‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      Тот август, что Хейзер провела в доме на Тисовой улице перед отъездом в Хогвартс, не был ни счастливым, ни несчастным. Он был похож на долгое, затаённое дыхание между двумя эпохами — паузой в мелодии, полной напряжения перед решающим аккордом. После визита профессора Макгонагалл в доме Дурслей воцарилась тишина. Но это была не тишина покоя, а густая, зыбкая субстанция, наполненная невысказанным ужасом и подавленной яростью.        Дадли теперь обходил свою кузину широкой дугой, таращась на неё выпученными, как у испуганной свиньи, глазами — будто она в любой момент могла метнуть в него молнию или обратиться в крысу. Тётя Петуния и дядя Вернон больше не кричали, не запирали её в чулане. Нет, они попросту стирали её из своего поля зрения, делая вид, что на месте рыжеволосой девочки находится — лишь пустое место, сквозь которое приходится смотреть, чтобы разглядеть телевизор. Их страх перед миром, который так нагло ворвался в их выхолощенную, вылизанную реальность, был сильнее ненависти. И в этом молчаливом игнорировании заключалась двойная свобода: её не мучили, но и не замечали, будто она уже стала призраком в собственном доме.        Её крепостью всё ещё была комната, бывшая некогда складом сломанных игрушек Дадли. Пыль была выметена, а в углу, на тумбочке из светлого дерева, стоял стеклянный аквариум, который она нашла в старой и не открытой до неё коробке. Внутри — мир влажного мха, плоского, отполированного водой камня и мелкой тарелочки, всегда полной свежей водой. И Плюх.        Хейзер назвала её так за звук. За тот глухой, умиротворяющий, чуть неловкий «плюх», который издавала зелёно-бурая жаба, прыгая в свою миниатюрную купель. Имя было простым, лишённым претензии, идеально ложащимся на это флегматичное, бородавчатое создание с глазами, похожими на капельки расплавленного золота.        Но забота о Плюхе с самого начала подчинялась особому, негласному уставу. Рядом с аквариумом, на той же тумбочке, всегда лежала пара тонких резиновых перчаток нежно-голубого цвета, пахнущих стерильной чистотой. Они были её щитом. Прежде чем взять питомца, Хейзер методично, почти ритуально натягивала их на руки. Процесс стал настолько привычным, что превратился в обыденность — такая же неотъемлемая часть ухода за жабой, как смена воды или кормление сверчками.       В первое время этот жест сопровождался ледяным уколом страха где-то под рёбрами. Ведь Плюх была существом влажным от природы; её прохладная кожа всегда сохраняла лёгкую, бархатистую сырость, впитывающуюся в голую кожу за считанные секунды. А десять секунд — это всё, что отделяло Хейзер от предательского перехода, от жгучего позора и катастрофы упасть от превращения прямо посреди спальни. Быть вынужденной осторожничать с собственным питомцем — казалось бы, абсурдная, глупая мысль. Но именно так и было.        Со временем страх притупился, сменившись автоматическим, осторожным движением. Она уже не думала каждый раз: «Вода. Щекотка. Десять секунд. Превращение». Она просто брала перчатки. Щелчок резины у запястий. И только тогда — протянутые руки к аквариуму. Плюх, казалось, привыкла к этому странному ритуалу. Она не боялась ярко-голубых рук, а просто ждала, пока те бережно обхватят её грузное тельце. Хейзер могла часам держать её на ладони, чувствуя через тонкий резиновый барьер каждую бородавку, каждый вдох, но при этом оставаясь в безопасности. Это был парадокс: самая простая, искренняя привязанность в её жизни требовала защиты. Она гладила жабий лоб одетым пальцем, и это было одновременно и близостью, и напоминанием о вечной дистанции.       Плюх не требовала многого. Она сидела на резиновой ладони, мерно пульсируя горлом, наблюдая золотистыми, равнодушно-мудрыми зрачками, как Хейзер дни напролёт погружается в новые учебники.        Книги пахли волшебством. Не метафорическим, а почти осязаемым — запахом свежей типографской краски, старого пергамента и чего-то неуловимого, похожего на озоновый воздух после грозы. «Курсическая книга заговоров и заклинаний», «Тысяча магических трав и грибов», «Тёмные силы: руководство по самообороне»… Она листала их с жадностью изголодавшегося путника, но чем дальше, тем чаще её тонкие брови сдвигались не от изумления, а от лёгкого, нарастающего недоумения.        Теория магических жестов, свойства лунного камня в зельях, базовые заклинания «Вингардиум Левиоса» и «Флиппендо»… Знакомо. Всё до боли знакомо. Страница за страницей, параграф за параграфом, они повторяли то, что она прошла за целый год в уютной гостиной миссис Дузи, штудируя потрёпанные учебники её племянницы, Марлин Маккиннон. Бабушка подготовила её не просто хорошо, а блестяще. Первый курс Хогвартса грозил превратиться в скучное повторение пройденного. Это открытие наполняло её сердце капелькой гордостью, ведь она, зная материал первых двух курсов будет учиться лучше всех. Но это открытие также наполняло её странной, холодной тревогой. И обидой. Острой, как щепка под ногтем. Обидой на недоговорённость.        В один из таких вечеров, когда солнце, словно круглый золотой диск, катилось за горизонт, окрашивая комнату в цвета старого вина и пепла, Хейзер отложила «Фантастических тварей и где они обитают». Её пальцы, всё ещё в голубых перчатках, сами потянулись к другой книге, купленной в «Флориш и Блоттс» почти машинально, — «Мерлюди, или Водяной народ» того же автора, Ньюта Саламандера. На обложке, выполненной в романтичном стиле, изображалась прекрасная дева с рыбьим хвостом, поющая на скале. Но внутри текст был сухим, бесстрастным, протокольным. Описания существ с «зелёной, грубой чешуйчатой кожей», «жёлтыми, лишёнными интеллекта глазами», «воинственным и коварным нравом». Чудовища. Опасность. Сдерживание. Уничтожение при угрозе для студентов.        Воздух в комнате внезапно показался ей спёртым и тяжёлым. Она осторожно, не снимая перчаток, поднесла ладонь с Плюхом к самому лицу. Жаба, почуяв движение, лениво повернула голову, её золотой глаз отразил последний луч заката.        — Она должна была сказать. — прошептала Хейзер, и её голос, тихий и надтреснутый, зазвучал в тишине комнаты обвинением. Она смотрела сквозь тонкую резину на прохладную, живую кожу питомца. — Она должна была предупредить. Что они… что я… считаемся этим.        На следующий день, едва первые лучи солнца позолотили крыши, она, уже без перчаток, но с привычной осторожностью, перелезла через забор в соседний палисадник. Трава была мокрой от росы, и капли, так и наровились впиться в подол её старых джинс, вызывая привычный, почти забытый за лето трепет — не страха, а настороженной близости.        Миссис Дузи ждала её, как всегда. На столе стоял фарфоровый чайник в вязаной кукле-грелке и две тонкие чашки. Но едва Хейзер опустилась на стул, не притронувшись к угощению, старушка вздохнула — долгим, выстраданным вздохом, от которого, казалось, содрогнулся воздух в маленькой, уютной комнатке.        — Ты прочла ту книгу. — произнесла она. Это был не вопрос, а тяжёлое, горькое признание.        — Почему? — вырвалось у Хейзер, и голос её, к её собственному ужасу, задрожал. В нём бушевала буря из боли, гнева и детского разочарования. — Ты рассказывала мне о фестралах и гиппогрифах, о том, как чистить котёл с помощью заклинания! Обо всём на свете! Но про это… ни слова! Почему ты не сказала, что они… что то, кем я стала… в волшебном мире зовётся чудовищем?       Миссис Дузи закрыла глаза. Её морщинистое, доброе лицо исказила гримаса такой древней и глубокой печали, что Хейзер на мгновение стало не по себе.        — Внучка моя… Солнышко. — голос старушки звучал тихо и с трудом. — Как я могла? Как я могла взглянуть тебе в глаза — в эти глаза, точь-в-точь как глаза Лили, полные такого же огня и такой же надежды — и произнести вслух, что в мире, о котором ты так мечтала, самую сокровенную, самую прекрасную часть тебя назовут уродством? Ты только-только узнала, что ты волшебница. У тебя горели щёки, и ты спрашивала о каждом заклинании. Я хотела… я надеялась дать тебе хоть немного времени. Времени просто быть. Просто самой собой, Хейзер. Прежде чем ты узнаешь, как тебя видят они.        — Но я имела право знать правду! — Хейзер скрестила руки на груди. — Чтобы быть готовой. Чтобы… чтобы научиться прятаться и скрываться.        — Да. — безропотно согласилась миссис Дузи, и в этом согласии была вся тяжесть её вины. — Это моя ошибка. Я испугалась. Снова. Я боялась, что ты возненавидишь этот дар. Испугаешься его. Или, что страшнее всего, поверишь их словам. Но слушай меня, Хейзер, и запомни раз и навсегда: ты — не чудовище. То, что случилось с тобой на острове… это чудо. Редкое, непонятное, пугающее для тех, кто не в состоянии его вместить. Но чудо даже у волшебников. Ты не монстр и не когда не станешь им, как и твоя мать.       Гнев, острый и колючий, начал медленно таять, размываемый этими словами и тихими, стыдливыми слезами, которые Хейзер не могла сдержать. Они текли по её щекам, оставляя солёные дорожки, и каждая капля была признанием страха и одновременно — облегчением.        — Они не увидят разницы. — прошептала она, вытирая лицо рукавом. — Если узнают. Они увидят только… монстр. Люди всегда бояться того, что не могут объяснить.        — Поэтому они не должны узнать. — твёрдо сказала миссис Дузи, и в её сгорбленной фигуре внезапно появилась былая стать, а в голосе зазвучала та самая сталь, что когда-то заставила её написать письмо профессору Макгонагалл. — Пока ты не будешь готова. А когда будешь готова… это будет твой выбор. Ты сама решишь, какую часть себя им показать. И кому.        Они говорили долго, пока за окном не сгустились сумерки. Говорили не только о страхе, но и о силе. Не только о тайне, но и о чести её хранения. И когда Хейзер, завернувшись в старый плед бабушки, шла обратно через темнеющий сад, освещая дорогу фонариком, обида окончательно отпустила её сердце. Бабушка не предала — она защищала. Неидеально, по-человечески трусливо, но из самой чистой, болезненной любви.        Глубокой ночью, закончив читать, Хейзер натягивала свои голубые перчатки, брала Плюх и садилась на подоконник своей комнаты, прижавшись лбом к стеклу. Она рассказывала жабе о прочитанном, о холодном ужасе перед водами Хогвартского озера, через которое ей предстоит перебираться на лодке, о странной палочке из остролиста, которая в её руке чувствовалась как продолжение кости и воли.        Плюх сидела на её резиновой ладони, безмолвная и тяжёлая, её горло мерно пульсировало. Иногда она прыгала в воду в аквариуме, желая освежиться, и издавала тот самый, фирменный, глухой звук — «плюх» и добавляла продолжительное «ква». И Хейзер почему-то была уверена, что это значит: «Всё сложно. Но я здесь. Мы справимся». И даже через барьер резины она ощущала больше тепла, чем во всех пустых комнатах этого дома.        Перед сном, сняв перчатки и аккуратно положив их на тумбочку, она проводила голыми пальцами по стене, где висел отрывной календарь с котятами. Она не считала дни крестиками. Она мысленно отрывала очередной тонкий листок, чувствуя, как с каждым из них неумолимое тиканье невидимых часов становится всё громче.        Оно уносило её прочь от выцветших обоев и вечного запаха жареного из дома Дурслей — через туманный барьер на вокзале Кингс-Кросс, к тёмным, хранящим древние тайны водам и к сияющим в туманной дали аспидным башням Хогвартса. Туда, где её ждала не просто учёба, а её судьба. Её крест. Её одинокая, прекрасная тайна. И её молчаливый, бородавчатый страж, прикосновение к которому всегда будет отделено слоем голубой резины — немым напоминанием о цене, которую она платила за самую простую нежность.

***

       Утро первого сентября Хейзер встретила в странной, зыбкой тишине, нарушаемой лишь бульканьем воды в аквариуме и собственным неровным дыханием. Её волосы — густые, медно-рыжие, с лёгкой, живой кудрявостью, будто впитавшие в себя последние лучи уходящего лета — казалось, светились изнутри в полумраке комнаты. Они обрамляли её бледное, веснушчатое лицо мягким ореолом, спускаясь на плечи каскадом тёплых оттенков — от светлой, почти золотой меди у лица до тёмного, почти бронзового янтаря на кончиках.        На её шее, под скромной хлопковой блузкой, на тончайшей, почти невесомой серебряной цепочке лежал медальон. Он был небольшим, гладким, отполированным до матового блеска, и всегда — всегда! — казался прохладным, даже сквозь ткань.        Внутри, под выпуклым стеклом, хранилось крошечное, но невероятно чёткое цветное изображение. Лили Поттер смеялась, запрокинув голову, её собственные рыжие лёгкие кудри развевались на невидимом ветру, а глаза сияли беззаботным счастьем, которого Хейзер в доме кровных родственников никогда не знала. Она редко открывала его при людях, даже перед бабушкой, но сейчас, в это утро отъезда, её пальцы сами нашли округлость металла сквозь ткань. Холодок успокаивал, как прикосновение со дна далёкого, чистого озера на Мако.        Комната была выметена до стерильной чистоты, будто она готовилась не к отъезду, а к длительному карантину. На тумбочке из светлого дерева, рядом с аквариумом, где плавала Плюх, лежали две вещи, аккуратно положенные параллельно друг другу с почти военной точностью: её волшебная палочка с пером феникса внутри и пара тонких, почти хирургических резиновых перчаток нежно-голубого, василькового цвета.        Внизу, как из другого, грубого мира, доносились звуки завтрака Дурслей — звон ножа о тарелку, чавканье, короткие, отрывистые фразы. Хейзер вздохнула, ощутив, как медальон приятно давит на ключицу, и взяла чемодан. Он был добротным, кожаным, с медными застёжками.        Миссис Дузи, будучи сквибом, не могла наложить на него облегчающее заклятие, но её практичный ум и знания о магии, почерпнутые из книг и жизни среди волшебников, нашли иное решение. Чемодан был собран с математическим расчётом: самые тяжёлые книги — внизу, одежда, свёрнутая в плотные рулоны, занимала минимум места, а аквариум и другие хрупкие предметы были укутаны в пузырчатую магловскую плёнку и зафиксированы ремнями. Он был полон, но удивительно сбалансирован.        Перед тем как выйти, Хейзер натянула перчатки. Ритуал был отработан до автоматизма, до мышечной памяти. Щёлк эластичной резины, плотно обхватывающей запястья, прозвучал в тишине громче любого заклинания — это был звук щита, звук двери, запираемой на замок. Плюх, её бородавчатая, флегматичная стражница, привыкшая к этим голубым рукам, медленно раздула бока и лениво подобрала лапки, ожидая. Хейзер бережно обхватила жабу — через тонкий барьер она чувствовала каждую бугорчатую неровность прохладной кожи, мерное, спокойное биение жизни внутри.        Она поместила Плюх в маленькую, аккуратную дорожную корзинку из ивовых прутьев, внутри выстланную мягким, влажным мхом. Только потом она сняла перчатки, свернула их в тугой, аккуратный рулончик и сунула в глубокий карман плаща. Медальон у груди словно одобрительно качнулся.        С корзинкой в одной руке и чемоданом в другой она спустилась в кухню, намеренно поставив сумку поперёк узкого прохода. Она прокашлялась — сухо, негромко, но достаточно, чтобы нарушить их ритуал поедания бекона.       Три пары глаз, полных еды рты и уверенность собственной значимости, уставились на неё. Дадли, с набитым до отказа ртом, увидев её рыжие кудри, похожие на языки живого пламени, и плетёную корзинку, из которой доносилось тихое кваканье, замер с выражением чистейшего животного ужаса. Он инстинктивно отпрянул, упёршись спиной в спинку стула, но путь к отступлению был наглухо перекрыт её телом и чемоданом.        Дядя Вернон медленно поднял глаза от газеты, его усы задрожали. Взгляд его, тяжёлый и масляный, с отвращением скользнул по корзинке, будто там лежала не жаба, а нечто неописуемо вульгарное и заразное. Тётя Петуния нервно сглотнула, её длинные пальцы вцепились в край скатерти, выбеливая костяшки.        — Я уезжаю. — сказала Хейзер. Её голос, обычно приглушённый в этих стенах, прозвучал чуждо, ровно и неожиданно громко. Рука её непроизвольно потянулась к медальону, но она остановила себя на полпути, лишь слегка погладив цепочку через ткань, ощущая под пальцами овальную форму. — Я… хотела бы сказать, что буду скучать по вам. Но я не хочу лгать. Ни вам. Ни себе.        Тётя Петуния ахнула, как будто её хлебнули кипятком. Дядя Вернон побагровел, его лицо налилось густым, тёмным цветом запёкшейся крови.       — Убирайся. — прошипел он, выдыхая слова сквозь стиснутые зубы, и слюна брызнула на газету. Его глаза бурили не её лицо, а ту самую корзинку. — И забери эту… тварь. Навсегда. Чтобы духу твоего тут не было.        Хейзер просто кивнула. Она ждала именно этого. Ждала годами.        — Как бы я ни хотела, мне придётся вернуться на летние каникулы. — произнесла она чётко, холодно, как будто зачитывала заученный параграф из устава какого-нибудь отдалённого учреждения. — Таковы правила школы. Мне не больше нравится эта перспектива, чем вам.        В этот момент раздался звонок в дверь — не резкий и настойчивый, а чёткий, размеренный, трижды повторенный, с паузами, полными неоспоримого достоинства. Такой звонок не оставлял сомнений. Дурсли вздрогнули в унисон, будто по ним одновременно ударили током. Дадли подавился.        Хейзер в последний раз обвела взглядом кухню — выцветшие обои в жёлтых цветочках, сверкающую пустым, агрессивным блеском вытяжку, три бледных, искажённых странной смесью ненависти, зависти (от тёти), страха и облегчения лица.        — Увидимся летом. — сказала она абсолютно плоским, лишённым эмоций тоном.        Потом повернулась, взяла чемодан и корзинку с Плюхом и вышла из кухни, не оглядываясь, оставив за собой гробовую, давящую тишину, в которой теперь булькал только испуганный звук из горла Дадли.        В прихожей, в узком пространстве, пахнущем полиролем и затхлостью, её ждала миссис Дузи. Она стояла, выпрямившись, в своём лучшем твидовом костюме цвета морской волны и изящной шляпке с маленьким, опущенным вуалевым козырьком. Её вид — безупречная осанка, спокойные, сложенные на набалдашнике простой трости руки — излучал такую несокрушимую, земную нормальность и достоинство, что даже удушливый воздух дома Дурслей будто расступился. Взгляд бабушки, мудрый, проницательный и бездонно усталый, скользнул с корзинки на лицо внучки, прочитав в её напряжённых плечах и слишком ярком блеске глаз смесь острой решимости и глубоко запрятанного, почти детского страха.        — Всё готово, внучка? — спросила она, и её голос, низкий и бархатистый, был глотком чистого воздуха. — И Плюх тоже? Ничего не забыла?       — Всё, бабушка. — ответила Хейзер, и её собственный голос прозвучал хрипло от сдавленных эмоций. Пальцы снова нашли медальон, сжали его. Холод серебра, казалось, впитывал дрожь, пронизывавшую её тело. — Она с нами.        Машина миссис Дузи, маленький, но безупречно чистый тёмно-синий «Фиат», мягко покачивался на лондонских улицах, увозя их прочь от Тисовой улицы, прочь от десяти лет молчаливого ада. Хейзер прижалась лбом к прохладному стеклу, одной рукой придерживая корзинку на коленях, а другой сжимая медальон в кулаке так сильно, что оттиск стекла и металла должен был остаться на коже. Через ивовую крышку доносилось спокойное, размеренное бульканье — Плюх, убаюканная движением, засыпала. За окном плыли серые дома, и каждый поворот отдалял её от прошлого.        — Ты нервничаешь. — констатировала миссис Дузи, не сводя внимательных глаз с дороги. В её голосе не было упрёка или слащавого утешения, только спокойное, взрослое понимание. — И это правильно. Первый шаг в новый мир, где всё будет иначе, всегда страшен. Но помни, ты идёшь туда не с пустыми руками и не с пустой головой. У тебя там, — она кивнула на лоб Хейзер, именно на лоб, а не на шрам, спрятанный под челкой. — знания, которых нет у большинства твоих будущих одноклассников. А здесь, — её взгляд упал на грудь внучки, где под тканью угадывался контур медальона.— сила, о которой они и мечтать не смеют. И ответственность.        — Я не боюсь учёбы. — тихо, но чётко сказала Хейзер, всё ещё глядя в окно. — Я боюсь… ошибиться. Выдать себя.       — Страх — хороший страж, если не давать ему стать тюремщиком. — миссис Дузи ненадолго замолчала, обгоняя грузовик. Потом её голос стал тише, но приобрёл новую, стальную твёрдость, словно она собиралась выговорить самое главное. — Поэтому слушай меня внимательно, Хейзер. Я скажу тебе вещи, которые Лили и Марлин пронесли через всю свою короткую жизнь. И ты должна пронести их через свою и я очень надеюсь, ты принесешь из до самой старости.        Она сделала паузу, давая словам улечься в тишину салона, нарушаемой только шумом мотора.        — Первое. В школе есть озеро. Чёрное озеро. Ты наверное уже знаешь о нем, ведь там обитает целая колония русалок. Ты будешь чувствовать зов воды каждой клеткой. Но ты должна держаться от него подальше. Не подходи, не глазей, не слушай его шёпот. Твой дар родился в воде, но пока ты не научишься владеть им как мастер — а это займёт годы — вода будет твоей самой коварной ловушкой. Одно неверное движение, одна минута слабости у берега… и тайна, которую мы храним, всплывёт на поверхность. И тогда всё кончено.        Хейзер сглотнула, кивнула, не отрываясь от стекла. Она и так это знала, но услышать это вслух, как приказ, было и страшно, и… правильно.        — И второе. — голос миссис Дузи стал почти шёпотом, но от этого он приобрёл пронзительную, леденящую ясность. — Луна. Полная луна. Хейзер, дитя моё, ты никогда, слышишь меня, никогда не должна смотреть прямо на полную луну.        Хейзер наконец оторвалась от окна, повернув к бабушке скучающие лицо.        — Я знаю, ты мне уже это говорила. И я постоянно закрываю шторы очень плотно, когда наступает ночь полнолуния. Но почему? — вырвалось у неё.        — Я не знаю. — честно ответила миссис Дузи, и в её глазах мелькнула та самая старая, беспомощная боль, что Хейзер видела, когда та говорила о Марлин. — Помнишь я говорила тебе, внученька, что они — Лили и Марлин — тоже боялись и наверное знали что-то чего не знаем мы, ведь Марлин мне не всё рассказала. Моя племянница говорила, что в ночь полной луны они чувствуют… зов. Тягу к воде. Что-то, что заставляет кровь стучать в висках и разум затуманиваться. Они панически прятались от неё, избегая смотреть на неё. Закрывали шторы, отворачивались, уходили вглубь дома. Я не понимаю механизма, но уверена, что они знали и чувствовали опасность инстинктом, как зверь чувствует грозу. Марлин в последний раз говорила со мной… она, кажется, помню, что она сказала: «Тётя, это как будто она смотрит прямо в тебя и зовёт за собой. И если посмотреть в ответ… ты уже не сможешь отвести глаз». Пусть мы с тобой не узнаем почему, но их страх был не пустым. И твой долг — продолжить эту осторожность. Не смотри, Хейзер. Просто не смотри.        В салоне повисла тяжёлая тишина. Предупреждение об озере было логичным, понятным. Но это… это пахло древним, необъяснимым суеверием, магией, корни которой уходили глубже любых учебников. И от этого было ещё страшнее.        Хейзер медленно, почти благоговейно, разжала кулак. Медальон, нагретый её ладонью, теперь казался тёплым. Она прижала его к губам, закрыв глаза.       — Я не буду смотреть. — прошептала она в серебро, давая обет ему, бабушке и призраку матери, чьё лицо улыбалось всего в сантиметре от её губ. — Я буду осторожна. Я обещаю.       — Носи её всегда рядом с сердцем. — тихо сказала бабушка, с грустной улыбкой, посмотрев на Хейзер в зеркало заднего вида. — И пусть её улыбка напоминает тебе не только о том, что ты потеряла, но и о том, что ты должна сохранить.        «Фиат» свернул на подъездную дорогу к вокзалу «Кингс-Кросс». Гул толпы, рёв моторов и свистки поездов ворвались в открытое окно, сметая последние следы интимной тишины. Путешествие на автомобиле заканчивалось. Путь в неизвестность — начинался. И на шее у Хейзер бился прохладный серебряный амулет, хранящий загадку прошлого и тяжесть безумных, необходимых запретов будущего.        Вокзал «Кингс-Кросс» встретил их шумным многоголосьем, переплетающимся с далёкими свистками локомотивов и торопливым гулом толпы. Под высокими сводами, где солнечный свет, пробивавшийся сквозь закопченные стеклянные крыши, смешивался с клубами пара, царила оживлённая суматоха.        Миссис Дузи, прямая и невозмутимая, словно боевой корабль под всеми парусами, прокладывала курс сквозь людское море. Её трость мерно отстукивая по кафелю, задавала четкий, уверенный ритм их пути. Она безошибочно вела внучку к неприметным аркам между девятою и десятою платформами.       — Просто иди уверенно. — наставляла она Хейзер, и её проницательный взгляд скользнул по растерянным лицам маглов, суетящихся вокруг. — Никто даже не обратит внимания. Маглы редко видят то, на что не настроен их разум.        Именно в этот момент мимо них, словно вихрь осенних листьев, пронеслась группа шумных, невероятно ярких людей. Во главе шла полная, добродушная женщина с огненной гривой волос, за которой, толкая перегруженные багажом и клетками тележки, ковыляли четверо рыжеволосых мальчишек и маленькая девочка. Их радостный гомон выделялся на фоне обыденных звуков вокзала.        — …я так и думала, что тут будет целая толпа маглов. — донёсся до Хейзер звонкий голос женщины, и она услышав знакомое слово «магл», невольно обернулась.        Девочка, державшаяся за край материного платья, поймала её взгляд и робко, по-дружески улыбнулась и помахала рукой. Хейзер, смутившись, отвела глаза, но её внимание уже приковала одежда семьи. Один из близнецов щеголял в вычурной бархатной накидке поверх простых джинсов, другой — в футболке, где блестки слагались в изображение маленького, но явно живого и слегка движущего крыльями дракона, переливавшегося чешуйками. Сама мама сияла в пёстром, цветастом платье с оборками, больше подходящем для загородного пикника в позапрошлом веке.       Хейзер потянула бабушку за рукав своего скромного пальто.        — Они тоже волшебники, правда? — прошептала она, чувствуя внезапную, тёплую волну общности.        — Без малейшего сомнения. — так же тихо ответила миссис Дузи, и в уголках её строгих губ дрогнула едва заметная улыбка. — Судя по содержанию беседы и… э-э-э… визуальному сопровождению. Вон, видишь у самого старшего мальчика из них сова?       — Но почему они так странно одеты? Даже для наших?       Миссис Дузи покачала головой, наблюдая, как рыжая семья, смеясь и подталкивая друг друга, уверенно направлялась к той же самой, на вид совершенно солидной, кирпичной стене.        — Похоже, их мама прогуляла уроки магловедения в Хогвартсе. — с лёгкой, лишённой злобы иронией заметила она. — И теперь имеет весьма романтичное, но далёкое от реальности представление о магловской моде. Ну что ж, они же свои люди. Пойдём, внучка, пора.        Она мягко, но решительно взяла Хейзер за плечи и направила её прямо на барьер. Сердце девочки забилось чаще. Она секунду назад видела, как рыжие мальчишки и их мама с дочкой один за другим растворялись в кирпичной кладке, но когда её собственная тележка покатилась навстречу холодной поверхности, инстинкт заставил зажмуриться. Удара не случилось. Вместо этого её обдало потоком тёплого, пахнущего угольной пылью и сладкой выпечкой ветра, а в ушах взорвался какофонией радостных криков, совиного уханья и гудка паровоза. И она открыла глаза.        Величественная платформа девять и три четверти жила, дышала и переливалась жизнью под арочными сводами из кованого железа и стекла. Алый паровоз, сверкая полированной сталью, выпускал клубы молочно-белого пара, который кольцами поднимался к потолку. Совы перекликались с клеток, раздавался скрип тяжёлых чемоданов, смех, объятия, последние наставления. И над всем этим, могучий и гордый, стоял старомодный паровоз с блистающей табличкой «Хогвартс-экспресс».        Сердце Хейзер ёкнуло — тревожный, но сладкий сплав страха и жгучего предвкушения. Её пальцы в кармане нащупали свёрнутые резиновые перчатки — тихий, привычный якорь в этом внезапно ставшем реальным океане чудес.        Вместе с бабушкой они протиснулись сквозь оживлённую толпу к самому подножью величественного поезда. Тут, у открытых дверей вагонов, где пахло маслом, деревом и обещанием приключений, миссис Дузи остановилась. Её обычно непроницаемое лицо смягчилось, и в голубых глазах вспыхнула глубокая, тихая нежность.        — Ну вот. — сказала она, положив руку на рыжевато-каштановые кудри Хейзер. Голос её, обычно такой чёткий, дрогнул. — Я буду по тебе невероятно скучать, моя девочка.        Хейзер, чувствуя неожиданный комок в горле, бросилась в объятия, вдыхая знакомый запах лаванды и старого пергамента.       — Я буду писать тебе каждую неделю! Даже чаще, если хочешь! — выдохнула она, уткнувшись лицом в мягкую ткань бабушкиного плаща. — И сразу, как только пройдёт Распределение, напишу, на какой факультет меня отправила Шляпа!        Миссис Дузи отодвинула её, держа за плечи, и посмотрела прямо в глаза.       — Мне совершенно всё равно, на каком ты окажешься факультете, Хейзер. — сказала она твёрдо, но мягко. — Будь то гордый Гриффиндор, мудрый Когтевран, верный Пуффендуй или хитрый Слизерин. Главное для меня — чтобы ты была счастлива, здорова и помнила, кто ты есть. Всё остальное — лишь декорации.        Они снова крепко обнялись, и в этом объятии было всё: и прощание, и благословение, и безмерная любовь. Потом Хейзер, смахнув предательскую слезинку, взялась за поручень и поднялась в вагон. Она обернулась на ступеньках. Миссис Дузи стояла неподвижно, опираясь на свою трость, одинокая, но гордая фигура на фоне суетящегося волшебного мира, который она могла лишь наблюдать со стороны. Она кивнула, давая последнее напутствие.        Хейзер шла по коридору вагона, погружённая в густой, звонкий хаос прощаний. Первые вагоны были набиты под завязку. Школьники высовывались из окон, чтобы поговорить с родителями, а те в свою очередь перекрикивали последние новости и наставления, их смех сливался с вознёй и спорами за свободные места.        Она шла дальше, заглядывая в купе с надеждой и лёгкой тревогой. В одной руке она сжимала ручку чемодана, в другой — плетёную корзину из прутьев, откуда доносилось тихое, сонное «ква-а-а».        — Бабушка, я снова потерял Тревора. — услышала она жалобный, растерянный голос круглолицего мальчика, который в панике озирался под ногами.       — О, Невилл. — в ответ прозвучал усталый, но полный любви вздох пожилой женщины в шляпе с чучелом стервятника.       Пройдя ещё немного, Хейзер уперлась в плотное кольцо любопытных, сгрудившихся вокруг кудрявого мальчика с хитрой искоркой в глазах.       — Ну покажи, Ли! — наперебой просили его.        Мальчик с торжествующим видом приподнял крышку картонной коробки. Раздался дружный взвизг, и толпа отпрянула. Хейзер мельком успела заметить что-то мохнатое и многоногое, исчезающие в тени коробки.        С облегчением она обнаружила почти пустое купе в самом хвосте поезда. Она занесла внутрь плетёную корзину, откуда послышалось недовольное ворчание, и попыталась втащить чемодан. После десяти минут его активного катания он оказался Хейзер неподъёмным. Со скрежетом сундук съезжал обратно, и после очередной неудачи Хейзер в поту откинула со лба рыжеватые, слегка вьющиеся пряди.       — Эй, нужна рука помощи?        В двери, которую Хейзер не закрыла, появился один из тех самых рыжеволосых близнецов в вычурной накидке. Его взгляд, полный озорного любопытства, скользнул с чемодана на её лицо и вдруг замер. Глаза мальчика округлились.        — Ого. — выдохнул он почти беззвучно.       — Что такое, Фред? — подошёл второй близнец, и его реакция была идентичной: взгляд прилип ко лбу Хейзер, к тонкому, молниевидному шраму, который обычно скрывали волосы.        — Будь я проклят Летучемышиным сглазом, Джордж. — пробормотал тот, кого его брат назвал Фредом. — Да это же…        — Это ты? — перебил его Джордж, и в его голосе не было привычной насмешливости, лишь чистое изумление. — Хейзер… Поттер? Это ведь ты?        Хейзер автоматически поправила волосы, пытаясь скрыть шрам, и покраснела. Её пальцы нервно постукивали по крышке корзины, откуда раздалось громкое, тревожное «Ква!».        — А, это… ну, да. — тихо ответила она, чувствуя, как привычная неловкость накатывает волной.       Близнецы переглянулись, и на их лицах расцвела не злорадная, а скорее ошеломлённая улыбка, как у исследователей, нашедших невероятный артефакт.        Но с слаженностью заправской команды близнецы мигом водрузили чемодан на полку.        — Спасибо. — улыбнулась Хейзер, уже чувствуя себя немного свободнее.       — Не за что. — отозвался Фред. Его взгляд снова на мгновение скользнул по её шраму, но теперь в нём читалось не просто любопытство, а некое понимание. — А, ты...        В этот момент снаружи донёсся знакомый голос:        — Фред! Джордж! Вы где?        — Уже бежим, мам! — крикнули они хором.        И, кинув Хейзер последние озорные ухмылки, они выскочили из купе. Хейзер вздохнула, приоткрыла корзину с Плюхом и, убедившись, что питомец заснул, села у окна, чувствуя, как лёгкое дрожание в руках наконец стихает.        Она устроилась у окна в своём купе, отодвинувшись в тень, чтобы её не было заметно с платформы. Через стекло, слегка запотевшее от пара и осенней сырости, она наблюдала за живой, шумной картиной прощания той самой рыжеволосой семьи. Их мир казался таким ярким и громким, полным бесшабашной теплоты, которая согревала даже сквозь холодное стекло.        Пухлая, добродушная женщина с какой-то материнской магией, мгновенно извлекла из кармана гигантский, белоснежный носовой платок.        — Рон, у тебя опять что-то на носу. — объявила она, и в её голосе звучала нежность, приправленная лёгкой суетливостью.        Самый младший из мальчиков, веснушчатый и длинноногий, попытался было увернуться, но её рука с платком оказалась быстрее и неумолимее. Она зажала его за плечо и принялась с усердием драить кончик его носа.       — Ма-ам, не надо! — его протест был полон искреннего ужаса перед публичным унижением, но вырваться удалось лишь тогда, когда она сама решила, что нос сияет достаточно.        — Ой-ой-ой, у маленького Ронни грязненький носик! — пропел один из близнецов на залихватский, насмешливый мотив.       — Заткнись. — буркнул Рон, и его уши стали того же цвета, что и волосы.        — А где Перси? — осмотрелась миссис Уизли, меняя мишень для своей заботы.       Почти в ту же секунду к ним подошёл высокий, очень прямой юноша, уже облачённый в безупречную чёрную школьную форму. На его груди поблёскивал серебряный значок с выгравированной буквой «С».       — Я всего на секунду, мам. — произнёс он с важной, подчёркнутой серьёзностью. — Я был в купе для старост…        — Так ты теперь староста, Перси? — изобразил потрясающее изумление один из близнецов, приложив руку к сердцу. — И ты нам ничего не сказал? Мы же в неведении! Как ты мог с нами так подло поступить?!        — Подожди, он, кажется, что-то упоминал. — вступил второй с убийственно-невинным видом. — Как-то раз…       — Или два. — подхватил первый.       — Или, страшно подумать, целых три. — вздохнул второй.       — А может, всё лето напролёт…       — Да замолчите вы! — отмахнулся Перси, но было видно, как его щёки порозовели от смеси гордости и раздражения.        — И почему это у Перси-то форма новая, а у нас — старая? — спохватился один из близнецов, делая трагическую гримасу.        — Потому что он староста! — в голосе миссис Уизли прозвучала такая безудержная гордость, что Хейзер невольно улыбнулась. — Ну, иди, дорогой. Пришли сову, как приедете.       Она поцеловала Перси в щёку, и тот удалился, стараясь сохранить достоинство под хихиканье братьев. Теперь очередь была за ними.        — Так, а теперь вы двое. — миссис Уизли нахмурила брови, но в её глазах всё ещё играли искорки. — В этом году — ни единой выходки! Если я получу хоть одну сову о том, что вы снова что-то устроили — превратили пудинг в болотную трясину или…        — Болотную трясину? — воскликнул один с неподдельным интересом. — Мы же никогда не думали о пудинге в таком ключе…        — Отличная мысль, кстати, спасибо, мама! — подал голос второй.        — Это не смешно! — попыталась быть строгой миссис Уизли. — И приглядывайте за Роном.        — Не волнуйся, мы не дадим нашему крошке Ронни-Гонни затеряться…       — Да отстаньте! — Рон, который был лишь чуть ниже братьев, мрачно надулся. Кончик его носа, оттрёпанный платком, теперь пылал ярким румянцем.       — Кстати, мама, ты никогда не поверишь, кого мы только что встретили в поезде. — начал один из близнецов, и его голос приобрёл весёлый таинственный оттенок.        Хейзер инстинктивно отпрянула вглубь купе, хотя знала, что её не видно.        — Помнишь ту девочку, что стояла с пожилой дамой? Рыжеватые волосы, слегка кудрявые? — спросил второй.        — Ну? — заинтересовалась миссис Уизли.       — Это Хейзер Поттер! — почти прошептал первый близнец, но шёпот был таким выразительным, что, казалось, его слышала вся платформа.        До Хейзер донесся тонкий, взволнованный голосок маленькой девочки.       — Ой, мама, можно, я залезу в поезд и посмотрю хоть одним глазком? Или попрошу автограф у неё? Ну, ма-а-ам, пожалуйста…        — Ты её уже видела, Джинни. И нечего глазеть на бедную девочку, как на экспонат. Так это правда она, Фред? Откуда ты знаешь?       — Увидел шрам.— пояснил Фред. — Спросил. И он… он действительно как молния. Думаешь, она помнит, как выглядел Тот-Кого-Нельзя-Называть?        Лицо миссис Уизли внезапно посуровело.        — Я запрещаю тебе спрашивать её об этом, Фред Уизли! Слышишь? Ни слова. Неужели ей нужно напоминать об этой ужасной истории сегодня, в такой день?        — Ладно, ладно, не буду. — поспешно сдался Фред.        Резкий, пронзительный свисток паровоза разрезал воздух.       — Ну, давайте, быстрее! — скомандовала миссис Уизли, и трое рыжеволосых мальчишек, толкаясь и смеясь, вскарабкались в вагон.        Оставшись в тамбуре, они принялись шлёпать воздушные поцелуи матери и сестре. Девочка, Джинни, вдруг расплакалась.        — Не реви, Джинни, мы завалим тебя письмами! — прокричал один.        — Пришлём тебе кусок того самого болотного пудинга! — пообещал другой.        — ДЖОРДЖ! — возмутилась миссис Уизли, но уже смеясь.       — Да я шучу, мам! И я Фред, а не Джордж!        Поезд дёрнулся и медленно, со скрежетом, тронулся с места. Хейзер увидела, как миссис Уизли машет платком, а маленькая Джинни, смеясь сквозь слёзы, пробежала несколько шагов за уезжающим составом, но скоро её яркий огонёк волос остался далеко позади.       Поезд свернул за поворот, и платформа, словно нарисованная картина, исчезла. За окном замелькали серые крыши лондонских домов, уступая место зелёным полям. В груди у Хейзер что-то ёкнуло — трепетное, сладкое предвкушение. Она ещё не знала, что ждёт её впереди, но знала точно: это будет в тысячу раз лучше того, что она оставила позади — тоскливых лет в чулане под лестницей, вечного страха перед тётей Петуньей и дядей Верноном, унижений от сына Дадли и его дружков.       Она ещё раз посмотрела на Плюха, которая мирно дремала в открытой корзине. Впереди была долгая дорога, целых несколько часов пути. Впервые у неё было время, которое принадлежало только ей, и пространство — этот уютный, дребезжащий вагон — где она могла быть собой.        «Может быть, — подумала Хейзер, глядя на мелькающие за окном поля. — может быть, за это время я смогу найти кого-нибудь. Смогу с кем-нибудь поговорить. Просто… просто поговорить и может подружиться». Мысль о друге, о настоящем, собственном друге, была такой новой и такой пугающе прекрасной, что сердце забилось чаще.        У неё никогда не было друзей. Дадли Дурсль видел в этом своё священное право — следить, чтобы у «странной племянницы» не было никого. Никто не смел подойти, заговорить, улыбнуться. А теперь это правило, этот невидимый барьер, остался там, в мире простецов. А она здесь, в этом поезде, у неё был шанс. И она, стиснув пальцы, твёрдо решила его не упустить.