‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      Малфой не мог поверить своим глазам, когда на следующее утро за завтраком увидел Хейзер и Рона сидящими за гриффиндорским столом. Они казались уставшими, с тёмными кругами под глазами, но в их позах не было и тени поражения. Напротив, между ними витала тихая, почти ликующая атмосфера выживших, которая явно злила бледнолицего слизеринца. Похоже, он уже мысленно отправил их прямиком до Лондона на поезде.       И они действительно чувствовали странное облегчение. Обсудив ночной кошмар, они пришли к выводу, что встреча с трёхглавым псом, несмотря на смертельный ужас, была невероятным, запретным приключением, граничащим с настоящим подвигом. Сейчас, при свете дня, это казалось почти нереальным.       За завтраком, который Хейзер принимала с привычной осторожностью — она аккуратно, не проливая ни капли, пила апельсиновый сок и с аппетитом доедала свою порцию тёмно-зелёных водорослей — Рон шепотом строил догадки о том, что мог охранять пёс. Хейзер, оторвавшись от письма бабушки (миссис Дузи интересовалась её самочувствием, напоминала в сотый раз о мерах безопасности и настойчиво предупреждала не смотреть на полную луну, которая должна была наступить совсем скоро), тихо подключилась к разговору.       — Это либо нечто невероятно ценное. — размышлял Рон. — Либо нечто ужасно опасное.       — Судя по охране, — добавила Хейзер, пряча письмо в карман и чувствуя, как от предчувствия полнолуния у неё, как обычно, ноют кости ног. — скорее всего, и то, и другое. Но зачем хранить это в школе?       Однако все их догадки разбивались о неизвестность ни одного факта о самом предмете под защитой трехголового сторожа.       Гермиона и Невилл, сидевшие неподалёку, демонстративно игнорировали их. Невилл бледнел при одном упоминании пса, а Гермиона, завтракавшая с учебником по зельеванию, даже не смотрела в их сторону. Хейзер, впрочем, не особо переживала из-за этого — молчание было скорее благословением, особенно перед сложным днём, когда ноющая боль в ногах от грядущей полной луны отвлекала её больше, чем чьё-то неодобрение.       Но больше всего — помимо тайны в запретном коридоре — им хотелось отыграться на Малфое. И шанс представился неделю спустя.       Это случилось за завтраком, когда в зал ворвался ураган совиной почты. Все заметили шестерых сов, с трудом несущих по воздуху длинный, узкий свёрток. Хейзер с любопытством наблюдала за их полётом, и её удивлению не было предела, когда птицы спикировали прямо над их столом и аккуратно опустили свёрток перед ней, едва не задев её тарелку. Следом прилетела седьмая сова и сбросила письмо. Сердце Хейзер ёкнуло. Она сначала вскрыла конверт — и вовремя.

«Не разворачивайте свёрток за столом. — гласил чёткий почерк профессора МакГонагалл. — В нём ваша метла, «Нимбус-2000». Я не хочу, чтобы об этом узнали все, иначе каждый первокурсник начнёт требовать свою. Оливер Вуд ожидает вас на площадке для квиддича в семь вечера на первую тренировку.

Проф. М. МакГонагалл»

      Хейзер, с трудом сдерживая всплеск дикой, чистой радости, передала записку Рону. Тот прочитал и издал звук, средний между стоном и благоговейным шёпотом.       — «Нимбус-2000»… — выдохнул он. — Я даже такую никогда не держал…       Они поспешно вышли из зала, чтобы успеть рассмотреть метлу до уроков. Но на лестнице их путь преградили Крэбб и Гойл, а из-за их спин вышел Малфой. Он вырвал свёрток из рук сопротивляющейся Хейзер и оценивающе ощупал его длинные бока.       — Метла. — констатировал он со злобной уверенностью, швыряя свёрток обратно. Его лицо исказила чёрная, ядовитая зависть. — На этот раз тебе не отвертеться, Поттер. Первокурсницам свои метлы запрещены.       Рон, покраснев от возмущения, не выдержал:       — Это не какая-то «метла», Малфой. Это «Нимбус-2000». А что там ты говорил у тебя дома? «Комета-260»? Хорошая палочка, конечно, но даже рядом не стояла.       — Что ты понимаешь в метлах, Уизли? — язвительно фыркнул Малфой. — Вы с братьями, наверное, по прутику на неё копили.       В этот момент рядом материализовался профессор Флитвик.       — Надеюсь, я не прерываю спор, дети? — пропел он.       — Профессор! Поттер принесла в школу свою метлу! — тут же донёс Малфой, сияя от предвкушения.       — О, да-да, конечно! — профессор Флитвик засиял ещё сильнее. — Профессор МакГонагалл всё мне объяснила. Поздравляю, мисс Поттер! И какая же модель?       — «Нимбус-2000», профессор.— чётко ответила Хейзер с улыбкой, глядя прямо на Малфоя, который побледнел от злости и изумления. — И, знаете, я должна поблагодарить за это мистера Малфоя. Без его… помощи, я бы её никогда не получила.       Крэбб и Гойл расступились в полном недоумении. Хейзер и Рон прошли мимо, поднимаясь по лестнице, и только наверху дали волю тихому, торжествующему смеху.       — Самое смешное, что это правда. — прошептала Хейзер, когда они оказались в безопасности. — Если бы Малфой не украл напоминалку Невилла…       — Значит, ты считаешь, что тебя наградили за нарушение правил? — раздался резкий, осуждающий голос за спиной.       Они обернулись. На ступеньках стояла Гермиона Грейнджер, её взгляд был устремлен на свёрток с метлой. В её глазах читалось строгое неодобрение.       — Я думала, ты с нами не разговариваешь. — парировала Хейзер, стараясь не показывать, как ноют ноги.       — И, пожалуйста, не меняй своего решения. — добавил Рон. — Оно нам очень на пользу.       Гермиона фыркнула, высоко подняла подбородок и гордо прошла мимо, демонстративно уткнувшись в книгу. Хейзер вздохнула, поправила свёрток под мышкой и пошла дальше, думая не о Гермионе, а о том, как странно бабушка настойчиво предупреждала её о полной луне, и о том, как эта тупая, нарастающая боль в костях намекала, что миссис Дузи знает, о чём говорит. Но сейчас, с «Нимбусом-2000» в руках, даже эта тревога отступала на второй план перед лицом предстоящего полёта.

***

      В тот день Хейзер было нелегко сосредоточиться на уроках. Её мысли разрывались между предвкушением первой тренировки и ноющей болью в ногах. Но сила воли была её верной спутницей. Стиснув зубы, она заставляла себя внимать словам профессоров, а на вопросы отвечала так развёрнуто и блестяще, что профессор Флитвик, сияя от восторга, наградил Гриффиндор пятью дополнительными баллами.       За ужином она почти не замечала еды, мысленно повторяя правила квиддича, вычитанные из «Правила квиддича» ещё до поступления в Хогвартс. Потом, превозмогая усталость, она почти побежала в спальню — не бегом, конечно, из-за тех самых ног — чтобы в последний раз перед тренировкой взглянуть на свою «Нимбус-2000», сияющую красным деревом под её кроватью.       Когда до семи оставалось совсем немного, Хейзер вышла из замка и направилась к площадке для квиддича. Вид стадиона, величественного и незнакомого, на мгновение перехватил дыхание. Высокие ряды для зрителей, золотые кольца, уходящие в наступающие сумерки… Желание взлететь было таким острым, что она, не дожидаясь Вуда, оседлала метлу и оттолкнулась от земли.       Это было освобождение. Ветер свистел в ушах, заглушая боль, земля уплывала из-под ног. «Нимбус-2000» послушно и мгновенно реагировала на малейший её жест, будто читала мысли. Она спикировала в одно кольцо, взмыла через другое, чувствуя, как улыбка сама по себе расплывается по её лицу.       — Эй, Поттер, спускайся!       На поле появился Оливер Вуд с большим деревянным футляром. Хейзер плавно приземлилась рядом.       — Неплохой старт.— кивнул он, и в его глазах мелькнул огонёк интереса. — Теперь я вижу, что профессор МакГонагалл была права, когда говорила, что ты отлично летаешь. А ты уже в курсе правил игры?       — Я знаю их наизусть. — нескромно ответила Хейзер с гордостью приподняв подбородок.       — Отлично. Давай проверим. Викторина.— Вуд ухмыльнулся, ставя футляр на траву. — Сколько охотников в команде?       — Три. Их задача — передавать квоффл и забрасывать его в кольца противника. За каждое попадание — десять очков. — без запинки проговорила Хейзер.       — Что делает вратарь? — прозвучал второй вопрос от Вуда.       — Охраняет кольца своей команды, не давая квоффлу пройти. — прозвучал правильный ответ.       — Бладжеры? — произнес Оливер.       — Два мяча. Летают по полю, пытаясь сбить игроков. Задача загонщиков — отбивать их от своих и направлять в игроков противника. — скучающе проговорила первокурсница.       — И наконец, снитч? — улыбнулся капитан.       — Золотой мяч с крылышками. За его поимку ловцом команда получает сто пятьдесят очков. Матч заканчивается только с его поимкой. — с улыбкой сказала девочка.       Вуд смотрел на неё с растущим уважением.       — Неплохо. А теперь бонусный вопрос: что такое «Вальс Вупла»?       Хейзер на мгновение задумалась, перебирая в памяти прочитанное.       — Это, кажется, манёвр, придуманный перуанской командой «Тарпос» в начале восемнадцатого века? Все охотники летят вертикальным строем, чтобы запутать преследователей.       Глаза Вуда расширились от искреннего изумления.       — О, Мерлин! Я и сам этого не знал. Похоже, с теорией у тебя полный порядок, Поттер. Переходим к практике. Но сначала — знакомство с главными неприятностями на поле.       Он открыл футляр. Хейзер уже знала, что внутри, но от этого не стало менее волнительно.       — Бладжеры, — сказал Вуд, указывая на два иссиня-черных, подёргивающихся под ремнями мяча. — Их сила и злоба — не шутка. Я покажу, но будь готова. Возьми биту.       Он протянул ей короткую, утяжелённую палку. Затем, вместо того чтобы просто отпустить мяч, Вуд осторожно встал на колени сбоку от ящика.       — Внимание. Он вырвется очень резко и, скорее всего, полетит на тебя. Готовься к защите, но не паникуй. Раз, два…       Он расстегнул ремень. Чёрная сфера со злобным жужжанием взметнулась в воздух, развернулась и, как и предупреждал Вуд, ринулась прямо в лицо Хейзер. Сердце её бешено заколотилось, но руки действовали на удивление чётко. Она сделала шаг в сторону, взмахнула битой и встретила мяч крепким, отбивающим ударом. Бладжер с глухим стуком улетел в сторону поля, а Вуд, поймав его на лету, с трудом загнал обратно в футляр.       — Неплохо! Для первого раза — более чем неплохо. — одобрительно произнёс он, застёгивая ремни. — Близнецы Уизли были бы в восторге. С такой реакцией и знанием теории тебе есть на что надеяться.       Он вытащил из кармана мячики для гольфа.       — Со снитчем сегодня не будем — слишком темно. Потренируемся в самом главном для ловца — в скорости и внимании.       Они поднялись в воздух. Сумерки сгущались, превращаясь в синеву раннего вечера. Вуд, летая вокруг, с силой метал мячики в самых непредсказуемых направлениях. Хейзер забыла о боли в ногах, забыла обо всём, кроме свиста воздуха, тёмного силуэта Вуда и маленьких белых шариков, мелькающих в темноте. Она ловила их на лету, пикировала за ними, разворачивалась на месте. Чувство полёта, полного контроля и цели захватило её полностью.       Через полчаса стало совсем темно, и тренировка закончилась. Спускаясь на землю, Хейзер чувствовала приятную мышечную усталость, которая наконец-то заглушила другую боль.       — Знаешь, — сказал Вуд, когда они шли к замку, его голос звучал задумчиво и тепло. — наш предыдущий ловец, Чарли Уизли, был феноменальным игроком. Мог бы играть за сборную. — Он бросил на Хейзер оценивающий взгляд. — Но у тебя, Поттер, есть то, чего не было даже у него: голова, полная знаний о игре, и холодная кровь при встрече с бладжером. В этом году имя Гриффиндора будет выгравировано на кубке. Я в этом уверен.       И в этот момент, глядя на огни замка, мерцающие впереди как гигантские светляки, Хейзер почувствовала то же самое. Это был только первый вечер, только начало. Но начало, которое обещало невероятное будущее.

***

      Наверное, именно из-за постоянной занятости — уроки, домашние задания, а плюс ко всему три тренировки в неделю — Хейзер не заметила, как пролетели целых два месяца с тех пор, как она приехала в Хогвартс.       За два месяца замок стал её настоящим домом, после дома её бабушки. А дому Дурслей, где она жила до этого, так и не удалось этого добиться за одиннадцать лет. В Хогвартсе она чувствовала себя уютно, здесь у неё появились друзья. К тому же здесь было ужасно интересно, в том числе и на уроках, которые стали куда увлекательнее с тех пор, как остальные первокурсники освоили азы и приступили к изучению более сложной программы.       Проснувшись утром в канун Хэллоуина, девочки почувствовали восхитительный запах запеченной тыквы — непременного атрибута этого праздника. А потом на уроке по заклятиям профессор Флитвик объявил, что, на его взгляд, они готовы приступить к тому, о чем многие давно мечтали. С тех пор как профессор Флитвик заставил жабу Невилла несколько раз облететь класс, Хейзер, как и все остальные, горела нетерпением овладеть этим искусством на практике. Профессор Флитвик разбил всех учеников на пары. Партнером Хейзер оказался Симус Финниган. А Рону не повезло — ему в напарники досталась Гермиона Грейнджер. Хотя Гермиона, кажется, тоже не была в восторге. Сложно даже было сказать, кто из них выглядел более раздосадованным.       — Не забудьте те движения кистью, которые мы с вами отрабатывали. — попискивал профессор Флитвик. — Кисть вращается легко, и резко, и со свистом. Запомните — легко, и резко, и со свистом. И очень важно правильно произносить магические слова — не забывайте о волшебнике Баруффио. Он произнес «эс» вместо «эф» и в результате обнаружил, что лежит на полу, а у него на груди стоит буйвол.       Хейзер сосредоточенно взвесила палочку в руке, мысленно повторяя движения. Она сделала глубокий вдох, чётко представив лёгкое, воздушное перо, парящее в воздухе.       — Винга-ар-диум Леви-о-са. — произнесла она твёрдо, выполняя точное, резкое движение запястьем.       Перо на столе дрогнуло, легко оторвалось от дерева и, плавно покачиваясь, поднялось на высоту чуть выше её головы. Рядом Симус выпустил восхищённый возглас.       — О, великолепно, мисс Поттер! — зааплодировал профессор Флитвик, подпрыгивая от восторга на стопке книг. — С первого раза! Превосходный контроль! Десять очков Гриффиндору!       Хейзер почувствовала приятную волну гордости, но её внимание сразу же переключилось на соседний стол. Рону, стоявшему там, явно не везло.       — Вингардиум Левиоса! — кричал он, размахивая своими длинными руками, как ветряная мельница. Но лежавшее перед ним перо оставалось неподвижным.       — Ты неправильно произносишь заклинание. — донесся до Хейзер недовольный голос Гермионы. — Надо произносить так: Винга-ар-диум Леви-о-са, в слоге «гар» должна быть длинная «а».       — Если ты такая умная, сама и пробуй. — прорычал в ответ Рон.       Гермиона закатала рукава своей мантии, взмахнула палочкой и произнесла заклинание. Её перо так же легко взмыло вверх.       — Браво, мисс Грейнджер! — снова похвалил Флитвик.       Но выражение лица Гермионы после этого не стало счастливее. А Рон к концу занятий был в очень плохом расположении духа.       — Неудивительно, что её никто не выносит. — пробурчал он, когда они пытались пробиться сквозь заполнившую коридор толпу школьников. — Если честно, она — настоящий кошмар.       Наконец они выбрались из толпы. Но в этот момент кто-то врезался в Хейзер сбоку, видимо не заметив её. Это была Гермиона. Она тут же метнулась обратно в толпу, но Хейзер успела разглядеть её заплаканное лицо, и это её встревожило до глубины души.       — По-моему, она услышала, что ты сказал. — озабоченно произнесла она, повернувшись к Рону.       — Ну и что? — отмахнулся Рон, но, кажется, ему стало немного неуютно. — Она уже должна была заметить, что никто не хочет с ней дружить.       Этот эпизод не отпускал Хейзер весь день. Её собственный успех на уроке поблёк на фоне щемящего образа: Гермиона, прячущая слёзы. Хейзер знала, каково это — чувствовать себя чужой. Она не могла перестать думать о девочке, которая, несмотря на всю свою начитанность и способности, была так же одинока, как перышко, забытое на ветру.       Гермиона не появилась на следующем уроке, и до самого вечера никто вообще не знал, где она. Лишь спускаясь в Большой зал на банкет, посвященный Хэллоуину, Хейзер и Рон случайно услышали, как соседка по комнате Хейзер Парвати Патил рассказывала Лаванде, что Гермиона плачет в женском туалете и никак не успокаивается, прося оставить её в покое. Судя по виду, Рону стало совсем не по себе. Хейзер же почувствовала, как её сердце сжалось от жалости и неприятного осознания собственного бездействия.       Но уже через несколько мгновений, когда они вошли в празднично украшенный Большой зал, Рон, кажется, забыл о Гермионе. На стенах и потолке сидели, помахивая крыльями, тысячи летучих мышей, а еще несколько тысяч летали над столами, подобно низко опустившимся черным тучам. От этого огоньки воткнутых в тыквы свечей трепетали. Как и на банкете по случаю начала учебного года, на столах стояли пустые золотые блюда, на которых вдруг внезапно появились самые разнообразные яства.       Однако даже вид этого волшебного пира не смог полностью рассеять тень в мыслях Хейзер. Она ковыряла вилкой тыквенную запеканку, украдкой поглядывая на дверь, в надежде увидеть знакомую гриву каштановых волос. Мысль о девочке, плачущей в одиночестве в туалете, в то время как весь замок празднует, казалась невыносимо несправедливой. Успех в левитации уже не радовал. Было в нём что-то неполное, пока где-то там одинокий человек оставался за бортом общего веселья из-за пары колких слов.       Тяжёлый, сладковатый воздух Большого зала внезапно стал для Хейзер удушающим. Он был пропитан запахом печонной тыквы, сахарной глазури и всеобщего, оглушительного веселья — веселья, которое жгло её изнутри, как ложь. Её пальцы, изящные и обычно такие точные в движениях на метле и страницах книжек, теперь с силой впились в ножку золотого кубка.       Холод металла не приносил облегчения. Внутри бушевало что-то тёмное и вязкое, как горячая смола — стыд, смешанный с яростью. Стыд за то, что она сидит здесь, среди смеха и света, пока из-за жестокой небрежности её товарища по дому где-то рыдает в одиночестве девочка. И ярость — острая, оправданная, направленная на рыжеволосого мальчишку напротив.       Рон Уизли. Он закинул голову и захохотал, крошки пирожного разлетелись с его губ. Его глаза, обычно добрые и немного простодушные, сейчас блестели беззаботным огнём праздности. Он был частью этого тёплого, яркого мира, от которого Хейзер вдруг ощутила ледяную оторванность. Этот смех резал слух. Казалось, он звенит о кафельные стены того самого туалета, где сейчас пряталась Гермиона. Гнев накатил волной, горячей и тошнотворной, подступив к самому горлу. В ушах зазвенело, отодвинув шум зала на второй план.       И тогда знакомое чувство пробудилось в самой глубине её существа — древний, инстинктивный жар. Он начался не как боль, а как воспоминание о боли: пульсация в костях ладони, будто в них встроили крошечные раскалённые угольки. Она не сопротивлялась. Напротив, её пальцы сжали кубок ещё сильнее, с каким-то почти мазохистским желанием ощутить это — подтвердить свою странность, свою чужеродность, свою силу, рождающуюся из гнева. Она пристально смотрела на воду в сосуде.       Сначала на идеально гладкой поверхности появилась рябь, мелкая дрожь, будто от далекого подземного толчка. Потом со дна, из тени золотых стенок, потянулась первая жемчужная цепочка пузырьков. Они плыли вверх медленно, лениво, как во сне. Затем — вторая, третья. Они становились больше, настойчивее. Вода у дна кубка словно закипела жизнью, замутилась, и вот уже тонкая, яростная струйка пузырьков закрутилась, поднимаясь к поверхности. Тихое, едва слышное шипение достигло её ушей сквозь гул зала — шипение испаряющейся влаги, пленённой её гневом. Это зрелище всегда завораживало её и пугало одновременно. Её личная, сокрытая русалочья аномалия. Сегодня оно казалось особенно уместным — её внутренний кипяток, вырывающийся наружу.       Отрывая взгляд от бурлящей воды, она машинально посмотрела на её поверхность. И застыла. В дрожащем, искажённом пузырьками зеркале воды плавала не её бледное, искажённое напряжением лицо, а холодный, безупречный диск полной луны. Её отражение было таким ярким, таким навязчивым, будто светило смотрело прямо на неё со дна кубка, а не с волшебного неба потолка наверху. В ушах внезапно воцарилась мертвая тишина, заглушив даже праздничный гам. И сквозь эту тишину прорвался голос — хрупкий, как старый пергамент, и полный неподдельного ужаса. ‎      Голос бабушки, миссис Дузи, звучавший из глубин памяти, из далёкой уютной кухни с запахом трав и воска: «Пообещай, внучка моя. Когда луна кругла, как этот блин, не поднимай на нее глаз. Твоя мама… она бледнела и запиралась в темноте. И Марлин, моя храбрая Марлин Маккиннон… она крестилась и шептала молитвы, глядя в пол. Они боялись. Обе боялись.» ‎‎      Глаза Хейзер пронзила острая, жгучая боль, будто в них всыпали мелкие осколки стекла. Она ахнула, беззвучно, и резко разжала онемевшие пальцы на горячем кубе. Но вместо того чтобы отдернуть руку, она инстинктивно, почти с мольбой, накрыла ладонью горлышко кубка, пытаясь спрятать предательский пар, клубящийся над водой. И самое главное, спрятать лунный диск. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались в висках тяжелым, глухим стуком. Мир вокруг поплыл, краски стали слишком яркими, звуки — приглушёнными. Не поднимая головы, чувствуя, как кудрявые рыжие волосы спадают на щёки влажным, липким занавесом, она протянула левую руку. Её пальцы, холодные как лёд, дрогнули, коснувшись тёплой ткани рукава Лаванды Браун. ‎       ‎— Зеркальце. — её собственный голос прозвучал чужим, плоским, выдавленным из пересохшего горла. — Пожалуйста. Дай. ‎       Лаванда, поглощённая сплетней с Парвати, обернулась, на лице мелькнула лёгкая досада, сменившаяся любопытством. Не глядя, она сунула руку в карман мантии и протянула Хейзер маленькое круглое зеркальце в перламутровой оправе — милый, бездельный аксессуар. ‎      ‎Хейзер взяла его. Металл оправы был тёплым от ладоней Лаванды. Этот бытовой, живой жар был вдруг невыносим. Она медленно, будто поднимала гирю, поднесла зеркальце к лицу. И мир рухнул. ‎      Её глаза… её собственные, знакомые до боли глаза, как у матери… исчезли. На их месте были два матовых, слепых диска молочно-белого цвета. Ни зрачков, ни радужки, ни намёка на её привычную зелень. Только эта призрачная, пугающая белизна, в которой, казалось, застыла вся лунная бездна. В их матовой глубине отразилось её лицо — бледное, с полуоткрытым от ужаса ртом, лицо незнакомой девочки, в которую вселился призрак. ‎      ‎Из груди вырвался тяжелый, сдавленный стон, больше похожий на хрип. Воздух перестал поступать в лёгкие. ‎       — Хейзер, эй, ты как? Не подавилась? — голос Рона, обычный, немного озабоченный, пробился сквозь вату её паники. ‎       ‎Он перестал жевать, смотрел на неё с лёгким замешательством и виноватой неловкостью, будто чувствуя, что стал причиной её странного состояния, но не понимая, как именно. ‎      Этот взгляд, эта обыденность в его тоне, стали последней каплей. Хейзер резко, с силой зажмурилась, как будто могла таким образом стереть, уничтожить то, что увидела. За веками пульсировала боль, но теперь это была знакомая, почти успокаивающая физическая боль. Когда она открыла глаза, глядя уже не в зеркало, а прямо на Рона, её взгляд был пустым и бездонным, как лесное озеро ночью. Но в нём снова была зелень. Холодная, отстранённая, ледяная зелень. ‎       — Всё. Нормально. — произнесла она. ‎ ‎Эти два слова упали между ними, как выточенные из горного льда глыбы. В них не было ни тепла, ни раздражения, ничего. Абсолютный нуль. ‎      ‎Затем, движением медленным и полным странной церемониальности, она убрала ладонь с горлышка кубка. То, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах. ‎      ‎Воды не было. В золотом кубке стоял идеальный, кристально прозрачный цилиндр льда. В его глубине, словно замороженные звёзды в янтаре, навеки застыли последние, самые отчаянные пузырьки воздуха. Иней тонким, изящным узором расцвёл на внешних стенках сосуда. От кубка веяло не просто холодом, а леденящей, безжизненной стужей глубин, куда не проникает свет. ‎      В висках с новой силой забилась пульсация, теперь она отзывалась глухой болью в затылке. «Моя племянница Марлин могла превратить воду в лёд…» — зашептали, закружились в голове слова бабушки. ‎      Это было пророчеством способностей Хейзер. Или запоздалым диагнозом. Больше она не могла. Не могла сидеть за этим столом, дышать этим сладким, лживым воздухом, видеть эти нормальные, счастливые лица. Каждая клетка её тела кричала о бегстве. Со стуком, раздавшимся в её ушах как выстрел, Хейзер вскочила. ‎      ‎Скамья отъехала с пронзительным скрипом по каменному полу. Не произнеся ни слова, не глядя ни на кого, она развернулась и зашагала прочь, к высоким дверям Большого зала, так крепко сжимая в руке зеркальце Лаванды, что перламутр вот-вот мог треснуть. ‎      ‎Коридор поглотил её, как холодные воды омута. Тишина здесь была густой, звенящей, после оглушительного гама пиршества. Лишь далёкие отголоски смеха долетали сюда, превращаясь в жутковатый, невнятный шорох. В голове, будто раскалённое клеймо, горело одно-единственное, примитивное и всеобъемлющее желание: Мако. Остров Мако. Не просто место, а состояние души. Прохладная тьма пещеры, тихое шепчущее бурлящее озеро, чьи воды были древнее человеческой памяти и знали все её тайны, принимали их, не осуждая. Там она была дома. Там было безопасно. ‎      ‎Но Мако было там, за краем карты, за штормами и океанами. Желание, корчась от бессилия, сжалось, выгорело до простой, животной мольбы: Вода. Просто воды. Окунуться. Скрыться. ‎      ‎Она почти бежала, несмотря на боль в ногах, её шаги отдавались эхом в пустом переходе, а взгляд, лихорадочный и невидящий, метнулся к высокому стрельчатому окну. И замер. Там, в чёрном, как смоль, бархате ночного неба, висела Она. Полная луна. Холодная, безжалостная, всевидящая. Её свет, прозрачный и серебристый, лился сквозь стекло, ложась на каменные плиты длинным бледным прямоугольником, похожим на дорожку в иной мир. Глаза снова пронзила та же острая, щиплющая боль, но теперь в ней была и доля вызова. Хейзер не опустила взгляд. Она посмотрела на луну. Прямо, в упор, впиваясь в её холодный лик. И, дрожащей рукой, снова подняла зеркальце. ‎      ‎Они были там. Белые глаза. Слепые и всевидящие одновременно. И в их матовой, призрачной белизне, как двойное проклятье, снова светилось отражение луны — маленькая, пойманная в плен, но от этого не менее страшная. ‎      ‎Щёлкнув крышечкой зеркальца с таким усилием, что палец побелел, она рванулась вперёд, уже не соображая куда. Её вело. И внезапно её взгляд, скользящий по стенам в поисках хоть какого-нибудь источника, фонтанчика, даже лужи, наткнулся на знакомую, неприметную дверь. Туалет для девочек. Мраморная табличка, тусклый свет из-под двери. Тот самый туалет. Место, которое сейчас было тюрьмой для Гермионы Грейнджер. ‎      Хейзер замерла, охваченная странной смесью ужаса и... обречённого понимания. Вода. Она искала воду. А здесь была вода — в кранах, в унитазах. И здесь же было одиночество, родственное её собственному, но более простое, более человечное. Боль в висках слилась с холодом, идущим теперь из самой глубины её существа, сковывающим внутренности. Стиснув зубы так, что челюсти заболели, подавив крик, который рвался наружу, она резко, почти с яростью, толкнула дверь. ‎      ‎Дерево поддалось с тихим стоном. Внутри пахло хлоркой, сыростью и слезами. Гулкая, звенящая тишина была нарушена только размеренным, навязчивым звуком: кап-кап-кап — вода, падающая в раковину. Это был звук времени, звук тоски, звук её собственного безумия. Хейзер шагнула внутрь, и дверь медленно закрылась за её спиной, отсекая последний лучик света из коридора.       Звенящая тишина туалета была нарушена не звуком шагов, а сдавленным всхлипом, который оборвался на середине, словно перерезанный ножом. Гермиона Грейнджер, сидевшая, поджав колени, в дальнем углу у кабинки, резко подняла заплаканное лицо. Её глаза, красные и опухшие, расширились от удивления, смешанного с досадой — её уединение нарушили.       — Хейзер? — её голос был хриплым от слёз, но в нём уже зазвучали нотки привычной собранности и вопроса. — Что ты здесь делаешь? Банкет же в разгаре.       Но Хейзер её не слышала. Вернее, звуки долетали до неё как сквозь толстый слой воды. Её взгляд, пристальный и невидящий, был прикован не к плачущей однокурснице, а к старому медному крану над одной из раковин. Из его носика с размеренным, почти метрономичным звуком кап-кап-кап падала вода. Каждая капля, лопаясь на белой эмали, казалась ей криком, сигналом, единственной якорной точкой в плывущем мире.       Не отвечая, двигаясь с непривычной, почти сомнамбулической медлительностью, Хейзер направилась к раковине. Её движения были плавными, но лишёнными всякой естественной грации — движения автомата или глубоко сосредоточенного киллера, приближающегося к цели. Шаги отдавались глухими стуками по кафельному полу. Воздух вокруг неё казался холоднее, гуще.       Она остановилась перед раковиной. Беззвучно, не глядя, она положила круглое зеркальце Лаванды в соседнюю сухую раковину, где оно легло с тихим шёлком по перламутру о фарфор. Затем её рука — бледная, с тонкими пальцами — потянулась к рукоятке крана. Она повернула её не плавно, а одним резким, полным решимости движением до упора.       Тишину разорвал гулкий, нарастающий рёв. Струя ледяной воды, мощная и неудержимая, хлынула из носика, с силой ударив по дну раковины, разбиваясь на миллионы брызг и пену. Звук наполнил маленькое помещение, заглушив всё остальное.       Хейзер застыла, впившись взглядом в этот водопад. Её глаза, широко открытые, отражали бешеный танец воды, но в их глубине не было осмысления. Была только жажда, глубокая, физическая и метафизическая одновременно. Она медленно протянула руку прямо под ледяную струю.       Контраст был шокирующим. Резкий холод обжёг кожу, пробежал мурашками по предплечью, ворвался в сознание, как удар. И этот удар был спасительным.

Что я делаю?

      Мысль пронеслась в голове ясной и холодной, как сама вода. Туман паники, лунный морок, гул в висках — всё это на мгновение отступило, смытое простым физическим ощущением. Она просто стояла под краном в женском туалете, промокая рукав мантии, в то время как за её спиной находилась девочка, которую она, в сущности, почти не знала. Нелепость и абсурд ситуации обрушились на неё.       В этот момент на её плечо легла чужая рука. Аккуратная, тёплая, через ткань мантии.       — Хейзер? — голос Гермионы прозвучал уже ближе, без прежней дрожи, но с искренней тревогой. — С тобой всё в порядке? Ты вся дрожишь.       Прикосновение и вопрос вернули её окончательно. И тут, на мокрой от воды коже, она почувствовала знакомое, щекочущее ощущение — лёгкое, почти невесомое покалывание, будто тысячи крошечных пузырьков рождаются и лопаются прямо на её ладони. Её дар, её проклятие — реакция на контакт с водой.       Резко, почти инстинктивно, Хейзер подняла глаза и встретила свой взгляд в пыльном зеркале над раковиной. В нём отразилось бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Но глаза были зелёными. Яркими, знакомыми, полными животного страха, но — её. Лунный призрак отступил.       Облегчение было таким острым, что граничило с болью. Со сжатым от напряжения ртом она с силой сжала мокрую ладонь в кулак. И в ту же секунду с её кожи, с рукава, с кончиков пальцев поднялось лёгкое, едва видимое облачко пара. Тихим, шипящим звуком, похожим на вздох, вся влага испарилась с её кожи в одно мгновение, оставив после себя лишь лёгкую стянутость и прохладу.       Хейзер опустила голову, избегая теперь и своего отражения, и взгляда Гермионы. Перед ней по-прежнему с неумолимой силой лилась вода, наполняя раковину, угрожая перелиться через край. Этот поток казался теперь воплощением её собственной вырвавшейся наружу неуправляемой силы. Она резко, с такой силой, что металлическая арматура жалобно звякнула, захлопнула кран.       Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Хейзер и тихими каплями, ещё падающими с носика крана. Она обернулась к Гермионе, всё ещё не поднимая глаз выше уровня её плеч.       — Просто голова кружится. — выдавила она, и её голос звучал хрипло, но уже более или менее ровно. — От… от жары в зале. И шума. Вода… помогает. ‎       Шепот капающей воды в туалете был оглушительно громким на фоне растянувшейся паузы. Гермиона, успевшая на мгновение забыть о своих слезах, смотрела на Хейзер с нарастающим беспокойством. Девочка с бледным, отрешенным лицом стояла у раковины, тяжело дыша, будто только что вынырнула из ледяной воды.       — Хейзер. — осторожно повторила Гермиона, сделав шаг вперед. Её собственное горе отступило, смытое волной тревоги за другого человека. — Правда, что с тобой? Ты вся… горишь? Или, наоборот, дрожишь?       Хейзер наконец оторвала взгляд от пола и медленно подняла голову. Её глаза, уже снова зелёные, но глубокие и уставшие, встретились с взглядом Гермионы.       — Ничего. Я… — она попыталась найти слова, но они не приходили. Вместо этого из её уст вырвалось нечто другое, тихое и неуверенное. — Ты плакала из-за того, что сказал Рон в коридоре?       Гермиона на мгновение застыла, затем губы её задрожали, и она кивнула, снова опустив голову.       — Он прав. — прошептала она с горечью. — Никто не хочет со мной дружить. Я слишком много говорю, слишком стараюсь, слишком… я просто никому не нужна. Я думала, здесь будет иначе. Что здесь мой ум что-то будет значить.       — Он ничего не значит. — тихо, но твёрдо сказала Хейзер, заставляя Гермиону вздрогнуть и поднять на неё удивлённый взгляд. — Здесь он значит всё. Но они… они просто ещё этого не поняли. Они дети, Гермиона. Они ценят смех и глупости больше, чем правильное произношение заклинаний. Это не делает их плохими. Это делает их… нормальными. А мы с тобой. — Хейзер горько усмехнулась, глядя на свою руку, с которой совсем недавно испарилась вода. — Мы не такие. Мы другие. И быть другим… это очень одиноко.       Эти слова, сказанные так просто и безжалостно, отозвались в Гермионе странным облегчением. Она была не просто «занудой» или «умницей». Она была другой, как и эта странная девочка, которая смотрела на неё сейчас как, будто видела в ней призрака. Впервые за долгое время Гермиона почувствовала, что её кто-то понимает. Не её знания, а её саму.       Она хотела что-то сказать. Возможно, спросить о том, что произошло с водой. Или о зеркальце, лежащем в раковине. Но в этот момент из коридора донёсся тяжёлый, гулкий звук. Бум. Бум. Каменный пол слегка вздрагивал под ногами. Затем послышалось шарканье и громкое, хриплое сопение. Запах — ужасная, густая смесь пота, гнили и влажной земли — просочился под дверь, заставив обеих девочек сморщиться.       — Что это? — прошептала Гермиона, глаза её снова расширились от страха, но теперь это был страх перед новой, неизвестной опасностью.       Хейзер инстинктивно шагнула вперёд, поставив себя между дверью и Гермионой. В её позе не было героизма — лишь холодная, животная готовность к защите. Её пальцы сжались в кулаки.       Дверь с грохотом распахнулась, и в проёме замерло нечто. Четыре метра тусклой, гранитно-серой плоти. Бугристое тело, напоминающее валун, увенчанное крошечной лысой головой-кокосом. Короткие, как деревянные колоды, ноги и невероятно длинные, жилистые руки, волочившие за собой дубину толщиной со ствол молодого дерева. Запах ударил в нос, почти осязаемый, способный свалить с ног.       Тролль. Горный тролль. Его крошечные, свиные глазки медленно скользнули по помещению, задержавшись на двух замерших фигурках. Процесс осмысления занял у него несколько долгих, мучительных секунд. Потом он издал низкое, довольное урчание и, сгорбившись, вполз внутрь, задев косяк плечом. Кафель под его плоскими, мозолистыми ступнями затрещал.       Гермиона вжалась в стену, беззвучно шевеля губами. Хейзер, бледная как полотно, не отводила от чудовища взгляда. Мысль промелькнула молнией: Запереть его здесь. Убежать.       Но прежде чем она успела пошевелиться, тролль, закончив осмотр, решительно шагнул вглубь комнаты. Его цель была очевидна — та, что стояла на виду, что пахла страхом. Гермиона.       Тролль занёс дубину, сметая со стены первую раковину. Фарфор разлетелся с оглушительным треском. Гермиона вскрикнула — тонко, отчаянно.       — Эй! — крикнула Хейзер, её голос, обычно тихий, прозвучал резко и громко в кафельной коробке.       Она схватила первую попавшуюся вещь — тяжёлую чугунную затычку от раковины — и швырнула её не в тролля, а в стену рядом с его головой. Бам!       Тролль замер, развернув свою маленькую голову. Его взгляд, тупой и злобный, переключился на Хейзер. Он зарычал, делая неуклюжий шаг в её сторону, поднимая дубину.       И тут в дверь влетел Рон Уизли. Лицо его было белым от ужаса, но в руках он сжимал волшебную палочку       — Отойди от них, урод! — завопил он и изо всех сил швырнул обломок металлической трубы, валяющейся под ногами.       Железо ударило тролля в плечо и отскочило, не причинив никакого вреда. Но крик Рона сделал своё дело — тролль снова замешкался, не зная, на кого напасть сначала. Этой секундой замешательства Хейзер воспользовалась, чтобы рвануться к Гермионе и попытаться оттащить её к двери. Но Гермиона была парализована страхом, её ноги не слушались.       Тролль, раздражённый суетой, решил разобраться с ближайшей помехой — с Роном, который замер в углу. Он заревел и шагнул к нему, занося дубину.       Внезапная, ясная мысль пронзила панику Хейзер: Вода. Есть вода. Её взгляд метнулся к разбитой раковине, откуда хлестала струя. Но это было слишком далеко. Безопасно. Нужно было что-то сделать прямо сейчас.       А Рон, глядя на надвигающуюся дубину, выхватил свою палочку. На его лице было отчаяние человека, хватающегося за соломинку.       — В-вингардиум Левиоса! — выкрикнул он, размахивая палочкой.       И случилось чудо. Дубина, уже начавшая падать, вдруг вырвалась из лапы тролля, зависла в воздухе, перевернулась и со страшным свистом обрушилась на собственную голову своего хозяина. Раздался глухой, кошмарный хруст, и тролль, как подкошенный, рухнул на пол, заставив содрогнуться всё помещение.       Наступила тишина, нарушаемая только шипением воды из разбитой трубы и тяжёлым дыханием троих детей. Рон стоял, не веря своим глазам, всё ещё сжимая палочку. Хейзер медленно разжала пальцы, которыми впилась в руку Гермионы. Та медленно сползла по стене на пол.       — Он… мёртв? — прошептала Гермиона.       — Нет. — глухо ответила Хейзер, её взгляд был прикован к неподвижной груде мяса и камня. — Оглушён.       В этот момент в дверь ворвались профессора: МакГонагалл, за ней Снегг и бледный, уже почти падающий в обморок Квиррелл. МакГонагалл окинула взглядом разруху, тролля и троих перемазанных, перепуганных первокурсников. Её лицо было бледнее мела.       — Что, позвольте спросить, здесь происходит? — её голос звучал так тихо и холодно, что стало страшнее, чем от рыка тролля.       Рон попытался что-то сказать, но только беспомощно открыл рот. Хейзер молчала, чувствуя, как под взглядом Снегга по коже бегут мурашки.       И тогда встала Гермиона. Она отряхнула мантию, подняла голову и сказала чётко, глядя профессору МакГонагалл прямо в глаза:       — Профессор, это моя вина. Я… я решила, что смогу с троллем справиться одна. Я же всё о них читала. Они пришли меня остановить, но уже было поздно. Если бы не Рон, который заколдовал его же дубину, и не Хейзер, которая отвлекала его… меня бы уже не было в живых.       Рон аж подпрыгнул от изумления. Даже Хейзер смотрела на Гермиону с немым потрясением. Такая безупречная, такая правильная Гермиона Грейнджер врала в лицо профессору. И врала убедительно.       Профессор МакГонагалл изучающе смотрела на них. Холод в её взгляде постепенно сменился строгим, но уже не таким яростным выражением.       — Мисс Грейнджер. — сказала она наконец. — Это невероятно глупо и безрассудно. Пять штрафных очков с Гриффиндора за безрассудную браваду. А вы, мисс Поттер и мистер Уизли… — она перевела взгляд на них. — Вам, несомненно, повезло. Но проявленная вами отвага заслуживает уважения. По пять призовых очков каждому. Теперь все — в гостиную. Немедленно.       Они вышли в коридор, шатаясь от нервного истощения. Запах тролля ещё стоял в ноздрях. Молча поднялись на несколько этажей, прежде чем Рон выдохнул:       — Фух. Думал, сейчас сердце выпрыгнет. Ты… ты видела, как он рухнул?       Он смотрел на Хейзер и Гермиону, и в его глазах было что-то новое — не просто панибратство, а уважение и вина. Гермиона шла, глядя прямо перед собой, но уголки её губ чуть дрожали. Хейзер шла молча, чувствуя странную пустоту внутри. Адреналин уходил, оставляя после себя лишь леденящую усталость и смутное понимание, что что-то только что изменилось. Навсегда.       Когда они добрались до портрета Толстой Леди и произнесли пароль, в гостиной Гриффиндора их встретил шум и гам продолжающегося праздника. Гермиона остановилась у входа, не решаясь войти. Рон замялся, покраснев.       — Эм… спасибо. — пробормотал он, обращаясь больше к полу. — За то, что не сдала нас....не сдала меня.       — Да. — тихо добавила Хейзер. — Спасибо.       Гермиона посмотрела на них — на рыжего мальчишку, который днём назвал её кошмаром, и на странную девочку, которая разделила с ней минуту предельной честности перед лицом общей опасности. И она слабо улыбнулась.       — Вы тоже… спасли меня.       Больше ничего не нужно было говорить. Они вошли в гостиную вместе. И с этого момента, пережив немыслимое, они уже не были просто однокурсниками. Они были чем-то большим. Чем-то, что рождается в тёмном туалете, пахнущем кровью, страхом и разбитым фарфором, и что уже нельзя разорвать. Они стали друзьями.

***

      В гриффиндорской спальне царила глубокая ночная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих девочек. Лаванда Браун что-то бормотала во сне о красивом старшекурснике из Пуффендуя, Парвати Патил тихо похрапывала, уткнувшись в подушку, а Гермиона спала с идеально прямой спиной, словно даже во сне соблюдая правила.       Лунный свет, упрямо пытавшийся пробиться сквозь облака, натыкался на плотные бархатные шторы, которые Хейзер задернула с особой тщательностью. Ни одной щели. Ни одного лунного блика.       В примыкающей ванной комнате горел лишь один светильник, приглушённый до минимума. Воздух был прохладным и влажным. Хейзер сидела на пушистом коврике перед унитазом, скрестив босые ноги. На полу перед ней стоял простой прозрачный стакан, наполненный чистой водой до середины. Эксперимент. Это слово стучало в её висках. Не игра, не магия в привычном смысле. Расследование. Поиск границ той чужой страны, что была её собственной душой.       Она закрыла глаза, сделала глубокий, медленный вдох, ощущая, как прохлада кафеля просачивается сквозь ткань пижамы. На выдохе из неё ушло всё: шум праздника в памяти, отголоски рева тролля, виноватый взгляд Рона. Осталась лишь холодная, хрустальная ясность. Без эмоций. Без мыслей. Только воля.       Она открыла глаза. Зелень её радужек в полумраке казалась тёмной, почти чёрной. Медленно, плавно, будто под водой, она подняла правую руку и направила раскрытую ладонь на стакан. Не жеста, не заклинания — просто сосредоточенное намерение.       Сначала на поверхности воды появилась тончайшая, ажурная плёнка инея, словно мороз нарисовал паутинку. Затем с тихим, едва слышным потрескиванием лёд стал нарастать от краёв к центру, сковывая жидкость. Через несколько секунд в стакане стоял не подвижный цилиндр льда, а идеально прозрачная, застывшая вода, сохранившая форму в момент заморозки. Холодок от неё веял в лицо Хейзер.       «Хорошо». — подумала она безлично. Контроль. Покой. Лёд.       А потом... потом она позволила мыслям вернуться. Не сейчас, не сюда, — шептал разум, но было уже поздно. Из тёмных закоулков памяти полезли тени. Голос Дадли, жирный и насмешливый: «Чокнутая Хейзи!». Фальшивый, пронзительный визг тёти Петуньи: «В мать свою пошла! Такая же нервная, истеричная... погубила себя, пьяница!». Рев дяди Вернона, от которого дрожали стёкла: «Содержание! Одежда! Еда! На тебя, дармоедку, целое состояние уходит!».       Ложь. Вся эта гнусная, удушающая ложь, которой они пытались заменить её прошлое, запереть её в клетке стыда. Гнев. Он пришёл не волной, а чёрной, тягучей лавой, заполнившей каждую клеточку. Он был тихим и смертоносным. Её кулаки сами собой сжались так, что костяшки выступили белыми островками на фоне покрасневшей кожи. А внутри ладоней вспыхнуло знакомое, обжигающее тепло. Не метафора. Под кожей, в самих мышцах, будто вспыхнула настоящая магма, жаркая и яростная.       Она смотрела на стакан. Лёд в нём дрогнул. По его прозрачной поверхности поползли первые тонкие трещинки. Он не просто таял — он сжимался, съёживался, превращаясь обратно в воду под давлением невидимого жара. И вода... вода закипела. Пузырьки рождались прямо в толще, яростно устремляясь вверх. А потом... случилось нечто, отчего у Хейзер перехватило дыхание.

Вода загорелась.

      Не вспыхнула, как спирт. Из центра бурлящей массы вырвался маленький, яростный язычок пламени — чистое, голубовато-белое пламя, танцующее прямо на поверхности жидкости. Оно не испаряло воду мгновенно, а жило в ней, питаясь ею, превращая пар в свет и жар. Это было невозможно. Это было прекрасно и ужасающе.       Испуганный тихим вскриком, который вырвался у неё из горла, Хейзер резко разжала кулаки. Пламя погасло, словно его и не было. От воды остался лишь клубящийся, обжигающий пар, быстро рассеивавшийся в воздухе ванной. На дне стакана плескалась горячая, почти кипящая вода.       Она сидела, тяжело дыша, глядя на дымящийся стакан, чувствуя, как жар в ладонях медленно остывает, сменяясь дрожью. Что это было?       И тогда, как ответ, в памяти всплыл хриплый, нежный голос бабушки, миссис Дузи. Она сидела в своём кресле-качалке. «Они обе, твоя мама и моя Марлин... они могли заставить воду танцевать в воздухе, будто это не капли, а пушинки одуванчика. Шептали ей — и она слушалась.»

Танцевать

      Хейзер снова посмотрела на стакан. Страх отступил, сменившись жадным, всепоглощающим любопытством. Она осторожно, будто боялась спугнуть дикое животное, поводила раскрытой ладонью в воздухе над стаканом. Вода внутри чуть дрогнула, её поверхность покрылась рябью. Более уверенным, плавным движением она как бы потянула руку на себя.       И вода послушалась. Она поднялась со дна стакана единой, гибкой струёй, изогнувшись в воздухе, как серебряная змея. Она парила, не распадаясь на капли, подчиняясь невидимым нитям её воли. Хейзер водила рукой, и водяная струя извивалась, описывая в воздухе плавные восьмёрки, сияя в тусклом свете. Бабушка была права. Это был танец. Тихий, гипнотический, принадлежащий только ей.       Воодушевление, острое и сладкое, затопило её. Она решила совместить. Не отпуская контроля над парящей струёй, она снова вызвала в себе тот холодный, ясный покой. Мысленный приказ. Танцующая вода замедлилась, застыла на излёте очередной дуги... и превратилась в лёд. Теперь в воздухе между ней и стаканом висела хрупкая, сверкающая скульптура — застывшее мгновение движения. Статуя изо льда.       Хейзер сдержанно, но счастливо улыбнулась. Это была её сила. Не просто вспышки ярости или страха. Это был контроль. Она осторожно сжала пальцы в воздухе, не применяя силу, а как бы «отпуская» лёд. Скульптура начала таять, не падая, а медленно оседая россыпью тяжёлых, блестящих капель прямо обратно в стакан. Через минуту в нём снова была просто вода. Тёплая, талая.       Улыбка медленно сошла с её лица. Восторг испарился так же быстро, как та вода. В голову полезли другие мысли. В мире волшебников, таком ярком и полном чудес, её умения были... какими? Непохожими на «Алохомору» или «Вингардиум Левиоса». Более древними. Дикими. Такими, как у тролля в подземельях или у русалок в озере. Чудовищными. В этом слове, которое она сама про себя мысленно произнесла, была горечь. Она была чудом и чудовищем в одном лице.       Грустно выдохнув, она встала, взяла стакан и вылила воду в раковину. Звук падающей жидкости был громким в ночной тишине. Она потушила свет и вышла из ванной в спальню.       Лунный свет, всё же пробившийся сквозь другую, незадернутую штору, серебрил края круглого аквариума на её тумбочке. Внутри, на камне, сидела её жаба Плюх, раздувая бока во сне. Хейзер подошла и присела на корточки, положив подбородок на колени.       — Кто я такая, Плюх? — прошептала она, и её шёпот был таким тихим, что его поглотил сонный воздух комнаты.       Ответа, конечно, не последовало. Её пальцы сами потянулись к серебряной цепочке на шее. Она вытащила из-под пижамы холодный медальон. Серебряная застёжка поддалась с тихим щелчком. Внутри, под потускневшим стеклом, смотрело на неё молодое лицо. Улыбка, знакомые до боли зелёные глаза, в которых, как теперь понимала Хейзер, таилась та же глубокая, водная печаль и та же странная сила.       Боль, острая и щемящая, сжала её горло. Шёпот вырвался сам, полный тоски и яростного вопроса, адресованного всему миру, всем тайнам, всем молчаливым взрослым:       — Кем была моя мама?       Тишина спальни поглотила и этот вопрос. Только Плюх во сне лениво перебрал лапкой, и медальон в её сжатой руке был холодным, как лёд, и жгучим, как то неуправляемое пламя, что родилось из воды. Ответа не было. Была только ночь, луна за шторой и тихая, чудовищная сила, спавшая у неё в крови.