Лучше спросите Фэйбелл

      Галерея над главным холлом, глянцевый мраморный парапет и уходящая ввысь балконная колонна. У Фэйбелл в руках кружка, на боковинке которой бирюзово поблёскивает маленькая согревающая руна, а от горячего кофе поднимается вверх маленькими клубами пар. Усевшись спиной к колонне, она стирает руну, давая кофе немного остыть, и пространно думает о том, что конечно парапет будет бликовать — столько задниц его постоянно полируют, сидя на краю и смотря вниз.       А вид с галереи и правда отличный — на весь холл, в котором с утра уже развели бурную деятельность отвратительно бодрые принцессы. Ладно, нет, Брайер, пришедшая с тусовки в середине ночи и сейчас клевавшая носом над каким-то списком, бесила не так, но вот все остальные!..       За громким сюрпанием Фэйбелл почти не замечает чужих лёгких шагов.       — Утра, злыдня, — хрипло здоровается Дачесс, садясь напротив. На ней не безупречное платье, а крупный вязаный свитер и лосины, в руках тоже кружка, но с чаем, и только волосы идеально расчёсаны, даже если просто распущены, а не присобраны в причёску. В общем, утро лебеди сложилось не так уж скверно, как могло бы; хоть кому-то повезло.       Сама Фэйбелл выглядела вполне себе прилично тоже, но это если её вблизи не рассматривать. Осенняя ветровка, накинутая больше для уюта, чем для тепла, тоже лосины (да, они с птицей на одной распродаже затаривались) и привычно собранная в хвост мочалка на голове. Выдавали «бурную ночь» только синяки под глазами и расфокусированный взгляд — а всё потому, что грёбаное заклинание аж целых четыре часа не получалось!       На чужое приветствие Фэйбелл отвечает запоздалым кивком и снова сюрпает из кружки. Кофе понемногу начал остывать.       — А чего они там такое делают? — спрашивает Дачесс, косясь вниз, на стоящие в холле столики, застеленные розовыми скатёрками.       — День, мать его, влюблённых, — цедит Фэйбелл, подгибая под себя ногу. — Носятся, как угорелые, с этими записочками… Сначала эта хрень, потом День Верных сердец ещё будет — столько праздников про сердце и ни одного про мозги!       — Ворчишь, как старая бабка, — Дачесс дуется, рассматривая чужую возню с каким-то подозрительным любопытством. — Это всё потому, что тебе любовных записочек никто не пишет.       — Ой, а сама-то? Стерва пернатая.       Обменявшись любезностями, умолкли. А смотреть за принцессочьей кутерьмой и правда было… не увлекательно, конечно, но такой же эффект, какой имеет на котов неторопливое плавание домашних рыб в пузатых аквариумах. Вроде бы, ничего интересного, но наблюдаешь, вникаешь и даже как будто чувствуешь себя частью процесса. Кстати, побыть частью какой-нибудь беготни Фэйбелл бы сейчас не отказалась — у неё до сих пор перед глазами мельтешили зачитанные почти до дыр строки из фолианта, так бы хоть голова другим забилась и отвлеклась.       Но их с Дачесс — разумеется, они же две злодейки! — никто никуда не звал. Хотя Фэйбелл вполне могла бы вместо уснувшей таки Брайер сидеть и сторожить большую, снова розовую коробку, куда все записочки полагалось класть. С другой стороны… да, ни одна из них не будет написана на её имя — вроде бы, чёрт с ним, не очень-то и нужно, но всё равно где-то в глубине души обидно.       — Ужасная традиция, — продолжает она не менее недовольно. — Столько бумаги переводят вместо того, чтобы научиться говорить словами через рот.       — Мне тоже не нравится, — Дачесс перекидывает волосы с плеча за спину. — Лицемерный фарс — все и так знают, кто к кому неровно дышит, зачем всё это вытаскивать на поверхность?       — Ничего ты не знаешь, Дачесс Свон. Надо же откуда-то новые сплетни брать.       — Да уже столько раз это обсуждали, что надоело.       Не клеился разговор, да и не очень-то хотелось. Фэйбелл предпочла бы ещё часа три проспать, но с вечера будильник не отключила, потому теперь сидела тут, гундося и кряхтя на весь белый свет. Дачесс выглядела нахохленной и встрёпанной тоже, и это грело душу, пусть даже слабее крепкого кофе.       Из соседнего коридорчика, выходившего в эту галерею, выскочила красная тень — Дачесс спиной сидела, не увидела, а вот Фэйбелл внимание обратила. Но Хоппер заметил их тоже — напугался, резко подобрался, надул щёки, непроизвольно квакая, и так же быстро ускакал обратно.       «Беги, лягух, беги, — подумала Фэйбелл ему вдогонку, — авось успеешь записку написать, пока твоя красотка дрыхнет».       И вот его-то присутствие на удобном балкончике над холлом вполне объяснимо — пришёл полюбоваться, как дама сердца за столиком задремала, — а Фэйбелл тут что делает? Себе же душу травит?..       — Ой, да к чёрту! — бряцает, вставая.       — Куда это ты? — ехидничает Дачесс. — Уже придумала, как им гадить будешь? А меня позвать не хочешь?       — Ещё я об эту бредятину руки не марала! — кофе в кружке остыл настолько, что Фэйбелл может допить его одним глотком. — Сами облажаются. Или ты поможешь — я в тебя верю.

***

      Успешно прошорохавшись по замку ещё часа два, Фэйбелл всё-таки смогла, вернувшись к себе, обратно уснуть и проснуться ближе к вечеру даже немного посвежевшей. С разницей только в том, что если утром было относительно тихо, ибо все нормальные люди спали, то к вечеру у них наоборот повылезали шила во всех местах. Короче, в коридор она решила не соваться, вместо этого закрывшись в комнате и снова укопавшись в колдовство. Вчера (точнее, уже сегодня к рассвету ближе) она эти препротивнейшие чары добила, но успех надо было закрепить.       Время никто не засекал, но по ощущениям прошло часа минимум три. Снова побившись над элементом, который всё время косил, Фэйбелл смогла-таки его окончательно выправить и довести заклинание если не до высшего пилотажа, то хотя бы до приличного уровня, с которым точно в грязь лицом не ударит. А потом ей постучали в окно — замковая фея, крошка в зеленоватом свечении, у которой в маленьких ладошках было бумажное, опять розовое сердечко.       — Ты ко мне?.. — Фэйбелл удивлённо подняла бровь. — Там на лестнице в курилке окно открыто, лети туда, оттуда к коридору ближе.       Открывать вслед за окном ещё и дверь, чтобы пропустить фею, она не очень-то хотела, даже если где-то внутри клокотала давно забытая фейская солидарность — Торны от таких вот малюток ушли всё же слишком далеко. Но, как оказалось, маленькому существу нужно было не через Фэйбелл, а именно что к ней самой — стоило только впустить её в форточку, как она шмыгнула, кинула бумажки (их оказалось две) прямо на раскрытую книгу, и улетела назад, даже не обернувшись.       — Вот те раз! — недоумённо выдала Фэйбелл, поглядывая то вслед фее, то на записки. Вертелись в голове, конечно, конструкции и чуть менее приличные, но в этот раз она решила повести себя культурно.       Взятых в руки записок и правда было две, обе на одинаковых сердечках из плотной розовой бумаги, сложенной пополам. На внешней стороне писалось имя получателя, а внутри — всё то, что отправитель хотел сообщить. Открывать сложенные сердечки Фэйбелл не спешила — вначале проверила, не заколдованы ли они на какую-нибудь пакость (хотя кроме неё заколдовывать их было некому — Рэйвен не стала бы из принципа, а у Фарры сил не хватит). И нет, не зачарованы. Ладно, теперь можно и посмотреть.       Подписи «кому», выведенные белыми чернилами, были разными, но обе очевидно про неё — «Тёмной Фее» и «Фэйби-бэйби», — и по последней она даже угадать могла, кто именно так бумажное сердечко подписал.       — Вот же гад! — помянула воробья добрым словом, но всё равно улыбнулась, пока записку от Спэрроу открывала.       «Ты — самая крутая фея и самая боевая моя подруга! Никогда не унывай, верь в себя и помни, что я люблю тебя всей своей широкой душой!» — гласила надпись на одной стороне сердечка, а на второй (Фэйбелл закатила глаза) Спэрроу написал промокод, по которому открывался доступ к пред-релизной версии их нового альбома.       — Ну ты будешь не ты, если без рекламы! — подумала вслух, широко улыбаясь.       От Спэрроу было ожидаемо — душа у него и правда широкая, дружеского тепла и дружеской же доброты у него на многих хватает. Представилось, как он стоял над этим бедным розовым столом и угловатым почерком царапал в целой куче записок пожелания — пусть по паре слов, но для каждого свои. Улыбка Фэйблл окрасилась в ехидные тона, но ей всё равно было приятно, даже если она у Спэрроу лишь одна подруга из многих.       Вторая записка оказалась более сдержанной, подписанной формально и как будто даже с издёвкой, но тонкий витиеватый почерк показался Фэйбелл знакомым. Раскрывая это сердце, она не особенно строила прогнозов, что именно в нём прочтёт, но заранее подумала, что если внутри окажется какая-то гадость, то злосчастную бумажонку она напросто сожжёт прямо в ладони.       Но вышло совсем иначе.       «Ты делаешь вид, что ты вредная колючая сволочь, и напарываться на твои шипы бывает действительно больно», — гласила первая половина послания, продолжаясь во второй: «но я-то знаю, что сердце у тебя доброе и добраться до него могут только самые достойные». Конец оказался на оборотной стороне — почерку не хватало места: «И я люблю тебя вместе со всеми твоими острыми углами. Ты у нас такая одна. Твоя Д.С».       Прочитав, Фэйбелл медленно уронила руку на стол и глубоко вдохнула, собираясь с чувствами. Несколько фигурных строчек заставили что-то внутри неё дрогнуть и встрепенуться, как тревожатся распуганные детьми маленькие птички. Кончики пальцев похолодели, сердце (уже не розовое, а красное от крови) зачастило в груди. Дачесс вряд ли особенно старалась, выводя эти слова тонкой ручкой, в своей излюбленной манере съязвила и намекнула, что Фэйбелл злюка (как будто она сама нет!), но эффект это дало какой-то совсем уж Тёмной Фее неприличествующий.       Переждав этот всплеск, Фэйбелл заколдовала обе записки на долговечность, чтобы не помялись и не порвались. Закрыла книгу, сдвинула в сторону недописанный конспект и весь раскиданный по столу магический скарб. Сцапала бумажные сердечки и убрала их в тайник. И только потом подошла к двери, прислушиваясь к коридору за ней — можно выходить или подождать немного?       Ей страшно хотелось обнять и до хруста костей стиснуть Дачесс — та ужасно не любила, когда её трогают, вот пусть и терпит, раз уж через все колючки к темнофейскому сердцу прокралась. А потом можно будет ухватить лебедь под острый локоток и утащить за собой к банде Спэрроу, чтобы повисеть у него на плечах и послушать вживую, что они там за пару месяцев своих завываний в хижине наваяли.       И да, конечно, им обоим сказать, что она их тоже любит и ценит — не почерком на цветной картоночке, а словами через рот.       В коридоре было тихо и как будто даже никого — все, поди, засели по норкам в ожидании, когда же замковые феи долетят с посланиями и для них. Так даже лучше — никто не заметит, как фея тёмная крадётся притихшими коридорами к тем, ради кого все свои острые шипы можно забыть в комнате. К тем, кто у неё, как оказалось, есть.