‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

       На следующее утро жизнь Хейзер в Хогвартсе изменилась навсегда. И речь шла не только о магии.       — Вон она, смотри!       — Где?       — Рыжая, с кудряшками. Рядом с высоким рыжим парнем.       — Ты видел её лицо?       — Ты видел её шрам? На лбу мелькнул, когда она поправляла волосы...        Этот шёпот преследовал её со всех сторон с того момента, как она вышла из спальни Гриффиндора. У дверей классов собирались толпы любопытных. Один и те же ученики по несколько раз нарочито проходили мимо в коридорах, стараясь рассмотреть её поближе. Хейзер предпочла бы, чтобы они этого не делали — не только из-за смущения, но и потому, что ей требовалась вся концентрация, чтобы не заблудиться.        Из прочитанной «Истории Хогвартса» девочка знала, что в Хогвартсе было сто сорок две лестницы: широкие и узкие, надёжные и шаткие. Некоторые в пятницу вели совсем не туда, куда в четверг. Иные внезапно теряли ступеньку именно в тот момент, когда ты на неё наступал, заставляя подпрыгивать. С дверями было не легче: одни открывались только после вежливой просьбы, другие — если ткнуть в нужное место, а третьи и вовсе оказывались ловушками, скрывающими сплошную стену. Запомнить всё это было почти невозможно, тем более что расположение предметов, казалось, менялось ежедневно. Даже люди на портретах ходили друг к другу в гости, а рыцарские доспехи в коридорах определённо умели передвигаться.        Хлопот добавляли и привидения. Хейзер вздрагивала каждый раз, когда сквозь дверь, которую она пыталась открыть, просовывалась полупрозрачная фигура. С Почти Безголовым Ником проблем не было — он даже помогал. Но Пивз был настоящим бедствием. Он ронял на головы корзины для мусора, выдёргивал из-под ног ковры, швырялся мелом и любил, став невидимым, схватить за нос с хриплым воплем: «Попался!»       Но даже шалости и выходки Пивза меркли перед истинным испытанием для нервов любой ученицы — Плаксой Миртл. Это привидение обитало в женском туалете на втором этаже, и её присутствие было настолько невыносимым, что сам туалет превратился в заброшенное, печальное место. Никто не решался туда зайти без самой крайней необходимости.        Миртл была призраком-трагедией в самом буквальном смысле. Как только в её владениях появлялась какая-нибудь несчастная ученица, Миртл тут же начинала рыдать. Её плач раздавался из кабинок или из самой трубы — приглушённый, всхлипывающий, бесконечно тоскливый. Она жаловалась на свою горькую судьбу, на то, как одиноко и холодно ей после смерти, на то, как несправедливо с ней обошлись, и на то, что её никто не понимает. Её слезы, хоть и не были настоящими, нависали в воздухе ледяной, унылой сыростью.        Хейзер, и без того обладающая обострёнными эмоциями в разгар приближения полнолуния, стала всеми силами избегать этого туалета. Потому что в первую неделю, она по незнанию зашла туда и столкнулась с этим водопадом беспричинной печали. Унылый голос, доносящийся из раковины, вопросы вроде «Ты тоже пришла посмеяться надо мной? Посмеяться над прыщавой и уродливой Плаксой Миртл?!» и последующие рыдания вызвали у неё не страх, а острое чувство раздражения, которое не отпускало её весь день. После этого она тщательно изучила альтернативные пути и другие, менее населённые призраками уборные. Лучше сделать крюк по лестницам, чем добровольно подвергать себя этому эмоциональному ливню. Для девочки, которая и так носила в себе достаточно внутренней тревоги, Плакса Миртл была самым нежеланным собеседником в Хогвартсе.        Однако другим самым неприятным открытием для Хейзер стал школьный смотритель Аргус Филч. Он умудрился обратить на них с Роном пристальное внимание уже в первое утро, застав их у той самой двери, за которой начинался запретный коридор на третьем этаже. Филч отказался верить, что друзья просто заблудились, и грозил заточить их в подземную темницу. Их спас лишь случайно проходивший мимо профессор Квиррелл. С тех пор Хейзер старалась обходить стороной тощую, пыльно-серую кошку миссис Норрис — живую сигнализацию Филча, патрулирующую коридоры.        Но найти класс было лишь половиной дела. Сами занятия оказались очень интересными. Хейзер, знавшая материал целых двух курсов, хоть и скучала за теорией, но обожала практику.        По средам в полночь они изучали астрономию, вглядываясь в телескопы и записывая движение планет (Хейзер держала слово, данное бабушке, и если занятие выпадало на ночь полнолуния решила не смотреть в телескоп, чтобы не видеть полную луну). Трижды в неделю в оранжереях профессор Стебль, низкорослая полная дама, преподавала травологию, обучая ухаживать за странными растениями и грибами. История магии под руководством призрака профессора Бинса, монотонно бубнившего даты и имена, была самым скучным предметом.        Профессор Флитвик, преподававший заклинания, был таким крошечным, что вставал на стопку книг. На первом уроке, выкликивая фамилии, он добрался до «Поттер», взвизгнул от восторга и свалился со своей подставки, что вызвало смех всего класса и жгучее смущение у Хейзер.        А вот профессор МакГонагалл была иной. Строгая и невозмутимая, она сразу дала понять, что дисциплина — превыше всего.       — Трансфигурация — один из самых сложных и опасных разделов магии. — заявила она леденящим тоном. — Любое нарушение на моих уроках, и вы покинете класс навсегда. Я предупредила.        Затем она превратила свой стол в хрюкающую свинью и обратно — демонстрация, от которой у всех перехватило дыхание. После этого она продиктовала сложнейшие теоретические выкладки, которые нужно было выучить, и раздала спички с заданием превратить их в иголки.        К концу урока лишь у одной ученицы получился законченный результат. Но это была не Гермиона Грейнджер. Когда профессор МакГонагалл обошла класс, её проницательный взгляд остановился на парте Хейзер. Та, слегка покраснев, протянула свою работу. На ладони лежала не просто заострённая спичка, покрытая тонким слоем металла, как у Гермионы, а идеальная серебряная игла с аккуратным ушком.       — Отлично, мисс Поттер. — произнесла МакГонагалл, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Пять очков Гриффиндору за безупречную трансфигурацию с первого раза. Продолжайте в том же духе.        Это была не улыбка одобрения, а скорее знак уважения к мастерству. И этот знак, пойманный всеми одноклассниками, заставил Хейзер одновременно расправить плечи и почувствовать ещё больший груз внимания.        Особого нетерпения все ждали от Защиты от Тёмных искусств с профессором Квирреллом, но его уроки больше напоминали фарс. Класс пропах чесноком (по слухам, для отпугивания румынского вампира), а его огромный тюрбан (подарок «африканского принца», в которого никто не верил) лишь добавлял комичности. Ходили слухи, что под одеждой он весь обвешан чесноком.        Несмотря на давление и любопытные взгляды, Хейзер с облегчением поняла, что не отстаёт, а во многом и превосходит других. Многие одноклассники выросли у маглов и тоже всего не знали. Даже Рон, выросший в волшебной семье, не имел решающего преимущества — слишком много всего нужно было осваивать с нуля.        Хейзер и Гермиона быстро нашли общий язык в жажде знаний. Они стали неразлучны в библиотеке, где проводили часы после уроков, штудируя книги на пару. Хейзер писала бабушке через день, подробно рассказывая об учёбе, новых друзьях и своих успехах, осторожно опуская лишь детали, связанные с водой.        А вода оставалась её главным врагом и тайной. Она тщательно избегала всего, что могло бы намочить её: отказывалась от участия в первых, неуклюжих попытках одноклассников практиковать заклинания, связанные с жидкостями, и с особым трепетом (и страхом) ждала урока зельеварения, который вёл профессор Снегг. Его пронзительный, холодный взгляд, брошенный на неё в первый день, она так и не забыла. Но пока что её мир состоял из книжной пыли, шелеста пергамента, запаха старой бумаги из библиотеки, тихих разговоров с Гермионой и едва уловимого, но растущего чувства, что она может не просто выжить в этом новом мире, но и быть в нём кем-то. Пусть даже этим «кем-то» была девочка, превращающая зубочистки в иголки и прячущая руки от воды в перчатках.

***

       Пятница стала для Хейзер и Рона небольшим личным триумфом. Они наконец-то смогли добраться из Гриффиндорской башни в Большой зал на завтрак, ни разу не свернув не в тот коридор и не столкнувшись с меняющейся лестницей. Правда, их успех мог быть связан с тем, что они просто шли по пятам за Гермионой, чья голова была, как обычно, погружена в книгу «Тысяча магических трав и грибов».       — Что у нас сегодня? — спросила Хейзер, осторожно наливая себе апельсинового сока, стараясь не пролить ни капли.       — Двойное зельеварение. — мрачно ответил Рон, разминая вилкой яичницу. — Со слизеринцами. Ведёт профессор Снегг, их декан. Говорят, он их фанатично покрывает и заваливает гриффиндорцев на пустом месте. Посмотрим.       — Хотелось бы, чтобы профессор МакГонагалл тоже так за нас заступалась. — вздохнула Хейзер, вспоминая внушительное домашнее задание по трансфигурации.        В разгар завтрака прибыла утренняя почта. Хейзер уже привыкла к этому зрелищу, но оно по-прежнему завораживало: сотни сов врывались в зал, кружили под потолком, отыскивая адресатов. Хейзер каждый раз с надеждой смотрела в эту пернатую круговерть, ожидая увидеть крылья Филлиды, но сегодня письма от бабушки не было.        Пока они заканчивали есть, Хейзер получила записку от лесничего Хагрида с приглашением на чай. Он показался Хейзер добрым человеком, и та, одолжив у Рона перо, написала ответ. Чай с Хагридом был отличной отдушиной, потому что урок зельеварения обещал быть худшим событием недели.        На банкете в первый вечер Хейзер уже почувствовала странный, пронизывающий взгляд профессора Снегга. Он не был просто недобрым. Он был аналитическим, изучающим, будто она была редким и слегка подозрительным ингредиентом в его коллекции. И сейчас, спускаясь в подземелья, где располагался его кабинет, это неприятное ощущение вернулось. Она никак не могла понять, чем заслужила такое внимание. Может, он что-то знает? Нет, не может быть. Это паранойя.        Кабинет Снегга отдавал холодом и сыростью — то самое сочетание, от которого у неё ёкало сердце. Вдоль стен в стеклянных банках неподвижно плавали бледные, заспиртованные существа, а воздух был густым от запахов плесени, сушёных трав и чего-то химически-едкого.        Перед началом урока Хейзер, следуя своей привычной осторожности, натянула тонкие резиновые перчатки, которые всегда носила с собой. Со стороны это могло выглядеть как брезгливость, но для неё это была необходимость. Перчатки служили двойной защитой: они не давали каплям воды или влажным ингредиентам соприкоснуться с кожей, и избавляли от необходимости мыть руки после работы с липкими корнями — лишний контакт с водой был нежелателен.        Она заметила, что взгляд Снегга, скользнув по её рукам в перчатках, слегка сузился, но профессор ничего не сказал, лишь его тонкие губы искривились в едва уловимой, холодной усмешке. Хейзер постаралась не смотреть на него, сосредоточившись на перечитывание параграфа перед началом урока, чувствуя, как под мантией по спине пробегает холодок — и на этот раз не от сырости подземелья.        Урок зельеварения начался, как и предчувствовала Хейзер, с леденящей атмосферы. Воздух в подземном классе Снегга был густым не только от запахов сушёных трав и консервированных существ, но и от немого, давящего напряжения. Когда профессор Снегг начал перекличку, его голос, холодный и монотонный, плыл по рядам, пока не споткнулся об определённую фамилию.       — Поттер. — произнёс он, и в этом слове прозвучала не просто констатация факта. Это был выстрел, прицельное выявление. Его чёрные глаза, похожие на два куска обсидиана, медленно поднялись от журнала и нашли её в толпе первокурсников. — Хейзер Поттер. Наша новая… знаменитость. Надеюсь, ваша известность не ограничивается лишь славой вашего имени.        В уголке рта Малфоя заплясала ядовитая усмешка. Хейзер почувствовала, как по её спине пробежал холодок, но она заставила себя держать спину прямо, а взгляд — нейтральным.        Закончив формальности, Снегг обвёл класс своим пронизывающим, аналитическим взглядом, который, казалось, взвешивал и оценивал каждую душу в комнате. Его глаза были лишены какого бы то ни было тепла, они были холодными, пустыми шахтами, уходящими куда-то вглубь, где таились лишь лёд и тени.       — Вы собрались здесь, — начал он почти шёпотом, который, однако, резал тишину острее крика. — чтобы прикоснуться к высшей и точнейшей из наук. Науке о преобразующей силе жидкостей, о власти, что таится в тихом кипении котла, о тонких ароматах, способных подчинить разум и заковать чувства… — Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание, как яд. — Я мог бы научить вас разливать по флаконам славу, варить могущество, закупоривать смерть. Но всё это — лишь для тех, кто не является беспросветным, вопиющим невеждой.        В классе стояла такая тишина, что был слышен лишь треск огня в жаровнях. Хейзер слушала, и странная, извращённая поэзия его слов о жидкостях, проникающих в тело, вызывала у неё внутреннюю дрожь.       — Поттер! — его голос, резкий и неожиданный, как удар хлыста, обрушился на неё. — Начнём с основ, которые, я уверен, вы с лёгкостью пропустили мимо ушей. Что образуется при соединении измельчённого корня асфоделя и настойки полыни?        Вопрос повис в сыром воздухе. Рука Гермионы, сидящей рядом, взметнулась вверх, как выпущенная из лука стрела, но Снегг упорно игнорировал её, впиваясь взглядом в Хейзер. Внутри у неё всё сжалось, но годы, проведённые за книгами у бабушкиного камина, сделали своё дело. Она чётко, без колебаний ответила:       — Напиток живых смерти, сэр. Мощное снотворное зелье.        На непроницаемом лице Снегга не дрогнула ни одна мышца. Ни тени одобрения, лишь лёгкая тень раздражения, будто правильный ответ был для него досадной помехой.       — Как мило. Кто-то заглянул в учебник перед уроком. — произнёс он с ледяной насмешкой. — Но запомнить название — не значит понять суть. Продолжим. Где следует искать безоаровый камень и для чего он применяется?        Гермиона, казалось, готова была взорваться от молчаливого протеста. Хейзер, чувствуя, как под перчатками слегка потеют ладони, выдохнула:       — Его извлекают из желудка козы. Это сильнейшее универсальное противоядие.       — Хм. — Снегг издал короткий, сухой звук, больше похожий на выдох разочарования, чем на оценку. Его взгляд, острый как скальпель, скользнул по её лицу, а затем задержался на её руках. На тонких, голубых резиновых перчатках, которые так не контрастировали с чёрной тканью мантии. — Очевидно, теоретические познания у вас имеются. Практические, судя по… аксессуарам, — он едва заметно, но уничижительно кивнул в сторону её перчаток. — вызывают некоторые опасения. Брезгливость — плохой спутник в искусстве зельеварения, мисс Поттер. Грязь и слизь — его неотъемлемые составляющие. Или у вас на то особые причины?        Его вопрос повис в воздухе, нагруженный скрытым смыслом. Сердце Хейзер упало. Он заметил перчатки и строил догадки. Она заставила себя не отводить взгляд, но чувствовала, как по щекам разливается жар.       — Я просто предпочитаю соблюдать чистоту, профессор. — тихо, но чётко сказала она.       — Чистоту. — повторил он, и в его голосе зазвучала ядовитая, почти шепотом произнесённая насмешка. — Как трогательно. Надеюсь, эта ваша… чистоплотность не помешает вам работать с настоящими ингредиентами. И последний вопрос: в чём заключается различие между волчьей отравой и клобуком монаха?        Это был её конёк. В глубине души она знала, что блеснёт. Но теперь это знание было отравлено страхом.       — Никакого различия нет, сэр. — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это два названия одного и того же аконита.        Она снова ответила безупречно. В классе воцарилась звенящая тишина. Все ждали. Хоть какого-то признания, хоть кивка, а ещё лучше заслуженных очков для Гриффиндора за правильные ответы.        Но лицо Снегга оставалось каменной маской. Он медленно отвёл взгляд от неё, как будто она внезапно стала неинтересной, и обратился ко всему классу.       — Как мы видим, заурядная зубрёжка способна создать иллюзию знаний. — произнёс он ледяным тоном. — Истинное мастерство рождается в дыму и в грязи, а не на страницах учебника, прочитанного в стерильной комнатке. Все записывают то, что только что услышали!        Пока класс зашуршал пергаментом, Снегг добавил, и его слова были направлены точно в неё, как отравленная игла:       — А за самонадеянность, порождённую поверхностным заучиванием, и за неподобающий для лаборатории вид, — его взгляд снова, на мгновение, скользнул по её перчаткам. — минус одно очко с Гриффиндора. Надеюсь, это научит вас, мисс Поттер, что в моём классе важны не только правильные ответы, но и правильное отношение. Которое начинается со смирения и готовности испачкать руки.        Удар был точен и беспощаден. Несправедливость обожгла её изнутри, горячей, горькой волной. Она знала всё! Она старалась! А её наказывали за перчатки? За то, что она пыталась защитить себя? В его глазах она прочла не просто нерасположенность — а глубокую, целенаправленную неприязнь, смешанную с тем самым подозрительным, изучающим интересом, который она чувствовала с первого дня. Он видел в ней не просто ученицу. Он видел её скрытую тайну, загадку, вызов, что-то неправильное, и его методом было не разгадать, а подавить.        Остаток урока прошёл в тяжёлом, гнетущем тумане. Когда Снегг разбил их на пары для приготовления простейшего зелья от прыщей, он не упускал её из виду. Его тень нависала над её столом дольше, чем над другими, его холодный взгляд следил за каждым её движением в перчатках — за тем, как она осторожно взвешивала крапиву, как дробила змеиные зубы. Он не сказал ни слова, но его молчаливое осуждение было ощутимее любой критики.        А когда случилась катастрофа с расплавленным котлом Невилла, и едкое зелье стало разъедать камень пола, Снегг, махом палочки убрав последствия, повернулся к ней. В его глазах горел холодный, недобрый огонёк.       — И вы, мисс Поттер, со своими безупречными познаниями из книги, — произнёс он с притворным сожалением. — не сочли нужным протянуть руку помощи более… практически неспособному однокласснику? Или ваша одержимость чистотой мешает вам видеть что-либо, кроме собственного котла? Ещё одно очко с Гриффиндора. За индивидуализм и отсутствие духа товарищества, который, как я слышал, так ценится в вашем факультете.       Это был уже не просто несправедливый выпад. Это было изощрённое издевательство. Он наказывал её за то, что она не сделала, замыкая порочный круг: её попытка защититься (перчатки) сделала её в его глазах высокомерной, её знания — самонадеянными, а её осторожность — равнодушием.        Когда, наконец, прозвенел звонок, и они выбрались из мрачного подземелья на осенний воздух, Хейзер чувствовала себя не просто униженной. Она чувствовала себя разоблачённой и преследуемой. Солнечный свет казался слишком ярким, слишком насмешливым.        Впереди лежали долгие годы учёбы, и один из самых важных предметов теперь вёл человек, который, казалось, поставил себе целью не учить её, а ломать, выискивая в ней каждую слабость, каждую странность, её тщательно скрываемую тайну. И его ледяной, полный скрытой угрозы взгляд на её перчатки говорил о том, что он уже начал эту охоту.        Хейзер чувствовала, как её голова пухнет от тяжёлых, неприятных мыслей. То радостное, трепетное ожидание чуда, с которым она прибыла в Хогвартс и обучалась первые четыре дня, казалось, растворилось в кислоте унижения, оставшись где-то там, в подземелье, вместе с каплями пролитого зелья Невилла.       Два штрафных очка. За одну неделю. И оба — на её первом же уроке зельеварения. Но хуже всего было не это. Хуже было леденящее чувство несправедливости и прицельной неприязни. Снегг возненавидел её не просто так, как вредного учителя. Он, казалось возненавидел в ней что-то конкретное. Её известная фамилию? Её знания? Эти дурацкие перчатки, которые выдавали её с головой? Она сжимала кулаки в карманах мантии, чувствуя, как тонкая резина натягивается на пальцах. «За брезгливость». — эхом звучал в ушах его ядовитый шёпот.       — Выше нос. — пробормотал рядом Рон, подозрительно оглядываясь, не летят ли в них сзади какие-нибудь неприятности ввиде слизеринского декана. — Не принимай близко к сердцу. Фред с Джорджем к концу первого года у него, кажется, больше сотни баллов потеряли. Он просто ненавидит всех гриффиндорцев. Слушай, а можно, я с тобой пойду к Хагриду?        Хейзер кивнула, но её мысли были далеко. Ирония ситуации заключалась в том, что сам предмет — зельеварение — безумно нравился ей. Ещё до Хогвартса, сидя на кухне у бабушки, она зачитывалась «Тысячью магических трав и грибов», заворожённо слушая истории о превращениях, скрытых в соках растений и порошках минералов. Бабушка, миссис Дузи, часто с теплотой вспоминала: «Твоя мать, Лили, была лучшей зельеваркой на своём курсе. У неё были золотые руки и безошибочная интуиция. Профессор… ну, тот, что тогда вёл предмет, Слизнорт, кажется, даже ставил её в пример старшекурсникам». Эти слова были для Хейзер тайным источником гордости и… надежды. Возможно, в этом была её одна связь с матерью, которую она никогда не знала. Возможно, в этом был её шанс проявить себя.        И вот её первый урок вёл не какой-то абстрактный «профессор», а Северус Снегг. Человек, который, судя по всему, не просто не оценил её знаний, а воспринял их как личное оскорбление. Человек, для которого её аккуратная, продуманная работа в перчатках была признаком слабости, а не осторожности.        Без пяти три они вышли из замка в направлении хижины лесничего. Ветер срывал с деревьев золотые и багряные листья. Маленький домик Хагрида на опушке Запретного леса казался уютным и безопасным убежищем от холодной враждебности подземных классов.        Идя по тропинке, Хейзер украдкой смотрела на свои руки. Чёрная ткань мантии скрывала перчатки. Она думала не только о несправедливости Снегга, но и о той тайной страсти, которую он, сам того не ведая, пытался в ней задавить. Он мог отнять очки, он мог сыпать колкостями. Но он не мог отнять у неё интерес, подаренный рассказами бабушки о матери. И уж точно не мог заставить её снять эти перчатки. Просто теперь ей придётся быть вдесятеро осторожнее. И, возможно, вдесятеро лучше. Чтобы доказать. Не ему. Себе. И смотря на портрет матери в своём медальоне, она обещала себе, что во чтобы то ни стало докажет, что она такая же замечательная зельеварка, как её мать.        Путь к хижине Хагрида, утопающей в багряно-золотом море осенней листвы на самом краю Запретного леса, казался долгим и немного тревожным. Воздух был пронизан запахом влажной земли, грибов и чего-то дикого, хвойного. Шум из замка сюда почти не долетал, и это безмолвие, нарушаемое лишь криком далёкой птицы, заставляло внутренне съёживаться. Хейзер шла, старательно обходя каждую лужу и влажный участок тропинки, её движения были осторожны и выверены. Мысли же путались, возвращаясь к ледяному взгляду Снегга, к его ядовитым намёкам на её перчатки.        Когда она постучала в массивную деревянную дверь, ответом был не просто лай, а громоподобный рёв, от которого задрожали стёкла в единственном окошке. Вслед за ним — яростный скрежет когтей по дереву изнутри.       — Назад, Клык! Назад, чёрт бы тебя побрал! — прогремел голос Хагрида, и скрежет прекратился, сменившись обильным, громким сопением.        Дверь распахнулась, и в проёме, заслоняя свет, возникла знакомая гора волос и бороды. Глаза Хагрида под ней сияли приветливо.       — Заходи, заходи, не стой на пороге! Назад, говорю, Клык!        Он распахнул дверь шире, с трудом удерживая одной рукой за шипастый ошейник гигантскую чёрную собаку. Клык был размером с телёнка, его мощная грудная клетка ходила ходуном от возбуждения, а язык свисал длинным розовым флагом. Он всем видом выражал бурную, неконтролируемую радость.       — Породы не знаю, — отдуваясь, пояснил Хагрид, пытаясь придержать прыгающее создание. — но поговаривают, с такими на медведей ходят. Да уймись же!        Оказавшись внутри, Хейзер осмотрелась. Комната была потрясающе, беспорядочно живой. Под потолочными балками висели связки лука, окорока и дичь, отбрасывая причудливые тени. В огромном камине потрескивали целые брёвна, а над огнём на кованом крюке раскачивался почерневший медный чайник, вот-вот готовый засвистеть. Воздух был густым и тёплым, пахнущим дымом, кожей и чем-то домашним, съедобным. В углу стояла огромная кровать под лоскутным одеялом, на котором, судя по шерстинкам, частенько отдыхал и Клык.       — Чувствуйте себя как дома. — буркнул Хагрид, наконец отпуская собаку. — Устраивайтесь.        Клык, получив свободу, не раздумывая ринулся к Рону, сбивая его с ног своим энтузиазмом и принимаясь вылизывать ему лицо и уши с таким усердием, будто от этого зависела его собачья честь. Рон смешно кряхтел и отмахивался, но в его смехе не было страха. Пёс, как и его хозяин, оказался гигантским плюшевым монстром с громким лаем.       — Это Рон Уизли. — представила Хейзер, улыбаясь этой сцене.        Хагрид, тем временем, возился у печки. Он заварил целый горшок крепчайшего чая и выложил на тарелку подозрительно твёрдые, тёмные кексы. Когда они упали на фарфор, раздался сухой, каменный стук.       — Ещё один Уизли, а? — усмехнулся Хагрид, глядя на зализываемого Рона. — С твоими братьями-близнецами я, кажись, полкурса как хвост бегал. Вечно они в Запретный лес рвались, а мне их оттуда выковыривать!        Хейзер осторожно устроилась на краю прочного деревянного стула. Клык, удовлетворившись Роном, подошёл к ней, уткнул холодный нос в её ладонь в перчатке и с тяжёлым вздохом улёгся рядом, положив свою массивную голову ей на колени. Вскоре её мантия начала обильно пропитываться собачьей слюной, но Хейзер лишь улыбнулась, осторожно почёсывая пса за ухом. Общение с животными, лишёнными человеческих предрассудков, всегда было для неё простым и приятным.        За чаем, который был настолько крепким, они делились впечатлениями. Особенно друзья оживились, когда Хагрид принялся ругать Аргуса Филча и его кошку.       — Миссис Норрис! Ух, вот парочка! Она меня чует за версту, будто я дичь, а не лесничий! Филч её натаскал, не иначе. Шпионить за всеми!        Потом разговор невольно свернул к зельеварению. Хейзер, стараясь говорить ровно, описала откровенно предвзятое отношение Снегга, его колкости насчёт перчаток и несправедливые штрафные очки. Хагрид фыркнул, отмахнувшись своей лопушиной рукой:       — Да не вешай нос! Он многих не жалует. Особенно гриффиндорцев. Характер у него, знаешь ли, кислый.       — Но это не просто «не жалует». — тихо, но настойчиво сказала Хейзер. — Он, кажется… видит во мне что-то. Что-то, что вызывает у него отвращение. С первого взгляда. И эти перчатки… я ведь просто очень чистоплотна.— она невольно сжала руки.        Хагрид вдруг очень сосредоточенно уставился в свою огромную кружку, и Хейзер поймала мгновенное, но отчётливое замешательство в его глазах. Он что-то знал. Что-то, что не хотел говорить.       — Э-э-э… да ну, брось! — поспешно буркнул он, явно меняя тему. — А как там твой брат Чарли поживает, Рон? Славный парень! С драконами у него сразу лад пошёл, золотые руки!        Разговор перекинулся на драконов, но Хейзер уже перестала слушать. Её внимание привлек помятый клочок газеты, использованный как подставка под засаленный чехол от заварочного чайника. Это была вырезка из «Ежедневного пророка». Заголовок кричал: «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ О ПРОИСШЕСТВИИ В БАНКЕ „ГРИНГОТТС“ 31 ИЮЛЯ».        Она машинально потянула газету к себе и пробежала текст. Расследование… тёмные волшебники… и ключевая фраза: «…сейф, в который проникли грабители, был пуст, — по странному стечению обстоятельств, то, что в нем лежало, было извлечено владельцем утром того же дня».        В памяти всплыл тот день: тусклый свет Косого переулка, полумрак в «Дырявом Котле», и… Хагрид, что-то бормочущий профессору МакГонагалл о «важном поручении от профессора Дамблдора» и слова самой профессор Макгонагалл о «сейфе номер семьсот тринадцать».       — Хагрид. — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Она подняла глаза от газеты. — Это ограбление… оно было 31 июля. В мой день рождения. Мы с тобой и профессором МакГонагалл были тогда в «Гринготтсе». Ты говорил, что тебе нужно зайти в банк по делу… забрать что-то из сейфа.        На этот раз Хагрид смутился откровенно и сильно. Он покраснел даже под своей бородой, закашлялся, судорожно глотнул чаю и сунул ей в руки ещё один каменно-твёрдый кекс, словно еда могла заткнуть рох любопытству.       — Да… дело-то было… — он заёрзал на своём огромном стуле, глядя куда-то в сторону, где Клык мирно посапывал. — Профессор Дамблдор поручил… Важное дело. Но… не твоя это головушка девичья должна болеть, Хейзер. Всё обошлось, и ладно.        Но для Хейзер это было не «ладно». Мысли крутились, как листья в вихре. То, что он взял из банка утром, в самый день ограбления… И грабители, судя по всему, охотились именно за этим. Что это было? И почему это так странно совпало с её днём рождения? Её шрам на лбу, скрытый кудрями, слабо заныл, будто отозвавшись на её внутреннюю тревогу.        В этот момент Клык, проснувшись, лениво потянулся, подошёл к стоящей в углу огромной эмалированной миске с водой и начал с громким чавканьем и фырканьем пить. Вода брызгала во все стороны, осыпая блестящими каплями его морду и усы. Закончив, он отряхнулся, и мелкая водяная пыль рассеялась в воздухе. Хейзер инстинктивно отпрянула, прикрыв лицо рукавом и отодвинув стул подальше от возможных брызг. Она наблюдала, как капли стекают с чёрной шерсти Клыка на деревянный пол, образуя маленькие тёмные пятна, и сердце её на мгновение сжалось от привычного, глухого страха. Вода повсюду. Даже здесь, в этом уютном, казалось бы, безопасном месте.        Возвращаясь в замок под сгущающимися сумерками, с карманами, отягощёнными «подарочными» каменными кексами, Хейзер молчала, пока Рон говорил какой Хагрид классный. День принёс слишком много. Унизительная несправедливость Снегга, который, казалось, смотрел сквозь её защитные слои прямо на тайну. И теперь это — странная история с ограблением, в которую она оказалась вплетена просто фактом своего рождения и присутствия в тот день в банке.        Она вспомнила, как несколько минут назад Хагрид, осушая кружку чая, смотрел на неё особенным, печально-тёплым взглядом и говорил, что обязательно должен рассказать ей о её родителях, ведь это именно он, сквозь дым и развалины, нашёл её, крошечную и чудом живую, в доме в Годриковой Впадине. Теперь она понимала — он знал больше. Не только о её родителях, но и о том, что именно он забрал из банка и почему это было так важно. И, возможно, даже о том, почему профессор Снегг смотрел на неё как на живое напоминание о чём-то болезненном и опасном.        Дорога к замку, чьи освещённые окна уже мигали в наступающей темноте, казалась очень длинной. Где-то в его древних стенах, под защитой заклятий и традиций, хранилась не только её личная, влажная тайна, но и другие, куда более старые и мрачные секреты, тянущиеся корнями к тому самому дню, когда зелёный свет угас, а она осталась жива. И Хейзер чувствовала, что первый урок зельеварения был лишь первой, горькой нотой в сложной и тревожной симфонии её жизни в Хогвартсе.