Уметь видеть монстров

Квартира встретила Минхо тишиной, включённым светом на кухне и уснувшим на диване Уджином. Сняв куртку и стараясь нешумно поставить берцы, он отправился на кухню. Повсюду стояли знаки неудавшегося примирения: уже высохшая посуда у раковины, небольшие пиалы с едой, прикрытые полотенцем, остывшие и поникшие хризантемы на подоконнике. Минхо подошёл к ним, закрыл форточку, из которой поддувал осенний ветер, и вдохнул увядший аромат. Ему было жаль эти беззащитные цветы. Их принесли на праздник, но они очень быстро умирали в одиночестве квартиры: вода ни разу не менялась, а холодный ветер только ускорил их увядание. Минхо собрал опавшие лепестки и осторожно, стараясь не задеть ещё державшиеся, положил их обратно в вазу. Он хотел хоть так продлить их неминуемую смерть, но картина стала ещё печальнее: потрёпанные цветки выглядели ещё более жалко и одиноко. Вздохнув, он сел за стол, достал телефон и покрутил его в руке, вспоминая слова Банчана. Ничего не случилось, а позвонить хотелось нестерпимо. Всё же поставив телефон на вибрацию, он убрал его в карман джинсов. Подумал, что ему повезло — Уджин уснул, не дождавшись его. Иначе не миновать бы вопросов, почему он не в рабочей форме, а в повседневной. Возможно, началась бы ссора. Минхо убрал полотенце, посмотрел на варёный рис и застывшее блюдо, напоминающее японский удон, и понял, что не голоден. Не торопясь, он убрал еду в холодильник, расставил сухую посуду и снова подошёл к хризантемам. Завтра он всё-таки спросит у Уджина, почему цветов именно четыре. Выключив свет, Минхо переоделся в простые домашние шорты и футболку. Пижамы у него не было. Хотя ему и нравились всякие милые вещи, мягкие со смешными рисунками, но после того как Уджин, хоть и в шутку, сказал об «играющем в одном месте детстве», Минхо решил «повзрослеть». Уже засыпая, он вспомнил, что не выключил рабочий будильник, но телефон лежал в кармане джинс, а вставать уже не хотелось. Было решено оставить всё как есть — он и без будильника вставал рано. Сжавшись в комочек, даже находясь на кровати один, он подвинулся ближе к своему краю — так было спокойнее.

-//-

Проснулся он ещё до будильника, но не потому что было пора, а от давящей тяжести на животе. Сонно моргая, он обнаружил на себе руку Уджина. Тот, видимо, променяв неудобный диван, пришёл в их кровать, и уже во сне, положил на него руку. Без лишних движений, Минхо аккуратно убрал её и встал. Найдя телефон, проверив время, он выключил будильник и вышел из комнаты, захватив с собой вчерашние вещи. Приняв быстрый душ и одевшись, он зашёл на кухню, где за столом, только проснувшись, сидел сонный и недовольный ранним подъёмом Уджин. — Мин, ты издеваешься? Суббота же, — цокнул он сонно. — Я пытался потише, но, видимо, не вышло, — сказал Минхо, включая чайник и снова подходя к хризантемам. — Извини. — Ладно, не важно, — отмахнулся Уджин. — Раз уж проснулись, какие планы на сегодня? — Он обернулся к Минхо, наблюдая, как тот поднимает редкие опавшие лепестки и сыплет их обратно. — Мин, они ж уже всё, выкини, — равнодушно бросил Уджин. Минхо лишь вздохнул, понимая и принимая правоту: он взял вазу, понёс к раковине, достал мусорный пакет, оттряхнул цветы от воды и, сминая, засунул в пакет. — Почему четыре? — всё же спросил он. — Чего четыре? — Хризантемы. Их было четыре. — Ну, у нас же годовщина — четыре года, — недоумённо ответил Уджин. — Но ведь чётное число не дарят, — Минхо облокотился о шкафчик с раковиной. — Пфф, да ладно тебе, — фыркнул Уджин, — веришь во всякий бред. — Думаю, тут дело не в вере, а в элементарных традициях, — голос Минхо похолодел. — Ой, знаешь, это бред, а не правило! Я подарил букет цветов, твоих любимых, между прочим, закрывая глаза на то, что ты вообще мне ничего не подарил! — Уджин сложил руки на груди, зеркаля его позу. — Я не собираюсь с тобой спорить в начале седьмого утра, — устало ответил Минхо, не сдвигаясь с места. — Просто хотел сказать, что это неприятно — получать чётное количество цветов. — Тебе не угодишь! Мне вот неприятно, что поцеловать меня нормально не можешь! — Уджин вспыхнул, с раздражением размыкая замок из рук на груди. — «Не могу» и «не хочу» — разные вещи, — сразу же ответил Минхо, чувствуя нарастающее раздражение — и своё, и чужое. — Всё, закрыли тему. Он вышел из кухни. — Что значит «не хочу»? У тебя что, месячные? Не будь как девчонка! — донёсся ему вслед голос Уджина, сопровождаемый скрипом отодвигаемого стула и топотом. Минхо начинал злиться — и на Уджина, который будто нарочно продолжал конфликт, и на себя, ведь по сути он его и начал. — Я сказал, закрыли тему, — уже в гостиной обернулся он на Уджина. — Минхо-я, — это звучало так фальшиво сейчас, — у тебя всё так просто: обиделся на что-то, ходишь как неприкаянный и ведёшь себя как ребёнок-подросток, — Уджин тыкал пальцем в воздухе в его сторону. — Я думал, мы нормально поговорим, а ты снова убегаешь и закрываешься! — Я закрываю тему, потому что она бессмысленна, — твёрдо ответил Минхо, — и я прошу прекрати необоснованные нападки. — Ого, даже так! Знаешь, Мин, ты, по-моему, наш дом со своей работой путаешь, — Уджин сильнее разозлился. — Командовать будешь у себя в участке, не здесь! Между ними повисла тяжёлая, накалённая тишина. Минхо молча ушёл в спальню и лёг, прижавшись к самому краю. Он решил проспать все выходные, лишь бы ни с кем не разговаривать больше.

-//-

Казалось, он провалился в пустоту, решив всё проспать… Но ближе к трём часам дня его выдернул из забытья голос Уджина. Тот робко улыбался, извинялся за утреннее поведение, не преминув добавить, что и Минхо вёл себя не лучше, сунул в руки опешившему Минхо кружку с кофе и быстро тараторил про «лучшие выходные», которые сделают их самыми счастливыми людьми на планете. Облокотившись на стену, всё ещё сидя в кровати, Минхо бездумно пил совершенно невкусную жижу, которую Уджин гордо именовал кофе. Он наблюдал, как тот радостно изливает свой великий план, и морщился от головной боли, неизбежной после стольких часов сна. Минхо чувствовал себя разбитым, но кивал на каждый бред Уджина: они пойдут в их любимый парк, накупят уличной еды, посидят в кафе, а перед сном посмотрят фильм. Он кивал и думал, что этот парк никогда не был его любимым, у него от уличной еды начиналась изжога, в кафе он не хотел, а вместо фильма включил бы мультфильм. Он молча, вяло надел ту же серую, уже помятую рубашку и джинсы, не заботясь о виде. Но перед выходом Уджин подошёл к нему и бережно застегнул все верхние пуговицы, улыбаясь так приторно, что у Минхо, в дополнение ко всему, добавилось чувство тошноты. Непонятно только, от плотно прилегающего воротника или улыбки. Они ходили по парку — кормили уток. Минхо почти не говорил, за него говорил неумолкающий Уджин. Они купили уличную еду неподалёку, и Минхо, не доев свою порцию, положил её в пакет и незаметно выбросил, пока Уджин, набив рот, восхвалял её божественный вкус. Буквально через несколько минут в горле Минхо появилось лёгкое жжение, и начал болеть живот. Уджин, не замечая чуть сгорбившегося парня, завёл его в кафе, где Минхо просто пил воду, пытаясь потушить жжение и запить боль. Уджин же наконец перестал вспоминать «былые деньки» и вообще говорил всё реже. Практически в полном молчании они наконец добрались домой. Голова раскалывалась, ноги гудели, горло всё ещё жгло, и тошнота не проходила, хоть живот и перестал болеть. Всё же сев на диван и, недолго думая, выбрав фильм (как потом понял Минхо — американскую комедию), над которой Уджин то и дело громко хохотал, заставляя Минхо морщиться от звука, они наконец легли спать. — Даже не поцелуешь перед сном? — игриво прозвучало в темноте. Не услышав ответа, Уджин продолжил: — Хорошо сегодня погуляли, да? Надо так почаще. «Я больше не выдержу», — подумал Минхо, так ничего и не ответив, и желая, чтобы завтрашнее воскресенье прошло быстрее, чем этот «чудесный» день.

-//-

— Мин, да что не так? — воскликнул Уджин на следующее утро, отбрасывая полотенце прямо на пол. Проводив его падение отсутствующим взглядом, Минхо перевёл взгляд на Уджина. Тот стоял, почти нависая над сидящим Минхо, нервно раздувая ноздри, с непроизвольно сжатым кулаком. Вся картина была до боли знакомой и угрожающей. Но был нюанс — воздух вокруг не отравлял едкий запах соджу: Уджин был трезв. — Что ты имеешь в виду? — не меняясь в лице и перекинув ногу на ногу, спросил Минхо. — А ты сам не понимаешь? Ты ведёшь себя как козёл! — выпалил Уджин, сжимая кулак уже на другой руке. — И как же я себя веду? — как можно спокойнее спросил Минхо, глядя прямо в глаза, в которых постепенно таяло терпение и стирался контроль. Он знал и чувствовал, что ходит по краю, но ему было уже всё равно. — Ты ведёшь себя как сука, которой не додали! — зло рявкнул Уджин. — Сука, значит, — ухмыльнулся Минхо. — Не знал, что у тебя такое мнение обо мне. — Да что с тобой? Я не понимаю, чего ты добиваешься? — Уджин воспринял его ухмылку как вызов. — Я уже ничего не добиваюсь. Ты уже всё сам сделал, — ухмыляясь ещё шире, ответил Минхо, видя, как начинает трястись рука Уджина. «Ну, давай. Сделай это. Поставь точку. Добей меня», — просил про себя Минхо, ухмыляясь так, что сводило скулы. — Я сделал?! — закричал Уджин, словно не в себе. — Сделал что? Захотел провести с тобой нормальные выходные, просто заботясь и любя?! — Да. Перед этим вколотив свою любовь мне в рёбра, не забыв оставить грязные напоминания, — Минхо вёл шеей, чуть расслабляя воротник рубашки, из-под которого проступали синие следы. Взгляд Уджина на секунду опустился на синяки, стремительно сменился — от злого к жалостливому, а затем к невменяемому. Уджин с размаху ударил его по щеке раскрытой ладонью. Просто пощёчина, но такой силы, что Минхо рухнул со стула. Не дав опомниться, Уджин уже тянул его за воротник рубашки вверх. Минхо застыл в неестественной позе, чувствуя онемение щеки, головокружение, накатывающую панику и дыхание Уджина прямо у своего лица. — Ты, сука, не смей так со мной разговаривать и смотреть! — рявкнул побагровевший Уджин, брызгая слюной. — Сиди тут, подумай над своим уёбищным поведением и приползи просить прощения, как я люблю! Понял?! — Он отшвырнул Минхо, резко выпрямился и вышел, хлопнув дверью. Ещё не до конца придя в себя, Минхо, услышав, как захлопнулась дверь спальни, аккуратно поднялся и быстро двинулся к выходу. Надел берцы, даже не застёгивая, схватил куртку и выбежал из квартиры, услышав, как пружинит кровать — Уджин, видимо, вскочил, услышав его. Но Минхо не собирался опускаться ещё ниже. Он быстро вышел, нащупывая в кармане куртки ключи, и нашёл ключ от машины. Минхо будто чувствовал дыхание Уджина в затылок, понимая: обернись сейчас — и его уничтожат. Сев в машину и не заботясь о непрогретом двигателе, он резко тронулся с парковки и выехал на главную дорогу. Он ехал бездумно, просто следуя знакам, и остановился у моста на Ёнсан-тэгё. Вид на реку Хан был прекрасен. Он стоял, облокотившись на перила, всматривался в воду, но не видел её, снова и снова прокручивая в голове сегодняшнюю сцену. Захотелось курить. Из дурных привычек у Минхо было лишь чрезмерное потребление кофеина. Курить он пробовал ещё в академии — не его. Но не сегодня. Он остановил проходившего мимо пожилого человека, попросил сигарету. Его цепкий взгляд даже сейчас легко выхватил курильщика. Тот без слов достал сигарету, косясь на красную щёку и растрёпанные волосы Минхо, молча прикурил и ушёл под звуки глухого кашля. Скурив сигарету до конца и кинув бычок в воду, он достал телефон и, помедлив пару минут, гипнотизируя номер Банчана, нажал на кнопку вызова. — Минхо-я? — почти сразу ответил обеспокоенный голос Чана. — М-м, да, привет, Чан, — Минхо улыбнулся в трубку, чувствуя, как от этого жеста лопнула засохшая губа. — Не отвлекаю? — Нет, конечно нет! — поспешно ответил Чан, уловив извиняющиеся нотки. — Всё хорошо? — Я, в общем… — Минхо запнулся, проводя свободной рукой по волосам. — Гуляю, — не найдя лучших слов, сказал он. — Где? Я подъеду, — тут же отозвался Чан, и на фоне послышалось шуршание куртки. Минхо с облегчением тихо выдохнул. — Ёнсан-тэгё. С южной стороны. — Хорошо. Буду через минут 20. — Жду, — ответил Минхо и убрал почти разрядившийся телефон в карман. — Я никуда не тороплюсь, — произнёс он вслух, глядя на воду.

-//-

— Жду, — услышал Банчан, уже натягивая куртку. Он не стал бы врать себе — он ждал этого звонка и одновременно боялся его. Быстро обув берцы, он захлопнул дверь квартиры и автоматическому ключу завёл машину. Он жил на первом этаже нового, но ещё не до конца заселенного дома. Быстро дойдя до машины и сев за руль, он начал маршрут, прикидывая, как доехать быстрее. Было всего четыре часа дня, в воскресенье дороги не были загружены, а светофоры, казалось, сегодня были на его стороне — лишь один раз пришлось остановиться на оранжевый. Пока он ехал, то и дело заставлял себя не думать о причинах, следствиях и возможных последствиях. Он просто знал: сейчас он нужен Минхо. Всё остальное не имело значения. Вместо обещанных двадцати минут он добрался за двенадцать, притормозив рядом с машиной Минхо. Вдалеке, на мосту, он увидел одинокую сгорбленную фигуру. — Привет, — сказал Банчан, подходя ближе и пряча руки в карманы куртки. Здесь было ветрено, и поздняя осень не собиралась делиться теплом. — Привет, — чуть повернув к нему голову, откликнулся Минхо, не отрывая взгляда от реки. — Красиво здесь. — Да. Только холодно. Не замёрз? — Наверное, — прозвучал неуверенный ответ рядом. Банчан уловил резкий запах табака, но не стал спрашивать. Он обратил внимание на руки Минхо, вцепившиеся в перила, — они были не просто бледными, а почти прозрачными от холода. И он увидел, что на Минхо та же рубашка и джинсы, что была в пятницу. — Хочешь кофе? — осторожно предложил Чан. — В кофейнях он не такой, как в участке, — задумчиво ответил Минхо. — У меня дома есть такой же, — сказал Чан. Минхо снова чуть обернулся, приподняв бровь с немым вопросом. — Ты же чай пьёшь. — Да. Но когда Хёнджин дарил мне банку кофе, он ещё не знал этой особенности, — Чан мягко улыбнулся. — А… — Минхо на секунду задумался. — Да, хорошо. Я не против кофе. Он развернулся и пошёл к своей машине, движения его были скованными и механическими. Чан, не отставая, шёл следом и видел, как сильно дрожит его рука, когда тот попытался открыть дверь. — Поедем на моей. А то в потоке друг друга потеряем, — предложил Чан. — Хорошо, — Минхо тут же согласился и поднял голову, встретившись с ним взглядом. Чану потребовалось немалое усилие, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Теперь он видел его полностью: одна щека была белой, как снег, другая — пунцово-алой, губы сухие, потрескавшиеся, с запёкшейся кровью в уголке, а глаза — бесконечно уставшие. Банчан направился к своей машине, краем глаза отмечая медленные, неуверенные движения Минхо. Таким — сломленным и потерянным — он его ещё не видел. Пока они ехали, Чану, словно назло, вспоминались откровения Чанбина об Уджине — человеке, который, судя по всему, и довёл Минхо до этого состояния. Он сжал руль, мысленно дав себе слово: с завтрашнего дня он начнёт копаться в прошлом этого Уджина. И он был уверен, что чистого там найдётся мало.