‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

       Вскоре наступило лето и Дадли уже успел превратить его в хаос: новейшая видеокамера отправилась на свалку, самолёт с дистанционным управлением украшал ветви старого дуба, а первая же поездка на гоночном велосипеде завершилась тем, что он снёс с ног и без того хрупкую миссис Фигг, которая снова оказалась в постели, на этот раз с сотрясением.        Хейзер проснулась от странного, но уже знакомого и привычного ощущения. Тысячи невидимых раскалённых игл впивались в её ноги от бёдер до щиколоток, заставляя мышцы непроизвольно подрагивать. Это была не боль, а невыносимое раздражение, ползущее под кожей. Всё вокруг вызывало ярость: солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель, казался ей личным оскорблением; приглушённый гул голосов на кухне резал слух; а отдалённый шум воды из крана заставлял сжиматься всё внутри, смешиваясь с непонятной, животной тоской.        «Это приближение полной луны, внучка. — вспомнила Хейзер тревожный шёпот миссис Дузи. — Она влияет на тебя. Твоя мама… за день-два до полнолуния она тоже ходила, как на иголках, и любая мелочь могла вывести её из себя. Они с Марлин боялись смотреть на неё. Я не знаю почему, это была их самая строгая тайна. Но ты тоже не должна. Обещай мне. Я очень переживаю за тебя.»        Обещание было дано, но сдержать раздражение было невыносимо трудно. Особенно когда её главными мучителями становились Дадли и его прихвостни — Пирс, Гордон и другие безликие, громогласные мальчишки. Их любимым развлечением по-прежнему была «охота» на Хейзер, но за последний год она стала не такой уж лёгкой добычей.        Она вытянулась, стала проворнее, и её реакции, отточенные постоянной необходимостью быть начеку, позволяли ускользнуть из самых хитроумных ловушек.        Её единственным спасением были мысли о скором конце лета. В сентябре пути её и Дадли должны были наконец разойтись. Его определили в «Вонингс» — пафосную частную школу, продолжение того же душного, вылизанного мирка Дурслей. Её же, по мнению Дурслей, должна была ждать обычная районная школа «Хай Камеронс». И Хейзер не терпелось увидеть выражение их лиц, когда они узнают правду о том, что она на самом деле волшебница.        — В «Хай Камеронс». — с презрительной усмешкой осклабился как-то Дадли, блокируя ей выход из кухни. — Новичков заставляют мыть унитазы зубной щёткой. Хочешь, принесу свою? Ты можешь потренироваться.        Волна жара от прилива ярости ударила Хейзер в лицо. Иглы в ногах заныли с новой силой.        — Спасибо за заботу. — её голос прозвучал низко и ядовито. — Но, похоже, твоя щётка уже знакома с работой поближе, чем мои руки. Паста не оттирается?        Она проскользнула мимо него, пока он, моргая, переваривал её слова, наслаждаясь короткой вспышкой удовлетворения, которая на мгновение затмила физический дискомфорт.        А в тот же день тётя Петуния, сияя от гордости, повезла Дадли в Лондон — заказывать фирменную форму «Вонингса». Хейзер на этот раз оставили под присмотром выздоравливающей миссис Фигг, хотя она бы предпочла провести этот день с бабушкой. Но к всеобщему удивлению, визит оказался почти приятным.       Сломанная нога, полученная в результате нападения собственного персидского кота, охладила пылкую любовь старушки к пушистым питомцам. Вместо бесконечных альбомов Хейзер получила чашку чая и разрешение смотреть телевизор, а в награду за терпение — шоколадный кекс, чей возраст, судя по вкусу, мог соперничать с её собственным.        А вечером в гостиной Дурслей состоялось настоящее представление. Дадли, раздувшийся от важности, дефилировал в полном обмундировании ученика «Вонингса»: тёмно-бордовый фрак, до безобразия короткие оранжевые бриджи и нелепое канотье на голове. В руке он сжимал узловатую палку — символ статуса, предназначенный, по словам дяди Вернона, для «воспитания характера».        Дядя Вернон, глотая слёзы умиления, хрипел что-то о «золотых деньках своей юности». Тётя Петуния же рыдала без стеснения, причитая над своим «маленьким солнышком», внезапно превратившимся в этакого джентльмена.        Хейзер, застывшая в дверях, чувствовала, как смех и ярость борются внутри неё. Её руки сами собой сжались в кулаки, что девочке не секунду показалось, что они горят. Ей до боли хотелось крикнуть, что её ждет школа, где носят не кричащие оранжевые шорты, а тёмные мантии, где вместо тупых палок в руках держат волшебные палочки, творящие чудеса. Но она лишь глубже вонзила ногти в ладони, чувствуя, как предательские иглы под кожей наливаются свинцовой тяжестью.        На следующее утро кухню наполнял едкий, химический запах. Его источником был огромный таз в раковине, заполненный мутной жидкостью цвета грозовой тучи. В ней болталось нечто бесформенное.        — Что это? — спросила Хейзер, и от резкого запаха у неё запершило в горле.        Тётя Петуния, стоявшая у плиты, резко обернулась, её лицо исказила привычная гримаса раздражения.        — Твоя школьная форма.        Хейзер подошла ближе. Сквозь серую жижу проступали знакомые уродливые очертания — растянутые свитера и брюки Дадли.        — А, — произнесла она с ледяной вежливостью, в которой звенела сталь. — Я и не знала, что в «Хай Камеронс» принято выглядеть как выброшенная на помойку тряпка. Теперь понятно, почему Дадли так её хвалил.        Тётя Петуния вспыхнула.        — Это твоя форма, и ты будешь её носить! — прошипела она. — Я перекрашиваю старые вещи Дадли. Это вполне добротная одежда!        «Добротная».— мысленно передразнила её Хейзер, отходя от раковины. Но в глубине души она знала — ей не придётся носить эти уродливые лохмотья. Совсем скоро её формой станут чёрные мантии, а её ноги, эти вечно ноющие и колющие ноги из-за приближения полной луны, однажды сольются в сильный, сверкающий чешуёй хвост, который унесёт её прочь от этого места навсегда.        Дверь из прихожей с скрипом отворилась, впустив в прокуренную кухню двух её главных мужских обитателей. Дядя Вернон, его массивный живот опережая самого себя, тяжело перевалился через порог. Его взгляд, скользнув по Хейзер, выразил привычное раздражение, будто её присутствие одно лишь портило воздух.        Вслед за ним вкатился Дадли, с шумом швырнувший на стол свою новую игрушку — ту самую узловатую палку, которую он теперь носил как знак отличия. ‎        В тот же миг из прихожей донёсся мягкий, но отчётливый шлепок. Почта. Хейзер замерла, ложка с кашей на полпути ко рту. Внезапно покалывание в её ногах, всё утро бывшее лишь фоновым раздражением, усилилось, превратившись в настойчивую, почти болезненную вибрацию. Что-то щёлкнуло внутри неё, словно сработал древний инстинкт. Сегодня. ‎        ‎— Принеси почту, Дадли. — пробурчал дядя Вернон, разворачивая газету с громким шелестом. ‎        ‎— А почему я? — взвыл Дадли, тыча палкой в Хейзер. — Пусть она сходит. Она всё равно ничего не делает. ‎ ‎        Тётя Петуния, помешивая на плите зловещую серую жижу, в которой утопала её «обновлённая» форма, бросила на Хейзер колкий взгляд. ‎       — Хейзер, перестань пялиться и принеси почту. Быстро. ‎ ‎        Внутри у Хейзер всё сжалось в тугой, горячий комок. Она медленно, слишком медленно, отставила тарелку. Каждая клеточка её тела кричала, что она должна быть той, кто возьмёт это письмо. Её письмо. ‎        Она выскользнула из-за стола, чувствуя, как иглы в ногах превращаются в настойчивый, зовущий гул. Она шагнула в прихожую, и её взгляд упал на коврик. И тут же нашёл его. ‎        ‎Среди скучных коричневых конвертов и яркой открытки лежало ОНО. Письмо из плотного, желтоватого пергамента, которое казалось светилось изнутри. Оно дышало тайной. Дрожащей рукой, не в силах сдержать волнение, она подняла его. Конверт был тёплым на ощупь. На нём, выведенным изумрудно-зелёными чернилами, стоял её адрес. Её адрес.

«Чулан под лестницей».

‎        — Эй, чего ты там застряла? — донёсся из кухни голос Дадли. — Уснула что ли? ‎        ‎Она вернулась, держа своё сокровище так, словно это была хрустальная туфелька Золушки, а не письмо. Она молча протянула тёте Петунии счёт и открытку, чувствуя, как её пальцы горят от прикосновения к пергаменту. Затем она твёрдо уселась на свой стул, держа конверт перед собой на стол, и уставилась на него, почти не дыша. ‎ ‎        — Пап! — вдруг пронзительно взвизгнул Дадли, вытягивая свою жирную шею. — Смотри! У неё письмо! Кто это ей, интересно, мог написать? У неё же нет друзей! ‎ ‎        До этого момента в кухне царило лишь привычное напряжение. Но теперь воздух стал густым и тяжёлым, как сироп. Дядя Вернон медленно опустил газету. Его взгляд упал на пергаментный конверт, и его маленькие глазки сузились до булавочных уколов. Он увидел. Он увидел необычную бумагу. Он увидел цвет чернил. ‎ ‎        — Что это ещё такое? — прорычал он, его голос прозвучал опасно тихо. ‎ ‎        — Моё письмо о зачислении в Хогвартс. — так же тихо, но твёрдо ответила Хейзер, прикрывая письмо ладонью. ‎ ‎        Но он был уже рядом. Его большая, волосатая рука молниеносно метнулась вперёд и вырвала конверт из-под её пальцев. ‎        ‎— ОТДАЙТЕ! — крикнула Хейзер, вскакивая. Внутри всё закипело — и боль, и ярость, и отчаяние. — Это моё! ‎ ‎        Дядя Вернон даже не взглянул на неё. Он уставился на адрес, и его лицо начало менять цвет с багрового на болезненно-зелёный, а затем на мертвенно-белый. Его пальцы с такой силой вцепились в пергамент, что костяшки побелели. ‎ ‎        — П-Петунья... — его голос был всего лишь хриплым выдохом. — Петунья... ‎        Хейзер застыла на месте, глядя на бледные, искаженные ужасом лица своих родственников. В голове у нее стучало только одно: ОНИ ЗНАЛИ. ‎        ‎Все эти годы. Все эти унижения, все насмешки над ее «странными» родителями, эта ложь об автокатастрофе... Они знали правду. И скрывали её. ‎        ‎— Вы... Вы знали. — ее голос был тихим, но он резал воздух, как лезвие. — Вы всё знали. О моих родителях. О том, кто они были на самом деле. О том, что они были волшебниками. ‎        ‎Тётя Петуния выпрямилась. Ее худое лицо исказила гримаса давней, ядовитой зависти и ненависти. ‎        — Конечно, я знала! — выкрикнула она, и голос её сорвался на визг. — Я знала, что моя сестра — ведьма! Я знала, что она убежала в этот свой уродливый, грязный мирок и вышла замуж за такого же волшебника! И я знала. — она ткнула в Хейзер костлявым пальцем. — Знала, что ты будешь такой же! Такой же ненормальной! Мы надеялись, что мы сможем это... выжечь из тебя! ‎        ‎Дядя Вернон, багровея, шагнул вперед, сжимая в кулаке её письмо. ‎        — Когда мы взяли тебя, мы поклялись положить конец этому вздору! — проревел он. — Никаких писем! Никаких школ! Ты останешься здесь, с нормальными людьми, и мы выбьем из тебя эту... эту дрянь! ‎        ‎Прежде чем Хейзер успела что-то сделать, он резко развернулся, щелкнул зажигалкой и поднес огонь к углу пергамента. Желтоватый конверт вспыхнул и стал быстро чернеть, превращаясь в пепел у неё на глазах.       ‎ Сердце Хейзер сжалось от боли, будто горела не бумага, а часть ее самой. Но вместе с болью пришла и ярость — холодная, всесокрушающая. ‎        ‎— Они придути заберут меня! — крикнула она, и в её зеленых глазах вспыхнули опасные огоньки. — Вы думаете, что это что-то изменит? Они не остановятся. Они придут за мной. И знаете что? — Она окинула их взглядом, полным презрения. — Когда они придут, они покажут вам, что такое настоящее колдовство. Может, превратят Дадли в свинью. Он уже почти ею стал, так что это будет несложно! ‎        ‎Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и выбежала из кухни. Она не слышала их ошалевших криков, не видела, как Дадли в ужасе ощупывает свое лицо. Она мчалась по коридору, распахнула парадную дверь и вылетела на улицу, подставляя лицо солнцу и ветру. ‎        ‎Один единственный ориентир горел в ее сознании, как маяк спасения. Она, не останавливаясь, подбежала к знакомой двери, громко стуча в неё кулаком.        ‎Дверь открылась, и на пороге появилась миссис Дузи. Увидев заплаканное лицо девочки и её отчаянные глаза, она, похоже, всё поняла без слов. ‎        ‎— Бабушка! — крикнула она, задыхаясь от бега и нахлынувших эмоций. — Бабушка, они сожгли моё письмо! ‎ ‎      — Заходи, внучка. — мягко сказала она, отступая вглубь дома. — Заходи. Теперь они действительно разбудили бурю.        Хейзер, вся дрожа от невысказанной ярости и боли, прислонилась к косяку, пытаясь перевести дыхание. Воздух, пропахший травами и старой бумагой, пах спокойствием и домом.       Она упала на старый диван, зарывшись лицом в плюшевую обивку, всё ещё хранившую запах яблочного пирога. Внутри всё клокотало, как адский котёл. Они знали. Они всё время знали и врали. Эта мысль жгла сильнее, чем насмешки Дадли, сильнее, чем презрение дяди Вернона. Это было предательство.        Она сжала руки в кулаки, её ногти впились в ладони. И вдруг она почувствовала это — странное, пульсирующее тепло, поднимающееся из самой глубины её груди. Оно текло по венам, как раскалённая лава, и струилось к кончикам пальцев. Ей показалось, будто её сжатые кулаки начали накаляться докрасна.        — Они... знали, бабушка. — наконец вырвалось у неё хриплым, сдавленным шёпотом. — Всё это время... они знали, кто были мои родители. Они называли их алкоголиками... И они просто... врали, зная правду...        Она подняла голову, и её зелёные глаза, полные слёз и гнева, встретились с испуганным взглядом миссис Дузи. В ту же секунду в комнате раздалось громкое, угрожающее Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!        Обе вздрогнули и повернулись к столику, где стоял хрустальный графин с водой. Вода внутри него звбурлила, запенилась и заклокотала, словно её поставили на раскалённую плиту. Пузыри поднимались со дна, закручиваясь в бешеном вихре, а от самого графина шёл лёгкий пар.       — Мерлин всемогущий... — прошептала миссис Дузи, отшатнувшись.        Хейзер в ужасе уставилась на бурлящую воду, потом на свои собственные кулаки. Инстинктивно, от страха перед происходящим, она разжала пальцы.        И тут же — шипение прекратилось. Вода в графине замерла, пузырьки лопнули, и она снова стала спокойной и прозрачной, лишь слабая рябь на поверхности напоминала о секундной буре.        В комнате воцарилась оглушительная тишина. Хейзер смотрела то на графин, то на свои ладони, на которых не было ни ожогов, ни дыма, лишь крошечные отметины от ногтей.        — Это... это я сделала? — выдохнула она, и её голос дрожал от изумления и страха.        Миссис Дузи медленно выдохнула, прижимая руку к груди. Её испуг постепенно сменился чем-то другим — пониманием и даже грустной нежностью.        — Да, дитя моё. — тихо сказала она. — Это была ты.        Она подошла и села рядом, бережно взяв её всё ещё тёплые руки в свои.        — Твоя мама... — продолжила она, глядя куда-то в прошлое. — когда злилась, могла вскипятить целый чайник, просто посмотрев на него. А моя Марлин... её дар был другим. От её желания вода в стакане могла покрыться тонким слоем льда или вовсе превратиться в лёд. И обе они... — старушка улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. — Обе они могли заставить воду танцевать в воздухе, будто это не капли, а пушинки одуванчика. Они думали, что я не вижу, когда они тихонько упражнялись в саду. Но я видела. О, я видела...        Хейзер слушала, заворожённая. Её страх отступал, сменяясь чувством гордости и странной связи с матерью, которую она никогда не знала. Она умела не просто превращаться в русалку. Её магия была сильнее, глубже. Она была в её крови. И пусть Дурсли пытались это скрыть, правда всегда находила способ просочиться наружу. Даже в виде клокочущей воды в хрустальном графине.        Тишина в гостиной после чуда с водой казалась теперь другой — не пустой, а насыщенной пониманием и новой силой. Хейзер вытерла ладонью щёку, смахивая следы гнева и слёз, и посмотрела на миссис Дузи уже с другим вопросом, более острым и насущным, чем страх перед собственными способностями.        — Бабушка. — произнесла она тихо, но твёрдо. — А что теперь будет? Они сожгли письмо. Но… за мной же придут? Волшебники из школы. Они ведь не могут это просто так оставить? Они заставят Дурслей отпустить меня?        В её голосе звучала не только надежда, но и первая в жизни уверенность в своих правах. Она больше не была бесправной сиротой в чулане. Она была волшебницей, и у неё был свой мир, который должен был за неё заступиться.        Миссис Дузи, уже пришедшая в себя, кивнула. В её глазах зажёгся деловой, решительный огонёк, которого Хейзер раньше не видела.       — Придут, внучка. Обязательно придут. Но мы не будем ждать, пока они сами всё выяснят. Мы действуем на опережение. — заявила она и поднялась с дивана. — Есть одна женщина. Профессионал до кончиков ногтей. Минерва Макгонагалл. Заместитель директора Хогвартса, глава Гриффиндор и преподаватель трансфигурации. Именно она отправляет все приглашения и… имеет дело с трудными случаями. Твоя мама и Марлин говорили о ней с огромным уважением. Она обладает железной выдержкой и решает проблемы, о которых другие даже боятся подумать. Именно она объявляет маглорождённым, таким как твоя мама, об их происхождении, успокаивает их родителей и сопровождает их в Косой переулок в первый раз.        Мысль о такой могущественной союзнице заставила сердце Хейзер биться чаще.       — Мы напишем ей. — решительно заявила миссис Дузи, направляясь к старомодному бюро, заваленному бумагами. Она достала лист плотного пергамента, похожий на тот, из которого было сделано сожжённое письмо, и перо с чёрными, блестящими чернилами. — Мы объясним ситуацию. Что твои "опекуны" — она выговорила это слово с лёгким презрением. — скрывали правду о твоём происхождении и уничтожили официальное приглашение. И мы попросим не просто прислать новое письмо, а лично подрезать им крылышки и сопроводить тебя для покупки всего необходимого. После такого инцидента это будет самой разумной мерой.        Она начала писать, её почерк был удивительно чётким и изящным для таких старческих рук. Хейзер подошла и с благоговением наблюдала, как на бумаге появляются строки:

«Уважаемая Минерва Макгонагалл,

Пишет вам Камилла Дузи, сквиб, тётя покойной Марлин Маккиннон и соседка семьи Дурсль по Тисовой улице. Обращаюсь к вам по делу величайшей важности, касающемуся вашей будущей ученицы Хейзер Поттер.

Хейзер, как вам известно, проживает у своей тёти и дяди, Вернона и Петунии Дурсль. Несмотря на кровное родство, они с самого начала скрывали от девочки правду о её происхождении и природе её родителей. Сегодня, ровно за два дня до её одиннадцатилетия, было доставлено и уничтожено на её глазах официальное приглашение в Хогвартс.

Важно подчеркнуть: опекуны мисс Поттер не просто невежественны в вопросах магии. Они настроены крайне враждебно. Они открыто заявили о своём намерении «положить конец этому вздору» и «выжечь» магию из девочки, видя в ней лишь порок и отклонение. Они категорически против её отъезда в Хогвартс и готовы на любые меры, чтобы этому воспрепятствовать. Обычная процедура с повторной совой, боюсь, не только не сработает, но и может поставить Хейзер под угрозу дальнейшей агрессии с их стороны.

Учитывая обстоятельства, а также уникальное положение мисс Поттер в нашем мире, я осмеливаюсь просить о личном и незамедлительном вмешательстве. Хейзер остро нуждается в официальном сопровождении представителя школы для приобретения необходимых принадлежностей и гарантии её безопасного отъезда 1 сентября.

Я буду сопровождать Хейзер на вокзал и могу предоставить все необходимые свидетельства.

С глубочайшим уважением и надеждой на вашу справедливость,

Камилла Дузи.»

       Закончив, миссис Дузи перечитала текст, её губы плотно сжались.        — Нужно, чтобы они поняли всю серьёзность. Что это не просто каприз недовольных маглов, а сознательное противодействие. — пояснила она, запечатывая письмо воском с оттиском маленькой совы.        Хейзер почувствовала, как камень сваливается с души. Кто-то наконец формулировал её реальность не как набор жалоб, а как официальную проблему, требующую решения. Кто-то говорил о враждебности Дурслей вслух.        — Они и правда… хотят это «выжечь». — тихо проговорила она, обхватывая себя за плечи. — Как какую-то болезнь.        — Тогда мы покажем им, что твоя магия — не болезнь, а дар, который нужно беречь. — твёрдо сказала миссис Дузи, привязывая письмо к лапе Филлиды. — И что у этого дара есть могущественные защитники.        — Теперь, Филлида. — повернулась она к своей сове, которая, казалось, дремала на жерди, но тут же открыла огромные янтарные глаза. — Это очень важно. Лети к Хогвартсу, найди профессора Минерву Макгонагалл. Только ей в руки. Ты понимаешь?        Сова, получив инструкции, бесшумно выпорхнула в открытое окно, унося с собой их надежду и официальный вызов в мир, где правила диктовали не Дурсли.        Хейзер смотрела в след. Теперь всё зависело от одной суровой, принципиальной женщины в мантии, о которой её мама отзывалась с уважением. И впервые мысль о встрече с заместителем директора самой волшебной школы Британии вызывала не страх, а чувство глубокого, почти жаждущего облегчения.        ‎ На душе стало и спокойно, и тревожно одновременно. Теперь всё было в движении. Стрелки её судьбы, наконец, сдвинулись с мёртвой точки. И двигала им не добрая фея, а маленькая, сухонькая старушка-сквиб с железной волей и её мудрая ночная птица. Впервые за многие годы Хейзер почувствовала, что за неё действительно борются.

***

       Возвращаться в дом номер четыре на Тисовой улице было всё равно что добровольно заходить в клетку. Каждый шаг по идеально подстриженному газону отзывался в душе Хейзер тяжёлым чувством. Но она знала, что должна сохранять видимость покорности — хотя бы до того момента, как прилетит ответ на письмо бабушки.        Дверь открылась не сразу, будто за ней кто-то притаился. Когда Хейзер всё же вошла, в коридоре её уже ждали дядя Вернон и тётя Петуния. Они стояли, неестественно выпрямившись, и смотрели на неё так, словно она принесла с собой незримую заразу. Взгляд тёти Петунии был полон такого леденящего отвращения, будто Хейзер была не племянницей, а слизняком, выползшим из садового компоста.        — И где это ты шлялась? — начала было тётя Петуния, но её перебил дядя Вернон. Он сделал шаг вперёд, осторожный, как сапёр перед миной.        — Послушай, девочка… — он прокашлялся. — Откуда… э-э-э… откуда ты вообще узнала то, что твои родители были… — он с трудом выговорил следующее слово. — волшебниками?        Хейзер замерла. Её мозг работал на пределе. Они выжидают. Они хотят узнать источник. И если они поймут, что миссис Дузи что-то знает… что она имеет отношение к их миру… они возведут вокруг неё непроницаемый барьер. Бабушка Камилла — её единственный родной человек, пусть и не по крови, но она любила её, как родную внучку.        Она медленно подняла глаза, и её взгляд стал холодным, как сталь. Ни страха, ни волнения — лишь спокойная, отстранённая уверенность.        — Я просто знала. — произнесла она ровным, бесстрастным голосом. — Так же, как люди, приславшие мне письмо, знали, что я сплю в чулане под лестницей. Они знают всё.        — ТИШЕ! — прохрипел дядя Вернон, и его глаза в панике забегали по окнам, будто за каждым стеклом уже притаились ушастые шпионы.        Он прислушался, затаив дыхание, и лишь затем, сделав несколько глубоких, шумных вдохов, попытался стянуть лицо в подобие улыбки. Получилось нечто жутковатое и неестественное.        —Э-э-э… кстати, Хейзер, насчёт этого чулана. — затараторил он неожиданно сладковатым тоном. — Твоя тётя и я тут подумали… Ты ведь уже большая девочка. Слишком выросла, чтобы и дальше ютиться там. Мы подумали, будет лучше, если ты… переберёшься во вторую спальню Дадли.        Хейзер сузила глаза. Этот резкий поворот был слишком подозрительным.        — Зачем? — спросила она прямо.        — Не задавай вопросов! — сорвался на привычный рык дядя Вернон, но тут же снова попытался смягчить интонацию. — Просто… собирай свои вещи и тащи наверх. Немедленно. Это решение принято.        Она не стала спорить. Единственное, что ей было нужно сейчас — это личное пространство, пусть даже завоёванное таким странным путём. Все её немногочисленные пожитки уместились в один поход. Когда она вошла в так называемую «вторую спальню», её встретил хаос сломанных амбиций Дадли. Воздух пах пылью, пластиком и детской яростью. Разбитая видеокамера, искореженный танк, телевизор с вмятиной от каблука, согнутое духовое ружьё… И лишь аккуратные, девственно чистые книжные полки с нетронутыми томами выглядели чужими в этом царстве разрушения. Снизу, сквозь толщу перекрытий, доносился оглушительный рёв:        — Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА ТАМ ЖИЛА! ЭТО МОЯ КОМНАТА! ВЫГОНИТЕ ЕЁ ОТТУДА!

***

       Хейзер вздохнула, плотно задернула шторы, погрузив комнату в спасительный полумрак, и опустилась на кровать. Год назад, до острова Мако, до правды от миссис Дузи, она бы отдала всё за эту комнату. Она бы чувствовала себя королевой, получившей наконец-то признание.        Теперь же она предпочла бы вернуться в свой тесный, но свой чулан, держа в руках то самое, пахнущее пергаментом письмо.        Мысль о том, что за ней уже летит помощь — что могущественная профессор Макгонагалл читает письмо бабушки Дузи — притупила остроту гнева и боли. И она с удивлением отметила, что странное покалывание в ногах, мучившее её весь день, наконец утихло, сменившись лишь приятной усталостью в мышцах. Она посмотрела на узкую полоску ночного неба в щели между шторами.        Луна, круглая и холодная, за этими занавесками плыла, наверное, уже на ущербе. Влияние полнолуния заканчивалось. Её русалочья сущность, бушевавшая вместе с эмоциями, снова засыпала до следующего месяца. И это было к лучшему. Сейчас ей нужна была не тайная сила воды, а вся её человеческая хитрость и выдержка, чтобы продержаться до прибытия волшебников.