я лягу вместе с тобой

Напряжение между ними все нарастало. За последнюю неделю они ни разу не говорили между собой, не читали вместе, вечера проходили без глупых шуток Есенина за кружкой горячего для Есенина и холодного для мерзляка чая. Есенин снова начал напиваться: каждый день — завтрак, обед, ужин — алкоголь. Алкоголь не помогал, но давал хотя бы на время забыться, а потом он отключался. Снова те же кошмары, тот сон повторялся снова и снова: каждый день ему снилось одиночество, смерть, кровь, кровь повсюду, на нем, на стенах, на его теле, его руках. Он чувствовал её везде, чужую кровь вперемешку со своей. Засыпать было страшно, но в то же время это было так нужно ему, его организму, а под алкоголем только спать и хотелось, хотелось уйти от реальности, но она преследовала его везде, она приходит к нему во снах, не даёт покоя. Новых убийств в доме не было, отчего Есенину было легче. Прошло два месяца, может, мерзнущий не представляет никакой опасности для людей, он может контролировать себя, свой голод и никого не трогать. Только эти мысли успокаивали мужчину, давали хоть какую-то надежду. Смотреть на него было больно: тот за все время с дивана ни разу не вставал, лишь сидел, подтянув ноги к груди и утыкаясь в них носом. Очередная бутылка пива заполнила его желудок. Есенин не помнил, какая эта по счету. Он не ел, не пил воду, в которой нуждался его организм, только алкоголь. На утро голова раскалывалась просто невыносимо, было так плохо, но Есенин продолжал делать себе только хуже, алкоголь не покидал его ни на секунду. Рассудок затуманился, клонило в сон. Заходя в комнату, мужчина наткнулся взглядом на Евгения. Действительно ли его зовут так? Евгений сейчас мертв, остался лишь мерзнущий, лишенный эмоций, чувств, от него остался только труп. Хотелось узнать побольше о его прошлом, больше о нем, помочь узнать, что такое тепло, но остается лишь наблюдать со стороны, надеяться на лучшее, винить себя за слабость, за то, что подвергает других опасности, винить себя за все. Конец света близок, нет смысла надеяться на лучшее, но Есенин надеется, старается верить. Холодно скоро будет и Есенину, пустота будет поглощать его, рушить жизнь, надежды. Есенин медленно подошел к мерзнущему и сел рядом. Спать сегодня мужчина не собирался: слишком устал от этих снов. Они делали ему слишком больно, не давали провести и дня, не думая об этом. Каждый раз ему вспоминался домовладелец. Что, если сон реален? Что, если все старания хозяина напрасны? Есенин все испортит, уничтожит все, что было создано хозяином. Не останется ничего: ни людей, ни дома, ни воспоминаний. И не останется ничего от Есенина, от его человечности. Мужчина сел рядом с мерзнущим, скрещивая руки на груди и устремляя свой взгляд в стену, куда-то дальше нее, сквозь нее. Рядом с ним было холоднее, чем где-либо, а до самого мерзнущего и дотронуться было страшно. — Чай будешь? — Прочистив горло кашлем, первым начал разговор Есенин, но ответа не последовало и через минуту, и через пять. Есенин не считал, но кажется, они довольно долго просидели так, в молчании. Неужели мерзнущий обиделся на него? Но ему ли сейчас обижаться? Какой в этом смысл? Мерзнущему нет до этого дела, он лишен чувств, лишен эмоций, и этого не изменить. Наверное, скоро он и вовсе позабудет обо всем. Все изменится: домовладелец будет мертв, неизвестно, сделает он это сам или это сделает кто-то другой, ужасный человек, что не выдержал, не смог противостоять ужасающей, поглощающей его тени, слабый, трус. Мерзнущий не будет убивать сам, он заставит сделать это Есенина. Мужчина был уверен в этом, пытался избавиться от этих мыслей, но каждый раз он возвращался к ним, неосознанно убеждал себя, что сон — это правда, это будущее, его будущее. Каждый раз, мысленно давая себе пощечину, чтобы не уснуть, Есенин резко встал с дивана, некоторое время ходя по комнате взад-вперед и так по кругу, пока вновь не плюхнулся на диван рядом с Есениным, с тяжелым, усталым вздохом, сгорбился, пятерней сжимая и оттягивая волосы. Не спать, не спать, не спать! Все что угодно, только бы не возвращаться к этому проклятому сну, к своему будущему, которое Есенин себе накрутил. Во всяком случае, мужчина надеялся, что лишь надумал это. Оставалось лишь надеяться, но какой смысл? Эти мысли не оставят его, наверное, до самой смерти. Есенин не сомневался, что смерть его наступит скоро. Она будет долгой, мучительной, страшной. Будет холодно. Холод будет исходить отовсюду. Этот холод будет принадлежать мерзнущему. Все связано именно с ним, и это ужасно, это невозможно, все сводит с ума. Если Есенин умрет, он сделает это раньше всех в этом доме. Он не выдержит всего этого, он не такой, как домовладелец, и никогда с ним не сравнится. С каждым днем Есенину становилось все холоднее. Куда бы он ни пошел, ему было холодно. Страшная жара больше не мешала ему. Есенин совсем не соображал. Больше не было привычной ему жары, его стал преследовать холод. А присутствие мерзнущего делало из комнаты холодную зимнюю улицу со снегом, заставляло каждый раз обхватывать себя руками, пытаясь чуть согреться. Это пугало Есенина больше, чем что-либо, ведь во сне ему тоже было холодно. Было слишком холодно, чтобы описать это словами. Он не понимал своих чувств, своих реальных чувств, не понимал ничего. Страх туманил разум. Каждый раз, проходя по коридору дома мимо других комнат, где раньше сидели люди, была лишь пустота и кровь на стенах, везде. — Я собираюсь п-показать тебе к-кое-что завтра. Мне к-кажется, то, что я тебе пок-кажу, и есть прич-чина моего х-холода, моей п-пустоты. Из размышлений Есенина выбил тихий, неуверенный и дрожащий голос парня, заставляя того напрячься и сжать вспотевшие от тревоги ладони, а по спине пробежался холодный пот, щекоча кожу. Мужчина нервно перевел взгляд со стены на мерзнущего, заставляя того сжаться сильнее под его взглядом, и, не дожидаясь ответа Есенина, он продолжил: — Об-бычно это заканчивалось п-плохо, но в этот р-раз все должно б-быть иначе. — Мерзляк нервно теребил кровавыми пальцами края своей куртки, не осмеливаясь поднять взгляд на мужчину. — Ты уверен? — Все, что смог вымолвить мужчина, хмуря брови. Казалось, что все вело к этому сну, каждое действие, каждое слово — все указывало на сон. Есенину не сбежать от него, он будет преследовать его, будет с ним всегда и везде: и во сне, и вне сна, будет возвышаться над ним темной пугающей тенью, заставит. Есенину придется послушать его, совершить непоправимое — убить невинных людей в этом доме, запятнать свои руки кровью. Есенин постоянно чувствовал металический вкус крови на языке, алкоголь не мог перебить его, даже сейчас он был с ним. Стоило Есенину на секунды прикрыть глаза, открывать он их не решался, знал, что увидит этот сон: мерзнущего не будет рядом, он покинет его, в доме не будет никого, кровь, запах крови, металический привкус на языке, чужой страх, смешанный с его собственным, боль, пустота, холод. Эти чувства не оставят его, никогда, до самой смерти. — В этот р-раз все б-будет по друг-гому.