High Cloud Anthology

«Он был эгоистичным человеком». Когда его мир погрузился в нисходящую спираль беспамятства, Цзин Юань понял, что его поймали. И это была не кровать и не чьи-то добрые руки, готовые поддержать по-дружески. Его рыцари могли рассчитывать друг на друга и на него, и подобные проявления товарищества не были чем-то необычным при генерале, который хотел, чтобы все они видели друг в друге братьев по оружию. Однако это было совсем другое. Тело, на которое он навалился, было подобно океану, за которым он наблюдал так долго. Он словно стоял на краю бездны, перед которой раскинулось море — зияющее, бескрайнее, наполняющее его одновременно ужасом и восторгом. Озоновый бриз прошивал его насквозь холодом; это было место, куда он забрасывал сети и ждал, какой улов в итоге заполнит их ячейки. Так чувствовал себя гораздо более молодой человек более тысячи лет назад, когда Мятеж Пожирателя Луны был еще свежей раной и пронзал его вспышками боли и предательства, усугубленными беспрецедентными годами одиночества. Забавно, как быстро всё изменилось. План был обдуманным; его поставили в известность о Судьбе и их охоте против разорения космоса. Путь, не так уж сильно отличающийся от Охоты — войны, в которой они были готовы участвовать наряду со своей собственной борьбой. Все было подготовлено и рассчитано для противостояния Губителю. Цзин Юань просто не ожидал, как он сам столкнется с последствиями этих действий. Из всех способов умереть, которые он себе представлял, гибель при исполнении долга всегда была на первом месте. Возможно, в своих любовных грезах он думал о том, как отправится в Зал Кармы вместе с кем-то любимым. В тот последний день, когда он прожил бы так долго, как только мог, любил бы так сильно, как умел, и страдал бы так часто, как страдают долгоживущие, он оглянулся бы на свою жизнь как на наполненную счастьем, несмотря на боль, рожденную прошлым. В противном случае он думал, что может погибнуть с яньюэдао в руках. Сражаясь на поле боя, как в молодые годы, до последнего вздоха, оставаясь последним выжившим. Но даже это казалось несбыточной мечтой. Чем больше старость овладевала им, тем чаще он размышлял о том, что генералы обычно не сражаются. Они становятся мягкими и ленивыми, их ум острее, а тело — дряблым по сравнению с тем, какими они были когда-то. В те дни Генерал-Божественный Провидец страдал от скуки больше, чем от любого другого недуга, иногда терзаемый мучительными кошмарами, которые делали его ночи невыносимыми для сна, а дни — долгими и нескончаемыми. «М-м-м, кажется, до тебя начинает доходить!» «Оно… возвращается ко мне. Фрагментами, но кажется, будто я уже делал это раньше». Цзин Юань зашевелился с сонным урчанием, когда проснулся от ощущения мягких, нежных рук, массирующих его грудь. Кожа раскраснелась от удовольствия; теплая, тягучая дымка была ужасным фоном для пробуждения, ведь ему было слишком уютно от этих теплых прикосновений. Приоткрыв один глаз, Цзин Юань замер, как влюбленный школьник, увидев, что Дань Хэн усердно разминает его плоть. Ум зашел в тупик, пытаясь придумать приветствие, но ничего не шло на ум. «О, генерал, вы наконец-то проснулись? Я уже гадала, когда же вы это сделаете!» — провозгласила Байлу, в то время как Цзин Юань встретился взглядом с Дань Хэном, чьи пальцы скользнули ниже пупка. Эта невинность лишь скандально усилила румянец. Мужчина поспешно сел, но его тут же накрыла волна дурноты и головокружения. Цзин Юань тихо застонал и схватился за висок — голова раскалывалась от жара. На самом деле это было предпочтительнее унижения, которое последовало бы, если бы изголодавшееся по ласке тело не смогло отличить нового союзника от прошлой любви, по которой он тосковал и которую оплакивал с пугающей силой. «В рабочем определении этого слова — да», — пропыхтел Цзин Юань с натянутым смешком, согнувшись вдвое и молясь, чтобы это не переросло в мигрень. «Я вижу, у вас новый ученик, госпожа Байлу?» «Позволь мне». Цзин Юань резко и удивленно поднял взгляд, пойманный этими водянисто-бирюзовыми глазами: кончики пальцев Дань Хэна коснулись его лба сквозь пушистую челку, разглаживая морщинки. Генерал почувствовал себя кроликом, завороженным змеей, пока Дань Хэн напевал мучительно короткий мотив. Боль в голове унеслась прочь вместе с бризом, который казался удивительно прохладным и расслабляющим. «Магия Гимна Облаков?» — недоверчиво догадался он, гордо улыбаясь Дань Хэну. «Ты быстро учишься. Госпожа Байлу рассказывала мне достаточно об этом, но увидеть это в действии… Как великолепно». «Я… Это пустяки», — отмахнулся Дань Хэн, но слабый румянец на его щеках был неоспорим и отозвался в сердце генерала восторженным трепетом. «Возможно, вы страдаете от симптомов обезвоживания. Просто… пейте». Цзин Юань слегка отстранился, когда Дань Хэн поднес край стакана с водой к его губам, и прохладная жидкость плеснулась внутри. С лукавой ухмылкой генерал коснулся своими пальцами пальцев юноши и снова насладился тем, какую очаровательно застенчивую реакцию это вызвало. Он пил глубоко, чувствуя себя гораздо лучше после того, как утолил жажду. «Спасибо. Полагаю, я задолжал тебе уже несколько раз, раз ты продолжаешь так заботиться обо мне», — размышлял Цзин Юань, позволяя неприкрытой нежности просочиться в голос. «Может быть, даже больше, чем несколько». О, это было подло с его стороны, не так ли? Дань Хэн не был Дань Фэном. Дань Хэн был Дань Хэном. И Дань Хэн не хотел иметь ничего общего со своей прошлой жизнью, отделенной от грехов, которых он не совершал. Отрезанный от людей, которые по большей части были мертвы, искупающий грехи, с которыми ему не нужно было примиряться. Кем был Цзин Юань для Дань Хэна? Стратег внутри него обдумывал это, анализируя то, что было известно и легко различимо. Для Дань Хэна он был, возможно, одним из первых знакомых лиц, которые тот увидел после пробуждения в Доме кандалов. Человеком, который не видел и не мог видеть в нем того, кем он был на самом деле, несмотря на то, как сильно Цзин Юань заявлял о своей готовности к этому. Возможно, он был жесток, потому что не освободил его раньше, лишь наблюдая во время редких визитов до того, как было достигнуто изгнание. Подхалим, который без умолку болтал о добре и верности старой дружбе, делая при этом то, что измученный человек видел лишь как необходимый минимум. Цзин Юань томился в том, что он считал долгим и горьким одиночеством, будучи окруженным друзьями, товарищами и подчиненными, которые почитали и превозносили его дела — и это делало его бесконечно далеким от них, как световые годы между луной и солнцем. Но Дань Хэн? Он переродился в то же самое чувство, и Цзин Юань считал, что не имеет права на одиночество, когда его жизнь была мирной, стабильной и предсказуемой. Над его жизнью не стоял тенью Блэйд из прошлого, преследующий его по всей известной галактике. Восторг Цзин Юаня был прерван, когда Дань Хэн встал и напряженно зашагал к кухонному уголку — роскоши, которую генерал установил из-за огромного количества мяса, поглощаемого его любимыми львами на протяжении многих лет. Его сердце екнуло при виде домашнего хаоса: посуда и кухонная утварь были разбросаны среди множества ингредиентов на кухне, где не гремели посудой уже десятилетиями. Возможно, сердце заставило биться чаще то смятение, та нежная поспешность человека, отчаянно пытающегося обогнать время, установленное их собственными тревожными прихотями. Это было похоже на то, как если бы ты зашел на кухню ресторана в час пик — и всё это ради одного человека. Цзин Юань тяжело сглотнул, когда Дань Хэн положил порцию дымящегося риса к аппетитному карри с говядиной и овощами; желудок сжался от сильного голода, который могла понять только Байлу. Голода, который был направлен не только на еду. «Сначала восстановите силы. Вам не следует так много говорить», — суетливо отчитал его Дань Хэн с мягким упреком. Он поставил еду на деревянный поднос перед генералом и подал палочки, нахмурив брови от беспокойства. Цзин Юань хотел утонуть в этом взгляде. «Ну, если ты настаиваешь…» — Цзин Юань усмехнулся с притворной неохотой, пробуя кусочек. Настоящий взрыв вкуса на языке и в горле: он медленно жевал и глотал, осознавая не только пикантность блюда. Он и впрямь был «прожорливым генералом», не так ли? Каждый кусочек казался заменой чего-то, чего он не мог получить. Человек перед ним вызывал у него невыносимый голод, несмотря на знание, что этот юноша не существует для того, чтобы быть чьей-то заменой. Но то, как Дань Хэн поймал его и защитил, разожгло жажду большего. Дань Хэн суетился над ним, как нежная наседка; он пробился сквозь вековые барьеры, взял его нежные уязвимости и сохранил их в тепле и безопасности. Это пробудило старые, заброшенные желания, о получении которых генерал уже и не мечтал… лишь для того, чтобы быть захлестнутым нежностью, которой он жадно хотел всё больше и больше. Он поглотил всё до последней крошки к радости Байлу, в то время как Дань Хэн немедленно забрал тарелку и ушел на кухню мыть её. Неужели Дань Хэн действительно не понимал, насколько это было упоительно? Возможно, это тело всё еще ныло от боли после ранения, из-за чего он был в бреду в своем изнуренном состоянии, но для него это было панацеей. Притворяться, будто они влюблены и… «Уф», — тихо застонал Цзин Юань, качая головой. «Вам, вероятно, не стоило есть так быстро. Вам не плохо?» — мягко пожурила его Байлу, запрыгивая на кровать; её фиолетовый хвост покачивался для равновесия. Звяканье посуды говорило о том, что Дань Хэн спешит убрать беспорядок, который сам же и устроил, — и это заставляло генерала тосковать по его присутствию еще сильнее. «Нет, дело не в этом. Думаю, я просто всё еще устал, вот и всё. Я удовлетворил все свои потребности, ну или… большинство из них». Брови Байлу в замешательстве поползли вверх, когда его взгляд задержался на Дань Хэне. Она проследила за его глазами, расслабилась, но в ней проснулось любопытство. Не желая неловкого разговора, он быстро добавил: «Что ты думаешь о нем? О Дань Хэне». Байлу уселась, обвив себя хвостом, и беспокойно заерзала. «Старейшины никогда толком не упоминали, что он сделал», — начала она, но в испуге поправилась. «Я имею в виду — что сделал Дань Фэн! Простите…» «Я бы не стал слишком беспокоиться. Я тоже совершаю эту ошибку, но я учусь. Так что ты говорила?» — мягко успокоил девочку Цзин Юань, и она неуверенно кивнула. «Просто… что я должна думать?» — продолжила Байлу затихающим тоном. «Дань Фэн сделал много хорошего для Лофу и для Видьядхара, но под конец, в Мятеже… Он ведь доставил мне много проблем, верно? Если бы не он, я, вероятно, не была бы действующей старейшиной и не имела бы этой проблемы с заклятием преобразования, которая у меня есть». Цзин Юань виновато замолчал, так как была невысказанная часть, которую нужно было озвучить, особенно учитывая, что он подружился с Байлу довольно давно. «Ты… заслуживаешь знать правду», — медленно начал Цзин Юань, вздыхая. «Я отчасти несу ответственность за твое нынешнее состояние. Я вмешался в исполнение смертного приговора Дань Фэну и вступил в сговор с Видьядхара, чтобы смягчить наказание, чтобы его реинкарнация стала перерождением через линьку. Если бы я знал, что это причинит тебе столько хлопот, я… мне очень жаль. Искренне». Байлу во все глаза смотрела, как он излагает правду, обнимая свой хвост, как ребенок; на её маленьком личике медленно проступала обида. Эта боль отступила после его извинений, и она изо всех сил старалась сдержать чувства. Хотя видеть это было больно, Цзин Юань приготовился к её реакции. «Спасибо, что… сказали мне правду, генерал», — медленно пробормотала Байлу, вставая; выражение её лица ожесточилось. «Мне нужно вернуться в Комиссию по алхимии. Я оставлю вас на попечение Дань Хэна». Хотя её закрытая реакция задела его, он напомнил себе о том, какой она была еще зеленой и юной. Байлу нужно было переварить сказанное и сделать собственные выводы о нем и Дань Фэне. Ей как его подруге нужно было личное пространство. Для долгоживущих это время будет дольше, чем может представить человек, будь то ребенок или взрослый. Байлу поклонилась, вышла из спальни и спустилась по лестнице; стук её маленьких шагов затих, пока совсем не исчез. Глаза Цзин Юаня скользнули к спине Дань Хэна. Звук моющейся посуды притих — Дань Хэн понял, что она ушла, и продолжил, делая вид, будто не подслушивал. «Как думаешь, я правильно поступил?» — подумал он вслух, заметив, как вздрогнул Видьядхара. Его глаза устало прикрылись, он поник. «…Я не знаю», — честно ответил Дань Хэн после долгой, многозначительной паузы. Он закончил с последней тарелкой и поставил её поверх остальных. «Я недостаточно хорошо её знаю, чтобы судить». «Дань Фэн знал её», — констатировал Цзин Юань. Дань Хэн оглянулся, и на его лице отразился шок. «Две инкарнации назад именно она вырастила его в Сихай, родном мире Видьядхара». «Дань Фэн…» — начал Дань Хэн, затем отвернулся, чтобы вытереть руки. «Я не он. Вы надеялись, что мы возродим ту связь?» «М-м…» — неопределенно отозвался Цзин Юань, потирая затылок, пойманный с поличным. «Я не собираюсь просить тебя повторять прошлое. Когда я сказал, что ты будешь свободен от тени Дань Фэна, я говорил серьезно. Я никогда не нарушаю свое слово без веских причин». «Вы имели в виду», — резко поправил Дань Хэн, «что последствия грехов Дань Фэна будут искуплены. Политически я буду помилован и смогу свободно разгуливать по Лофу без его пятна, порочащего меня. Что я закончу платить за его преступления, но вы… Генерал, буду откровенен: я вам не верю. Вы называете меня Дань Хэном, уверяете, что видите во мне меня, но я сомневаюсь, что стереть его тень так просто». Резкость в голосе Дань Хэна ужалила его, это был заслуженный сарказм. Как странно, что технически они знакомы совсем недолго, но Дань Хэн с детской легкостью разрушил его притворство. Цзин Юань откинулся на мягкое изголовье кровати, шумно вздохнув и обнажив годы усталости, которую он умело скрывал от других, будь то его ученик или верховная провидица. По правде говоря, он был слишком измотан для этой перепалки, но, как и Байлу, Дань Хэн заслуживал только неприкрытой правды. «Иногда я забываю, как ты тоже молод», — тоскливо вздохнул Цзин Юань, но когда Дань Хэн скрестил руки на груди, он понял, что не может рассуждать об этом как старик, коим он являлся. «По совести? Я не знаю. Мне кажется, я так и не смог оплакать Дань Фэна. Всё произошло слишком быстро: я отчаянно пытался смягчить последствия его действий, одновременно справляясь с отголосками Мятежа и восстания Шуху… У меня не было времени на скорбь, не говоря уже о том, чтобы осознать, что он действительно ушел. Я увидел тебя, изгнал тебя — и на этом всё. Я даже не знал твоего нового имени…» Дань Хэн сжал челюсти, но его суровость была лишь хрупким фасадом. «Достаточно, генерал», — сказал он пренебрежительно, но уже не так холодно. «По сути, вы так и не попрощались. Вот в чем суть». Цзин Юань почувствовал редкое негодование в груди, горячее давление от неспособности больше поддерживать свой дипломатичный и приветливый образ. Не тогда, когда Дань Хэн носил лицо человека, который вызывал в нем столько противоречивых эмоций, который принес столько бед и предал всё, что они знали, по причинам, за которые он даже не мог ненавидеть прежнего Верховного старейшину. Резко выпрямившись и отбросив простыни, он рванулся к Дань Хэну с искаженным лицом, схватил Видьядхара за стройные плечи и слегка встряхнул его, выкрикивая: «Я был влюблен в него!» Последовавшая за этим тишина была оглушительной, но Цзин Юань не позволил ей затянуться. «Да, Дань Хэн, я не попрощался! Как ты можешь судить так просто, если тебя там не было?! Всё, что случилось, было беспрецедентно, а Дань Фэн… люди гибли! Инсин, Байхэн, безумие моего мастера — я потерял всё! Ты даже представить себе не можешь тот груз последствий, который мне пришлось нести в одиночку! Я знаю, что ты страдал, но как я мог сделать такую простую вещь, как оплакивание, когда мой мир рушился?!» Лицо Дань Хэна стало непроницаемым, когда горячие слезы брызнули из его глаз. Он ссутулился, голова опустилась, зубы застучали — его накрыла новая волна отчаяния. Цзин Юань привлек Дань Хэна в сокрушительное объятие, словно Видьядхара был единственным, что удерживало его от падения. Он знал, что в его возрасте опасно давать волю таким негативным эмоциям, но разве не хуже держать их в себе так долго? Дань Хэн казался таким теплым и надежным в его руках, словно это было прощание, которое он хотел даровать века назад. Но это было невозможно. Дань Фэн был под слишком строгим надзором, а восстание требовало от генерала слишком многого. Всхлип сотряс его широкую фигуру, руки сжались сильнее. «Генерал!» — прошипел Дань Хэн, отталкивая высокого мужчину; его глаза пылали. Он часто задышал, стиснув челюсти. «Я не понимаю…? Я родился в тюрьме, искупая чужие грехи! Я не видел дневного света, пока у вас было более чем достаточно времени на скорбь, на оплакивание! Достаточно времени, чтобы восстановить свою жизнь, пока я был в бегах! Я просто… я убегал от того человека, не зная ни дня покоя! А вы — знали! И всё же вы используете меня, чтобы унять горе, к которому я не имею отношения!» Руки Цзин Юаня оставались раскрытыми, пока он не осознал, что делает, и не опустил их. Хотя слезы всё еще текли, рыдания прекратились. «Нет… ты прав. Прости, Дань Хэн. Я вел себя не как обычно», — оцепенело извинился Цзин Юань, автоматически улыбаясь, словно ауруматон, запрограммированный на это. «Должно быть, я измотан, хах». Стены снова были возведены, и чувство глубокого сожаления мучительно нахлынуло на него. Как это было жалко — так полностью открыться единственному лицу, перед которым он чувствовал, что может это сделать, лишь для того, чтобы этот человек оказался всего лишь тенью мужчины, в которого он влюбился давным-давно. Но Дань Хэн был прав. Он не имел никакого права эгоистично использовать другого как сосуд для своего горя, когда Дань Хэн был отдельной личностью и прожил тяжелую жизнь. По сравнению с этим жизнь, которая была достаточно стабильной, чтобы быть невыносимо скучной, была благословением. Его любили на Лофу как мудрого и выдержанного лидера, он был окружен людьми, которых мог назвать друзьями и семьей. Яньцин, Фу Сюань, Юйкун, новые лица, такие как Тинъюнь, Сушан, Байлу; не говоря уже о персонале Обители Божественного Провидения, Облачных Рыцарях и многих других. Дань Хэн тем временем едва начал находить убежище в своей обретенной семье, оторванной от прошлого. Он всё еще помнил воссоединение Дань Хэна с его друзьями и то, как искренне он хотел их спасти. Как в Павильоне Драконьего ливня он увидел трио людей, которые любили и принимали Дань Хэна, а не ненавистного бунтаря из ушедшей эпохи, которая больше не принадлежала ему. Как бы он хотел быть этим человеком для Дань Хэна… Но он потерял этот шанс, связанный долгом, от которого его не освободят до последнего вздоха. «Вам нужно вернуться в кровать. Мы останемся здесь, пока кризис со Стеллароном не будет разрешен, а я знаю, что не могу свободно разгуливать по Лофу», — заключил Дань Хэн, скрестив руки. Его беспокойство было ощутимым, пока генерал удрученно плелся обратно к кровати. «…Вы любили Дань Фэна», — произнес юноша, когда Цзин Юань устроился под простынями с усталым вздохом. Его руки были скрещены на груди, вид был встревоженным. «Полагаю, я выразился предельно ясно, не так ли?» — возразил Цзин Юань с горьким смешком, не в силах сдержать эту свою сторону. «Пока не ложись окончательно. Есть кое-что, что мне нужно увидеть», — сообщил Дань Хэн, и, вопреки самому себе, Цзин Юань был слишком ослеплен любовью, чтобы отказать ему. Он приподнялся на локтях, заинтригованный тем, как Дань Хэн подошел к кровати, сел в изголовье и заставил его лечь головой на свои блаженно теплые колени. Цзин Юань вздохнул, когда те же самые пальцы начали прочесывать его волосы; веки затрепетали, а в груди затеплилось смятенное тепло. «Ты ведь понимаешь, что сейчас делаешь, и всё же…» — произнес Цзин Юань с беспомощным урчанием, потянувшись за этими нежными ласками. «Дань Хэн, ты самый жестокий человек из всех, кого я встречал». Не раздумывая, он властно взял одну из рук Дань Хэна и прижал ладонь к своей щеке, совершенно успокоенный этим контактом. Око за око, не так ли? «Я просто… мне нужно кое-что увидеть», — выдавил Дань Хэн, возмущенно краснея. Тем не менее он не сделал попытки вырвать руку. «Увидеть что именно? Скажи мне: я сказал, что любил твою прошлую жизнь, и вот ты здесь, позволяешь мне лежать у тебя на коленях, словно мы любовники. Я хочу понять, о чем ты думаешь, Дань Хэн», — властно потребовал он; его золотые глаза, теплые и в то же время твердые как кремень, впились в лицо, склонившееся над ним. «Он — Дань Фэн — что-то чувствовал к вам. Я уверен в этом», — парировал Дань Хэн, неуютно поежившись под тяжестью генерала. «Дань Фэн, Дань Фэн — а как же отделение себя от него? Ну, допустим, он что-то чувствовал ко мне… И что с того? Он мертв, Дань Хэн. Я должен двигаться дальше, но почему ты не можешь?» — безжалостно наседал Цзин Юань, несмотря на очевидный дискомфорт Дань Хэна. «В твоих действиях нет логики!» Высвободившись из-под Цзин Юаня, юноша прижал старшего к подушке. Цзин Юань мрачно рассмеялся; его золотые глаза вызывающе сияли в тени Дань Хэна, нависшего над ним подобно солнечному затмению. «Я не знаю! Я… я не могу разобрать, где кончается он и начинаюсь я! Я не знаю!» — крикнул Дань Хэн, но Цзин Юань даже не вздрогнул. Губы Цзин Юаня безрадостно изогнулись. Он поднял руку и провел большим пальцем по нижней губе Дань Хэна, задержавшись, чтобы ладонью обхватить его щеку. «Ты так прекрасен. Прямо как луна», — прошептал Цзин Юань, поймав взгляд Дань Хэна, который отвел глаза, дрожа над ним. Юноша нырнул к нему, нацелившись на поцелуй, но замер в сантиметрах от его губ. Цзин Юань пьяняще усмехнулся; воздух между ними стал горячим и удушливым. «Вы меня путаете», — ответил Дань Хэн с дрожью в голосе. «Это… всё это. Я не…» Дань Хэн убрал руку, на которую опирался справа от Цзин Юаня, и коснулся щеки генерала, ведя пальцами к волевому квадрату его челюсти. Он выдохнул, и Цзин Юань почти почувствовал вкус его дыхания. «Дань Хэн», — прохрипел Цзин Юань (возбуждение между ними было мучительным), «сделай что-нибудь. Мне всё равно что. Но перестань быть так чертовски жесток ко мне». «Жесток?» — повторил Дань Хэн, произнося это прямо в губы Цзин Юаня. «Да», — простонал Цзин Юань, коснувшись языком нижней губы юноши — всего лишь капля росы, которая едва ли могла утолить вековую засуху. Дань Хэн неуверенно провел рукой по груди Цзин Юаня. Его неопытность была мучительно очевидна для генерала, но она будоражила, заставляя гадать, станет ли он для юноши первым. Тонкие пальцы проскользнули под простыни, которые упали чуть выше пояса брюк Цзин Юаня, проходя по дорожке волос от пупка к нежной коже паха. «Черт…» — простонал Цзин Юань, когда юноша обхватил его достоинство ладонью и начал играть им, смазка покрыла руку Дань Хэна. Он поглаживал и сжимал наливающийся орган, лаская заброшенный ствол, который слишком долго не знал таких прикосновений. Генерал подался бедрами навстречу руке Дань Хэна, а тот глупо сжимал его член, пока старший в него втирался. Дань Хэн наблюдал за движениями Цзин Юаня с ярким румянцем, завороженный тем, как простыни подпрыгивают над растущим бугром. Румянец густо окрасил кончики его ушей, которые заметно поникли. Дань Хэн вздрогнул, почувствовав властное прикосновение руки Цзин Юаня к затылку; его глаза расширились, пока старший вовлекал его в страстный поцелуй. От неожиданности он выпустил член Цзин Юаня из рук. В горле Дань Хэна застрял приглушенный звук, пока они целовались; Цзин Юань проник за его клыки, гортанно мурлыча от ощущений. В перерывах между поцелуями Дань Хэн судорожно хватал ртом воздух; их языки сплетались, и разница в опыте была разительной, хотя это ничуть не уменьшало возбуждения генерала. Однако, как вскоре предстояло узнать Дань Хэну, дышать в схватке со страстью этого человека было бесполезно. Сердце юноши колотилось в горле, голова кружилась. Когда Цзин Юань наконец отстранился, старший мужчина довольно хмыкнул, видя этот затуманенный взгляд в глазах Дань Хэна — это было бесконечно далеко от его отстраненности всего пару минут назад. Честно говоря, Цзин Юаню потребовались все остатки самообладания, чтобы не подмять Дань Хэна под себя и не задушить в своей накопившейся страсти. «Я…» — робко начал Дань Хэн, нахмурив брови. Его румянец разрушил всякую надежду на хладнокровие. Цзин Юань подался вперед и с сочным звуком приник к шее Дань Хэна, чувствуя губами трепет его пульса. «Ну как? Хочешь продолжить?» — хрипло подначил Цзин Юань, осыпая поцелуями нежную челюсть Дань Хэна. Те же три слова вертелись на языке Дань Хэна, но мысли в голове так перепутались после захватывающего дух поцелуя, что нить рассуждений оборвалась. Ласково фыркнув, Цзин Юань взял руку Дань Хэна и снова засунул её под простыни, позволяя пальцам коснуться своего напряженного, сочащегося органа. «Я…» — громко сглотнул Дань Хэн, отводя взгляд, и нерешительно возобновил движения. Он неуклюже поглаживал и сжимал член Цзин Юаня, и эта неловкость лишь еще больше умиляла генерала. Говорить было слишком унизительно, и Цзин Юань чувствовал, что юноша, скорее всего, просто хочет поскорее закончить. «В следующий раз будет иначе», — надеялся он. Вспышка похоти пронзила его после особенно удачного движения, заставив Цзин Юаня содрогнуться всем телом. Дань Хэн испугался за него. «Генерал, вы в порядке?» — встревоженно спросил он, снова замирая, от чего Цзин Юань разочарованно вздохнул. «Тише», — пожурил Цзин Юань, снова потянувшись за поцелуем и толкаясь бедрами в руку Дань Хэна, требуя продолжения. Тот снова поймал ритм, оставаясь таким же сдержанным, как и всегда. Собственные соки уменьшали трение, пока генерал втирался в хватку юноши, задыхаясь от нахлынувшего оргазма, который был куда мощнее всех тех раз, когда он ласкал себя сам. Цзин Юань откинулся на подушки, пережидая отголоски разрядки; перед глазами всё побелело. Дань Хэн покраснел, когда мужчина излился ему в руку — жемчужная теплая субстанция покрыла ладонь. Его глаза закатились, он пытался вжаться в руку Дань Хэна как можно сильнее, пока юноша, не выдержав, не бросился к раковине, как испуганный олень, чтобы смыть с себя семя генерала. Старший мужчина недовольно хмыкнул из-за преждевременного завершения последействия оргазма. Цзин Юань взял всё в свои руки и ласкал себя, пока член не стал слишком чувствительным для прикосновений, понимая, что было бы куда лучше, если бы Дань Хэн довел его до конца сам. Цзин Юань перевернулся на бок, подперев голову рукой и с нежностью и забавлением наблюдая за Дань Хэном. «Мы должны были…? Мне не следовало этого делать», — горячо засуетился Дань Хэн, качая головой; пряди шелковистых темно-бирюзовых волос качались вместе с ним. «Ты так это видишь?» — осторожно спросил Цзин Юань, понимая, что поддразнивание сейчас не лучший путь. «Это… ничего не прояснило. Это не запутало меня еще больше. Это просто — случилось», — раздраженно ответил Дань Хэн, и Цзин Юань снова лег на спину. «Что бы там ни было, ни разу я не подумал о Дань Фэне», — заметил Цзин Юань с ироничной усмешкой. «Я думал только о том, какой ты милый. Только ты, Дань Хэн. Никто другой». Дань Хэн подошел к кровати и навис над ним, всё еще скрестив руки на груди. «Только я», — медленно повторил он, пристально вглядываясь в Цзин Юаня своими неземными глазами. «Не он». «Только ты», — промурлыкал Цзин Юань, и Видьядхара опустил руки. Его взгляд упал, он снова сел у постели генерала и затих. «Я не знаю, что всё это значит», — признался Дань Хэн, глядя в огромное панорамное окно, за которым в небе плыл бесконечный поток транспорта. «И я не знаю, смогу ли я бегать вечно. Я не хочу иметь ничего общего с тем грешником, и всё же…» Он вздохнул, прикусив нижнюю губу. «Я должен понять его, чтобы двигаться дальше в своей жизни». Цзин Юань согласно кивнул. Как бы ни было печально осознавать, что его предшественник ушел навсегда, он находил утешение в мысли, что Дань Хэн может открыться ему как человеку, способному дать ценные ответы, и не только. «Можем ли мы начать с того, чтобы стать друзьями?» — спросил Цзин Юань с манящей улыбкой. Эоны знают, как сильно он этого жаждал. «Я хочу видеть в тебе тебя, Дань Хэн. Многое изменилось со времен моих беззаботных дней, и ты прав — сейчас очень спокойно. Я старик, живущий мирной жизнью, насколько это возможно, но… никогда не поздно пробовать что-то новое, встречать новых людей. И я рад, что встретил тебя». «…Думаю, мне бы этого хотелось», — ответил Дань Хэн с ответной невольной улыбкой. «Хотя вы сейчас не в той форме, чтобы много активничать». «О, так ты называешь меня старым!» — притворно возмутился Цзин Юань с сердечным смехом. «Ах, до чего дошел мир — я уже не могу требовать уважения к себе?» Видьядхара замер, и Цзин Юань задумчиво нахмурился, взяв руку Дань Хэна в свою. Он смотрел на юношу медовым взглядом, полным закатного золота, мягким, как масло. «Будет ли дружба легкой, если вы любили Дань Фэна?» Улыбка Цзин Юаня наполнилась ностальгией и меланхолией; он издал звук, средний между смешком и усталым вздохом. «Нет, пожалуй, нет. Но он ушел. Есть вещи, которые мне нужно сделать, прежде чем я смогу полностью двигаться дальше, концы, которые нужно связать… но ты увидишь. Мы с тобой в этом похожи. Мы оба хотим оставить прошлое позади». «Может быть, не забыть его окончательно», — добавил Дань Хэн, позволяя их пальцам робко переплестись. Цзин Юань так и сиял от этой близости. «Извлечь из него урок — несомненно», — согласился Цзин Юань и, не размыкая пальцев, поднес тыльную сторону руки Дань Хэна к своим губам, почтительно целуя её. Дань Хэн сдался с тихим звуком согласия, фыркнув. «Думаю, я тоже смогу это сделать».