему позвоночнику. «Как? Этого не должно быть…» «Эй, там есть кто-нибудь? Отбой был полчаса назад!» — сообщил ему знакомый женский голос вместе со стуком костяшек пальцев по плитке. Это была Мария. Торговый представитель КММ, которая обнаружила его, когда он тайно пробрался на корабль ее клиента. Она согласилась держать его присутствие в секрете и безопасности после того, как он рассказал ей свою душераздирающую историю о преследовании мстительным убийцей, желающим его смерти. При условии, что он будет вести себя тихо и не высовываться, она помогала тайно доставать ему еду и питье и позволила остаться в неиспользуемом крыле корабля. Он мог пользоваться душем и другими удобствами только в нерабочее время, когда остальной экипаж отправлялся в свои каюты. «Дань Хэн? Ты в порядке? Ты там уже полчаса, дольше чем обычно», — настойчиво прошипела Мария, понизив голос до шепота. «Да, прости», — поспешно извинился Дань Хэн. Он схватил яйцо и спрятал его в пальто, которое ждало его сложенным на деревянной скамье снаружи душа. Он быстро вытерся полотенцем и переоделся в свою одежду. Казалось, его нервы были в огне; он чувствовал себя нескладным и нескоординированным, как жеребенок, а в глубине его внутренностей пульсировала сильная боль. Что, черт возьми, с ним произошло? «А вот и он», — тепло поприветствовала его Мария, когда Дань Хэн вышел из мужского отделения раздевалок; юноша застенчиво опустил голову. Когда ее ярко-зеленые с золотистой искрой глаза остановились на его восковой бледности, на ее лице отразилось беспокойство, и она быстро зашагала к нему. «Ты в порядке? Выглядишь неважно». Дань Хэн поджал губы, и его серо-зеленые глаза неуверенно метнулись в ее сторону. «Не знаю. Думаю, это усталость. Постоянные бега в конце концов дали о себе знать», — убедительно солгал он, хотя, возможно, это не было полной выдумкой. Он молился, чтобы она не заметила выпуклость под пальто и не стала расспрашивать дальше. Он не доверял своей способности сочинить полуправду, когда чувствовал себя настолько изможденным и разбитым после всего, что с ним приключилось. «Идем, давай заглянем в медпункт. Мед-ИИ тебя осмотрит… Тебе это точно не помешает», — мягко уговаривала Мария, беря его под руку. Копейщик был слишком изнурен, чтобы возражать, и позволил ей вести себя по зеркально гладким полам коридоров-труб. Слишком уставший, чтобы задавать ей лишние вопросы, он лишь молился, чтобы с ним всё было в порядке… несмотря на то, что случилось.

***

«Генерал!» Голос Фу Сюань вдребезги разбил мечтательную полудрему, в которую погрузился Цзин Юань. Мужчина резко заморгал и во весь рот зевнул, приветствуя разгневанную Мастера Прорицаний своей привычной сонной улыбкой. «Хм, ты не выглядишь счастливой. Я что-то не то сказал?» — поддразнивающе ответил Цзин Юань, прекрасно зная, что слушал он очень «внимательно». Точнее, совсем не слушал, пока клевал носом. У Фу Сюань были неоспоримые аргументы в пользу того, почему именно она должна стать действующим генералом, но, как показало время, ее рассуждения следовали шаблону, который ему уже не нужно было отслеживать. Они были хороши. Они были здравыми. И когда-нибудь наступит момент, когда Фу Сюань больше не придется спорить, и именно в тот день он окончательно уйдет в отставку. Но это время еще не пришло. Фу Сюань раздраженно вздохнула. «Ты как будто никогда не слушаешь. Я почти хочу, чтобы ты начал со мной спорить», — надулась прорицательница, когда Цзин Юань поднялся со своего места. Знакомая стопка документов закрыла ему вид на миниатюрную женщину. «Я слушаю, госпожа Фу. Тут не о чем беспокоиться», — небрежно отмахнулся он, принимая четкие приветствия от дневной смены стажеров Облачных Рыцарей на самом легком маршруте через Возвышающее святилище. «Думаю, сейчас я прервусь на обед, если вы меня любезно извините». Улыбка оставалась приклеенной к его лицу, пока он не вышел на открытую пристань звездных яликов снаружи Обители божественного предвидения. Порывистый ветер хлестал его по лицу, развевая длинный хвост и одежду, словно флаг. Управляющая яликом лисица приняла его любезно; Цзин Юань попросил отвезти его в Комиссию по алхимии — путешествие обещало быть коротким и беспрепятственным. «Мне не следовало этого делать». Прошло три месяца с той ночи. Три месяца после того, как он забыл о своем месте и поддался желанию — настолько старому и подавленному, что сам был в ужасе от такого вопиющего момента слабости. «Генерал». Его голос был другим. Он сам был другим. Любовь, тлевшая в сердце Цзин Юаня, вспыхнула вновь в ту ночь, когда Дань Хэн нерешительно прижался к ладони, коснувшейся его лица, и защита генерала рухнула. Он знал, что такое тактильный голод; генерал веками томился по прикосновениям запретной любви. И когда он получил в ответ хотя бы самую малость, в самом неподходящем для этого месте, самообладание дало трещину. И, возможно, всё это выглядело слишком нежно для такой обстановки. Грудь Цзин Юаня сдавило от того, в каком виде он заставал Дань Хэна во время своих визитов — в этот раз всё зашло слишком далеко. Он нашел нужный механизм, разблокировал его и бросился к юноше, подхватив того прежде, чем он рухнул на холодный каменный пол. Дань Хэн казался таким маленьким в его руках, что Цзин Юань почувствовал, как его самообладание разлетается вдребезги. То, что должно было стать лишь поддержкой, переросло в крепкое объятие; он держал Дань Хэна, пока тот просто дышал в его сильных руках, насквозь пропитанный истощением и нуждой. Цзин Юань почувствовал, как его кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул, осторожно опустил Дань Хэна на холодную землю и пообещал, что вернется. Сначала это были простые вещи: больше воды, еда и одеяла. Затем появилась нормальная койка для сна и подушки. После пришли книги. Книги обо всем на свете, что Дань Хэн только мог пожелать прочесть; он редко получал отказ, если только это не было чем-то строго запрещенным или действительно недосягаемым. Генерал никогда не мог оставаться надолго, а иногда и вовсе не мог прийти. Несмотря на его нежность и привязанность, между ними всегда сохранялась дистанция. До тех пор, пока она не исчезла. Ночь слабости. Дань Хэн столкнулся с воспоминанием о чем-то ужасном, принадлежавшем Дань Фэну. Один из приступов Драконьего бреда напугал его, привел в ужас. Цзин Юань прибыл именно в этот момент. Дань Хэну в его страхе и отчаянии нужен был кто-то реальный, в кого можно было бы вцепиться и кого можно было бы разрушить, поэтому он повалил генерала и прижал его к земле. Цзин Юаню казалось, что каждая часть его тела, чувствовавшая Дань Хэна сквозь одежду и кожу, закричала одновременно. От нужды, от желания, от слабости. Он прерывисто вздохнул, чувствуя тонкие пальцы, обвившиеся вокруг шеи; его кожа покраснела, хотя не должна была. У Дань Хэна не было причин любить его. Цзин Юань считал, что будет лучше, если его будут ненавидеть. Он был всего лишь тюремщиком с мягкой, странной привязанностью, которую Дань Хэн видел насквозь. Пальцы на его шее расслабились, скользя по горлу Цзин Юаня, к ключицам, по широкой груди, к животу и останавливаясь у пояса. Это заставило его остро, слишком отчетливо ощутить теплое, мягкое давление паха и бедер Дань Хэна на своей промежности, что вызвало резкий укол похоти. Настолько мощный, что его член налился кровью, и Дань Хэн почувствовал, как тот выгибается навстречу ему, истосковавшийся по человеку, который больше не был тем, кого генерал когда-то любил. Для Дань Хэна генерал был просто тем, кто держал его в заточении. Еще одним телом. Но это не значило, что Цзин Юань мог мечтать о том, чтобы видеть его так же. «Прости», — покаянно прохрипел Цзин Юань, сжимая руки в бессильные кулаки. Он закусил губу так сильно, что едва не пошла кровь, особенно когда Дань Хэн начал тереться о него. «Дань Хэн, что… что ты…» У Цзин Юаня отнялся язык, когда он оказался в плену этого завораживающего взгляда — бирюзы настолько яркой, что она выжигала тьму. Он не мог читать мысли Дань Хэна, но чувствовал презрение юноши. Цзин Юань был лицом тех, кто видел в нем лишь грешника. Он был среди тех, кто наказывал его за грех мертвеца. Дань Хэн годами был в ужасе и одиночестве, не зная, как справиться с кошмарами и страхами, принадлежавшими кому-то другому. Но секс приносил удовольствие. А чувствовать удовольствие было лучше, чем чувствовать боль. Это было до крайности простое вычисление, но для секса нужен был партнер. Генерал был единственным человеком на Лофу, который смотрел на грешника Дань Фэна так мягко, и Дань Хэн хотел растерзать его за это. Цзин Юань позволил бы ему. Цзин Юань, ставший грозным и беспощадным к своим врагам, таял перед человеком, ради которого он стал генералом, — любовь была так велика, что он запятнал ради нее руки в крови. И всё же, Дань Хэн мог лишь гадать, почему генерал так долго держал его в заточении. Неужели он ненавидел и любил Дань Фэна одновременно? Был ли он вынужден так поступать? Дань Хэн не знал, а может, и не хотел знать. Важно было лишь то, пойдет ли на это Цзин Юань. Поэтому Дань Хэн будет жестоким. Обладая лицом и чертами Дань Фэна, он с ненавистью смотрел на Цзин Юаня. Потому что было бы больно видеть, как когда-то нежные глаза становятся холодными и злыми. И Дань Хэн хотел, чтобы Цзин Юаню было больно. Сквозь его упрямое молчание Цзин Юань понял, что Дань Хэн хочет этого. Согласие было получено. Большие ладони поднялись, чтобы обхватить бедра Дань Хэна и замедлить эти неистовые и неумелые движения, потому что он знал, что юноша неопытен. Он хотел подарить ему нежность, заняться любовью с тем, в кого был влюблен… Дань Хэн резко прижал руки Цзин Юаня за запястья, его губы искривились в оскале. Отказ. Жестокий и холодный; лицо Дань Хэна скрылось в полосе тени, а глаза вспыхнули, словно два шара, будто в него вселился хелиоби. «Прости», — хрипло пробормотал Цзин Юань, и горячие, тяжелые слезы покатились из его глаз. «Прости». Движения Дань Хэна замедлились, и суровость его взгляда притупилась. В груди, подобно магме, густой и смолистой, вспухло надломленное, тревожное чувство. Жалкое сочувствие, которое, как он думал, никогда не возникнет к людям, державшим его в плену за решеткой. Шок наполнил его глаза, брови сошлись на переносице, когда он издал короткий, дрожащий вдох. Он не мог быть жестоким. Как бы сильно он ни хотел этого, он не мог. Он не знал, как смотреть на этого человека и ненавидеть его. Он не знал, как злиться и негодовать на единственного, кто видел в нем нечто большее, чем просто жалкого грешника. Наклонившись, он взял лицо Цзин Юаня в свои ладони и осторожно вытер слезы большими пальцами, целуя скулы, слизывая соленые дорожки с его кожи. Цзин Юань задохнулся в бредовом всхлипе, новые слезы брызнули из его глаз. Он не знал, были они от счастья или от печали, но он был совершенно раздавлен нахлынувшими чувствами. Все, кого он любил, были мертвы. Инсин, Байхэн, Цзинлю и Дань Фэн. Он так долго был брошенным и одиноким, но один из них вернулся. Цзин Юань потянулся к губам Дань Хэна, ловя ту сладкую мягкость, по которой тосковал слишком долго. Я люблю тебя, подумал он, обхватив Дань Хэна за бедра и мягко направляя его движения, тихо простонав в губы юноши, пока его член ныл и напрягался. То, как Дань Хэн терся о него, было похоже на рай; Цзин Юань едва не терял рассудок при мысли о том, что эти губы скоро сомкнутся на нем. Я люблю тебя, думал он, пока Дань Хэн терся своим возбуждением о его прикрытый одеждой, напряженный член, отчаянно жаждущий свободы. «Иди ко мне», — пробормотал он голосом, хриплым от страсти, когда Дань Хэн накрыл своим телом тело генерала. Большие ладони скользнули по изящным бедрам Видьядхара, чтобы ласкать его ягодицы, пока их рты встречались снова и снова. Он уперся ногами в твердую землю и толкнулся навстречу Дань Хэну, отчаянно нуждаясь в трении. Цзин Юань захлебнулся стоном, когда Дань Хэн расправился с ширинкой его брюк и наконец освободил его член. Он замычал, чувствуя, как эти тонкие, нежные пальцы обхватили его и начали двигаться, уже влажные от предсемени. Руки юноши были неумелыми и неуверенными, но Цзин Юань был настолько ослеплен страстью, что это не имело для него значения. Дань Хэн сделал то же самое, и Цзин Юань обхватил юношу за плечи, когда тот осторожно и в то же время стремительно опустился на член генерала, ахнув от его внушительного объема. Упершись ногами в твердую землю и тесно прижимая Видьядхара к себе, Цзин Юань занимался с ним любовью. Под натиском эмоций Дань Хэн перестал реагировать на слова, становясь каким-то неземным; проявившийся змеиный хвост обвился вокруг голени Цзин Юаня, словно якорь. Низкое рычание и шипение доносились из груди Дань Хэна; он совершенно лишился дара речи, прижав заостренные уши, пока генерал нежно поглаживал его своей большой ладонью по тонкой спине, шепча ласковые слова в своем беспамятстве. Дань Хэн не знал этого в то время, но состояние, в котором он находился, было течкой — гранью Драконьего бреда, неотъемлемой частью первобытных инстинктов, которые он обычно подавлял. Это был первый раз, когда он столкнулся с этим во взрослом возрасте. Когда-то это ничего бы не значило, но вмешательство Дань Фэна, создавшее способное к размножению перерождение, изменило и это. Цзин Юань глубоко поцеловал Дань Хэна, забывая дышать сквозь густой туман похоти. Он стонал в губы Дань Хэна, в то время как юноша продолжал хранить упрямое молчание; генерал изнывал от желания нежно раздеть их обоих догола и заниматься с ним любовью часами. Не было слов, чтобы описать, насколько табуированным было происходящее, он никогда и ни с кем другим не позволил бы себе так нарушить приличия, но… это было другое. В последний раз он видел Дань Фэна, когда тот висел в цепях: в его спину были вонзены копья, рога отсечены, а с тела медленно и мучительно сдирали чешую. Цзин Юаня отправили на фронт на триста лет, и за это время Дань Фэн окончательно поддался ранам и умер долгой, мучительной смертью. Затем прошло еще двести лет, прежде чем Цзин Юань наконец одержал победу и вернулся домой, где его ждали умирающая Мими и кто-то совершенно незнакомый на месте его любимого друга. «Дань Фэн…» Их близость оборвалась резко, словно от удара. Дань Хэн вырвался из объятий Цзин Юаня как раз в тот момент, когда мужчина уже начал поддаваться пику наслаждения. Ладони с острыми когтями уперлись в грудь Цзин Юаня, и юноша силой оттолкнул от себя генерала. Прижав уши, он забился в угол; его глаза горели диким огнем, а хвост раздраженно метался из стороны в сторону. Хотя Цзин Юань излился внутрь Дань Хэна, ему потребовалось немало времени, чтобы сесть и застегнуть брюки. Скорбно нахмурившись, он попытался протянуть к нему руку. «Прости…» — громкое, яростное шипение оборвало его на полуслове, и рука бессильно упала. На лице Цзин Юаня отразилась невыносимая сердечная боль. «Прости». Приглушенный топот отряда Облачных Рыцарей заставил его вздрогнуть. Цзин Юань понимал, что если их застанут в таком компрометирующем положении, это погубит Дань Хэна даже в большей степени, чем его самого. Пошатываясь, он поднялся на ноги. Всё еще находясь в оцепенении после оргазма, он вышел из камеры и запер световые барьеры как раз за мгновение до того, как рыцари наткнулись на Генерала-Божественного Провидца. Он придал лицу серьезное выражение и поприветствовал их — жалкая попытка скрыть болезненную тоску, разрывающую его грудь.

***

Когда Мария наткнулась на растущее яйцо, Дань Хэн солгал ей прямо в глаза, заявив, что это форма жизни, которую он нашел на черном рынке другой планеты. Какой именно — он не уточнил. К счастью, она ему поверила. Незаконная торговля различными существами, не говоря уже о представителях менее развитых цивилизаций, была проблемой, с которой КММ сталкивалась постоянно. Так что история о том, что Дань Хэн выкупил свободу маленького существа, выглядела вполне правдоподобно, учитывая его склонность к состраданию в этом полностью вымышленном рассказе. Если бы только она знала, что это яйцо — его ребенок. Однажды ночью, после тщетных попыток уснуть, Дань Хэн вздрогнул от резкого звука — что-то треснуло, будто рвущееся папье-маше. Взглянув на яйцо, которое он заботливо укутал в «гнездо» из одеял и подушек на своем футоне, он с удивлением обнаружил под простынями плачущего и размахивающего крохотными ручками младенца. Он поспешно откинул ткань и замер: при виде сына его темно-бирюзовые глаза мгновенно потеплели. Осторожно убрав осколки скорлупы и остатки околоплодной жидкости, он вытер ребенка пеленкой и завернул в чистую ткань. Однако плач не прекращался, и до Дань Хэна дошло почему. Укачивая мальчика на руках, он свободной рукой зацепил клыком мягкую кожу на запястье. Выступившую крупную каплю крови он поднес к губам младенца. Почувствовав запах меди, мальчик жадно принялся сосать кровь — он был явно изголодавшимся. Поскольку Видьядхара обычно были бесплодны и не могли вырабатывать молоко, как их млекопитающие современники на Сяньчжоу, у них были другие способы выкармливания потомства. Кровь была удобна тем, что любой Видьядхара мог без проблем выкормить младшего представителя своей расы. Судя по тому, как жадно сосал младенец, этого было достаточно. И все же, глядя на закругленные ушки ребенка, Дань Хэн в глубине души гадал: что бы он делал, если бы тот отверг кровь и потребовал чего-то другого, например, человеческого молока? Мальчик вскоре утолил жажду и загукал, прижимаясь к груди Дань Хэна. Его глаза сонно приоткрылись, и Дань Хэн застыл: их оттенок был точно таким же, как у Генерала. «Что это был за шум? И… кто ты, черт возьми, такой?» Кровь застыла в жилах Дань Хэна, когда в дверном проеме возник силуэт крупного мужчины — огромный гигант свирепо смотрел на обнаруженных безбилетников. Сознание заработало на пределе; прижав младенца к груди, он проскочил мимо офицера КММ, который что-то закричал вслед, когда Дань Хэн вылетел из крошечной кладовой, предоставленной Марией несколько недель назад. Он мчался по лабиринтам коридоров, пока не свернул за крутой угол и не нашел люк, ведущий в ангар. В нескольких отсеках замерли небольшие суда, парящие над огромными вихревыми порталами для мгновенной телепортации по галактике. Как бы он ни жалел, что не предупредил Марию и не попрощался, эти корабли были полностью укомплектованы припасами для дальних межгалактических путешествий. «Охрана, взять их!» Мальчик испуганно закричал, когда взвыли сирены, а топот гвардейцев КММ эхом разнесся по коридорам. Действуя быстро, Дань Хэн одной рукой прижал к себе сына и перемахнул через ряд заграждений, разделявших посадочные площадки, заприметив скромный корабль — кажется, самый маленький в этом флоте. Он ловко взломал систему; трап открылся с шипением гидравлики и выбросом воздуха. Заскочив на борт, он тут же нажал кнопку закрытия трапа и активировал щиты. Варп-двигатели загудели, в салоне вспыхнул свет. Используя магию Гимна Облаков, он скрыл корабль завесой невидимости. Приглушенные крики охранников его уже не волновали; он скользнул в кабину пилота, запустил автопилот и поспешно пристегнулся в кресле, прижимая сына к себе. Рывок в гиперпространство через портал был мгновенным: всё вокруг слилось в вытянутые линии звезд, пока Дань Хэн готовился к внезапной остановке. Воцарилась тишина. Было слышно лишь тиканье и писк приборов, гудение воздуха в вентиляции и мягкое дыхание сына. Дань Хэн снял заклинание невидимости и вздохнул, глядя на ребенка, который наконец-то успокоился после всей этой суматохи. «Надо бы надеть на тебя подгузник», — тихо фыркнул Дань Хэн, и сын в ответ что-то пролепетал. Зрение затуманилось. В глазах стало горячо и влажно — эти золотые глаза пронзали его сердце. Глаза мальчика… Этот золотистый, солнечный оттенок, совсем как у отца… Прижимая младенца как можно крепче, он не выдержал и разрыдался.

***

«Янь!» Дань Хэн мягко улыбнулся, когда малыш радостно ткнул пальцем в сторону маленького электрического крана, пролетавшего по воздуху. Ребенок ликующе закричал, восторженно хлопая в ладоши. Сидя рядом с отцом в кабинке столовой, он съел еще одну ложку потертого пюре из горошка и моркови — смеси, приготовленной во многом благодаря имеющемуся на борту телепорту. Поднеся ложку к губам блондина, Дань Хэн подождал, пока Янь возьмет порцию и примется задумчиво жевать. Прошло всего два месяца с тех пор, как они сбежали с корабля КММ, бесцельно путешествуя в космосе. За этот короткий срок Янь рос в шесть раз быстрее обычного человека и уже превратился в подвижного малыша. Дань Хэн предполагал, что это из-за его гибридной природы, иначе он не мог объяснить, почему рост был настолько ускоренным. «Эй, старайся не есть слишком быстро», — напомнил он мальчику с легким смешком, стирая оранжевое пятно с его губ. Им повезло. Мало того что выбранное им судно было забито запасами провизии на несколько месяцев для целого экипажа, на нем также были синтезатор и телепорт, так что он мог создавать новые продукты или покупать их — что было особенно полезно с лепечущим малышом на руках. Здесь были все удобства, проточная вода с системой фильтрации и возобновляемая энергия для работы всего оборудования. Им не нужно было останавливаться, и Дань Хэн почти не хотел этого. Он уже несколько недель не видел того человека-зверя в своих кошмарах, а количество сна, которое ему удалось наверстать, было колоссальным. Сон был настолько глубоким, что в нем практически не было сновидений. За это время он так и не придумал имя. Два месяца на борту корабля наедине с сыном — достаточно времени для дюжины экзистенциальных кризисов. Но стоило ему подумать об имени, как в голове возникал сплошной белый шум. Первым словом мальчика было восклицание «Янь!», и Дань Хэн решил, что на данный момент это подойдет. (Может быть, часть его подсознательно тревожилась и хотела знать, не пожелает ли Цзин Юань первым предложить имя?) Одним из значений «Янь» могло быть «элегантный». Дань Хэн был грамотен, но даже он мог признать, что его знание общего языка Сяньчжоу всё еще оставляло желать лучшего. Никто не утруждал себя обучением его языку, пока читали лекции о тяжком грехе его предшественника; он полагал, что они и не были обязаны. Его ненавидели. И неважно, были ли его грехи очищены со смертью Дань Фэна. Они видели в нем грешника, даже когда он был таким же маленьким, как крошка Янь. Методично и машинально он скормил Яню остатки еды, пока его мысли работали на автопилоте. Другой рукой он вывел на приборную панель голографический вид космоса, но обнаружил лишь всё тот же бесконечный звездный пейзаж, тянущийся на световые годы. Маленькая неподвижная точка на горизонте сияла ярче всех, словно полярная звезда. Он был уверен, что за ней стоит присматривать. Контейнер был утилизирован, а приборы вымыты. Подхватив Яня на руки, Дань Хэн потер глаза и подавил зевок. Его сын выглядел не лучше, уже засыпая в его объятиях. Он не утруждал себя проверкой времени, которое всё равно не имело значения в неизменной пустоте космоса. Они устали и собирались спать — всё было просто. Двери переборки с шипением распахнулись. Дань Хэн с маленьким Янем на руках сонно проследовал в жилой отсек. Из дюжины коек Дань Хэн «ограбил» большинство, забрав подушки и простыни, чтобы создать удобные постели для себя и сына. Нагнувшись, он устроил Яня на нижней полке и натянул мягкие одеяла до самых его плеч. Он провел рукой по вихрастым светлым волосам Яня, всё еще недоумевая из-за их цвета, но будучи слишком уставшим, чтобы размышлять об этом долго. Пока Янь тихо посапывал, Дань Хэн несколько минут наблюдал за ним, как и каждую ночь, опасаясь любых признаков беспокойства, которое десятилетиями преследовало его собственные сны. Только тогда он почувствовал, что может переодеться в поношенную форму КММ, которую использовал в качестве пижамы, и лечь в постель, вытянувшись на спине в ожидании сна. Бессознательное состояние темной дымкой подступало к краям его зрения. Только когда он окончательно выбился из сил, чтобы бодрствовать, он наконец погрузился в очередной глубокий и — будем надеяться — лишенный сновидений сон.