‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      Приближалось Рождество. В середине декабря, проснувшись поутру, все обнаружили, что замок укрыт толстым слоем снега, а огромное озеро замерзло. В тот же день близнецы Уизли получили несколько штрафных очков за то, что заколдовали слепленные ими снежки, и те начали летать за профессором Квирреллом, врезаясь ему в затылок. Те немногие совы, которым удалось в то утро пробиться сквозь снежную бурю, чтобы доставить почту в школу, были на грани смерти. И Хагриду пришлось основательно повозиться с ними, прежде чем они снова смогли летать.       Все школьники с нетерпением ждали каникул и уже не могли думать ни о чем другом. Может быть, потому, что в школе было ужасно холодно и всем хотелось разъехаться по теплым уютным домам.       Хейзер сидела у камина в гостиной Гриффиндора, грея руки над огнём. Пусть ей и было слегка холодно, но внутри неё было очень тепло. Через два дня она увидит бабушку.       Миссис Дузи прислала сову на прошлой неделе — короткую записку, пахнущую сушёной мятой и печным дымом: «Жду тебя, внученька. Печь топлю, пироги стынут. Приезжай обязательно». Хейзер перечитала её раз десять, втайне от друзей, и каждый раз на глаза наворачивались слёзы. Настоящий дом. Настоящее Рождество. Впервые в жизни.       В отличие от неё, Рону предстояло остаться в Хогвартсе — его родители улетали в Румынию к Чарли. Он, впрочем, не жаловался: перспектива провести каникулы с Фредом и Джорджем без присмотра родителей явно его воодушевляла. Гермиона же уезжала к родителям-стоматологам, и хотя она старательно делала вид, что рада их видеть, Хейзер замечала тень сомнения в её глазах — магловское Рождество после Хогвартса казалось ей теперь немного... пресным.       — Поверить не могу, что кто-то останется в школе на рождественские каникулы, потому что дома их никто не ждёт. — громко произнёс Драко Малфой на занятии по зельеварению. — Бедные ребята, мне их жаль…       Крэбб и Гойл захихикали. Хейзер, отмеривавшая на своих крошечных и необычайно точных весах нужное количество порошка — в тот раз это был толченый позвоночник морского льва — сделала вид, что ничего не слышит. После памятного матча, в котором Гриффиндор победил благодаря ей, Малфой стал ещё невыносимее. Уязвлённый поражением своей команды, он пытался всех рассмешить придуманными им шутками. Они заключались в том, что в следующей игре вместо Хейзер на поле выйдет древесная лягушка — у неё рот шире, чем у Поттер, и потому она будет идеальным ловцом.       Однако Малфой быстро осознал, что его шутки никого, кроме Пэнси Паркинсон, не смешат — возможно, Хейзер поймала мяч очень своеобразным способом, но тем не менее она его поймала. И, более того, всех поразило, что ей удалось удержаться на взбесившейся метле. Малфой, ещё больше разозлившись и сгорая от зависти, вернулся к проверенной тактике и продолжил поддевать Хейзер, напоминая ей и окружающим, что у неё нет нормальной семьи.       Он не знал, что в этот раз его слова летят в пустоту. Хейзер не просто было всё равно — внутри неё, глубоко под кожей, пульсировало тихое, холодное веселье. Она каждый раз в Большом зале смотрела на кубок с тыквенным соком, стоящий перед Малфоем, и в её голове прокручивалась маленькая, идеально выверенная картина.       Вот он подносит кубок к губам. Делает глоток. А в следующую секунду по воле Хейзер тонкий слой льда сковывает жидкость изнутри, примерзая к его верхней губе. Он дёргается, пытается оторваться, но лёд держит крепко. Придётся сидеть так, пока не растает. А всем вокруг будет интересно, почему наследник Малфоя не может отлепиться от стакана.       Улыбка тронула уголки её губ. Совсем лёгкая, почти незаметная.       — Мисс Поттер. — раздался ледяной голос Снегга прямо над ухом, и Хейзер вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Если процесс варки зелья кажется вам настолько забавным, возможно, вы пожелаете поделиться своим весельем с классом?       — Нет, сэр. — ответила она ровно, не поднимая глаз.       Снегг задержался у её котла дольше обычного. Его чёрные глаза скользнули по её рукам, по перчаткам, которые она так и не сняла — и, как обычно, он скривил губы в привычной усмешке.       — Перчатки, мисс Поттер. В который раз я замечаю, что вы варите зелье в перчатках. Это негигиенично, непрофессионально и выдаёт в вас полное отсутствие врождённого чутья к зельеварению. Впрочем, чего ещё ждать от...       Он не закончил. Но и не приказал снять. Раньше Хейзер злилась на эти придирки. Раньше она сжимала кулаки и считала до десяти, чтобы не ответить грубо. Теперь же, глядя в его чёрные глаза, она видела другое. Она знала, что этот человек смотрел на неё во время матча. Что его губы шевелились, насылая проклятие на её метлу. Что он хотел, чтобы она упала с пятидесятифутовой высоты и разбилась насмерть.       И от этого знания холод внутри становился глубже, а контроль — жёстче. Она больше не боялась его в прежнем смысле. Она боялась того, на что он способен. И того, на что способна она сама, если когда-нибудь потеряет над собой контроль рядом с ним.       — Спасибо за замечание, профессор. — сказала она тихо, и в её голосе не было ни капли эмоций.       Снегг странно посмотрел на неё, будто почувствовал что-то неладное, но не мог понять, что именно. Затем он молча двинулся дальше, к котлу Малфоя, который тут же засиял от подобного внимания.       По окончании урока они вышли из подземелья и обнаружили, что путь им преградила неизвестно откуда взявшаяся в коридоре огромная пихта. Однако показавшиеся из-за ствола две гигантские ступни и громкое пыхтение подсказали им, что пихту принёс сюда Хагрид.       — Привет, Хагрид, помощь не нужна? — спросил Рон, просовывая голову между веток.       — Не, я в порядке, Рон… но всё равно спасибо. — донеслось из-за пихты.       — Может быть, вы будете столь любезны и дадите мне пройти. — произнёс кто-то сзади, растягивая слова. Разумеется, это мог быть только Малфой. — А ты, Уизли, как я понимаю, пытаешься немного подзаработать? Я полагаю, после окончания школы ты планируешь остаться здесь в качестве лесника? Ведь хижина Хагрида по сравнению с домом твоих родителей — настоящий дворец.       Рон прыгнул на Малфоя как раз в тот момент, когда в коридоре появился Снегг.       — УИЗЛИ!       Рон неохотно отпустил Малфоя, которого уже успел схватить за воротник.       — Его спровоцировали, профессор Снегг. — пояснил Хагрид, высовываясь из-за дерева. — Этот Малфой его семью оскорбил, вот!       — Может быть, но в любом случае драки запрещены школьными правилами, Хагрид. — елейным голосом произнёс Снегг. — Мистер Уизли, из-за вас ваш факультет получает пять штрафных очков, и можешь благодарить небо, что не десять. Проходите вперёд, нечего здесь толпиться.       Малфой, Крэбб и Гойл с силой протиснулись мимо Хагрида и его пихты, едва не сломав несколько веток и усыпав пол иголками. И ушли, глупо ухмыляясь.       — Я его достану. — выдавил из себя Рон, глядя в удаляющуюся спину Малфоя и скрежеща зубами. — В один из этих дней я обязательно его достану…       — А я помогу. — тихо сказала Хейзер, и в её голосе промелькнуло что-то такое, от чего Рон удивлённо на неё посмотрел. — Ненавижу их обоих. — призналась она, глядя вслед Снеггу, чёрная мантия которого уже скрывалась за поворотом. — Малфоя — за его гнусный язык. А Снегга...       Она не договорила. Но в её голове снова мелькнула та же картинка: Малфой, примерзший губами к кубку, и Снегг, пытающийся снять с него проклятие, но не знающий, какое заклинание применить. Картинка была до смешного глупой, но внутри неё разрасталось что-то холодное и острое. «Посмотрим, кто кого.» — усмехнулась Хейзер, скрещивая руки на груди.       — Да бросьте, ребята, выше нос, Рождество же скоро. — подбодрил их Хагрид. — Я вам вот чего скажу — пошли со мной в Большой зал, там такая красота сейчас, закачаешься!       Хейзер, Рон и Гермиона пошли за волочившим пихту Хагридом в Большой зал. Там профессор МакГонагалл и профессор Флитвик развешивали рождественские украшения.       — Отлично, Хагрид, это ведь последнее дерево? — произнесла профессор МакГонагалл, увидев пихту. — Пожалуйста, поставьте его в дальний угол, хорошо?       Большой зал выглядел потрясающе. В нём стояло не менее дюжины высоченных пихт: одни поблескивали нерастаявшими сосульками, другие сияли сотнями прикреплённых к веткам свечей. На стенах висели традиционные рождественские венки из белой омелы и ветвей остролиста.       — Сколько там вам осталось до каникул-то? — поинтересовался Хагрид.       — Всего один день. — ответила Гермиона, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. — Хейзер уезжает к бабушке.       — Правда? — Хагрид просиял. — Вот и славно, Хейзер! Славно! Передавай бабуле привет от старого Хагрида, ладно?       — Обязательно. — улыбнулась Хейзер, и впервые за последние полчаса её улыбка была настоящей.       — А ты, Рон, значит, с нами остаёшься? — Хагрид хлопнул его по спине так, что тот чуть не влетел в одну из пихт. — Вот и отлично! Будем вместе Рождество встречать! Я тебе таких кексов испеку — пальчики оближете!       Когда они возвращались в гостиную, Рон вдруг спросил тихо, чтобы Гермиона не слышала:       — Ты чего такая странная сегодня была? На зельеварении? Я видел, как ты на Малфоя смотрела. У меня аж мурашки по коже.       Хейзер покосилась на него. Рон был хорошим другом. Надёжным. Иногда глупым, иногда несдержанным, но хорошим. Но ему не нужно было знать всего.       — Просто представила, как здорово будет съездить к бабушке. — ответила она. — Первое настоящее Рождество в моей жизни.       Рон понимающе кивнул, но в его глазах осталась тень сомнения. Он слишком хорошо знал этот взгляд — Хейзер смотрела так, когда замораживала пламя в банке во дворе. Однако он ничего не сказал. Просто пошёл рядом, пиная снег, который нанесли на лестницу, и думал о том, что в этой компании странных людей — Гермионы с её книгами и Хейзер с её тайнами — ему, пожалуй, уютнее, чем в любой другой компании на свете.       А Хейзер шла и считала часы до отъезда. До бабушкиного дома. До запаха пирогов и сушёной мяты. До безопасной темноты, где нет Снегга, нет Малфоя, нет полной луны. Но даже там, в тепле и покое, она знала, что её далёкий холодный русалочий дар никуда не денется. Он будет ждать. Как и те, кто охотится за философским камнем. И однажды ей придётся встретиться с ними лицом к лицу.

***

      Поезд мягко затормозил у платформы, выпуская клубы пара в морозный воздух. Хейзер прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в толпу встречающих. Сердце колотилось где-то в горле.       — Увидимся через две недели. — Гермиона тронула её за плечо, и в её глазах блестело что-то похожее на слёзы, которые она упорно сдерживала. — Напишешь мне на каникулах?       — Обязательно. — Хейзер обняла подругу, чувствуя, как та напряжена. — Хорошего Рождества, Гермиона. Передавай от меня привет родителям.       — И ты своей бабушке. — Гермиона улыбнулась сквозь влажные глаза. — Правда, я бы очень хотела с ней познакомиться. Она, наверное, удивительная.       — Ещё какая. — Хейзер позволила себе улыбнуться в ответ — впервые за последние несколько дней искренне.       Они вышли на платформу вместе, и Хейзер увидела их — мистера и миссис Грейнджер, которые стояли чуть поодаль, держась за руки и с любопытством разглядывая поток волшебников. Мистер Грейнджер держал в руках табличку с крупной надписью: «ГЕРМИОНА», словно боялся, что дочь потеряется в этой странной толпе.       — Мисс Поттер! — миссис Грейнджер, милая женщина с такими же, как у дочери, пушистыми волосами, тепло улыбнулась Хейзер. — Гермиона столько о вас рассказывала! Счастливого Рождества!       — Спасибо, миссис Грейнджер. — Хейзер почувствовала, как её обняли тёплые, пахнущие выпечкой руки. — Взаимно.       — Мы проследим, чтобы она не слишком засиживалась за книгами. — подмигнул мистер Грейнджер, и Гермиона возмущённо фыркнула.       — Папа!       Обменявшись последними объятиями и обещаниями писать, Хейзер зашагала дальше, вглядываясь в толпу. И вдруг сердце подпрыгнуло и замерло.       Бабушка стояла у старого фонаря в самом конце платформы — маленькая, сухонькая, в смешной вязаной шапке с помпоном и длинном пальто, которое, кажется, помнило ещё её маму. В руках она держала клетчатую сумку, из которой торчал край домашнего пирога.       — Бабушка! — Хейзер рванула вперёд, забыв о чемодане, который потащился за ней, подпрыгивая на булыжниках.       — Внученька моя. — миссис Дузи раскрыла объятия, и Хейзер уткнулась носом в знакомый запах сушёной мяты, лаванды и дровяного дыма. — Худющая-то какая! Кормят там вас, что ли, плохо?       — Кормят хорошо. — Хейзер рассмеялась, чувствуя, как отступает вся тяжесть последних месяцев. — Просто я много двигаюсь. Квиддич, знаешь ли.       — Квиддич? — бабушка округлила глаза, но в них плясали весёлые искорки. — Ну надо же! Вся в отца. Мне Лили и Марлин рассказывали, что тот тоже на метле готов был сутками висеть, пока не загонят домой. Пойдём, пойдём, замерзнешь тут.       Дорога до дома на Тисовой улице, по соседству с домом Дурслей, заняла около часа. Домик бабушки в саду был окружён старыми яблонями и заснеженным садом. Из трубы валил дым, окна горели тёплым жёлтым светом.       Внутри было жарко натоплено, пахло хвоей, корицей и чем-то ещё, неуловимо родным. Бабушка помогла Хейзер раздеться, усадила за огромный дубовый стол и принялась выгружать из печи горшочки и сковородки.       — Ешь, ешь. — приговаривала она, пододвигая тарелки. — А потом рассказывать будешь. Всё рассказывать.       Хейзер ела и говорила. О Хогвартсе, о Роне и Гермионе, о квиддиче, о забавных выходках близнецов Уизли, о профессоре Флитвике, который на уроках стоял на стопке книг, чтобы быть выше парт. Она не говорила о Снегге. Не говорила о проклятой метле. Не говорила о тролле и трёхголовом псе. Не говорила о том, что вода слушается её.       Бабушка слушала, кивала, подкладывала ещё еды и смотрела так, будто видела больше, чем Хейзер говорила.       — А полнолуние? — вдруг спросила она, когда пауза затянулась. — Ты смотрела на неё, внучка?       Хейзер замерла с вилкой в руке. Сердце пропустило удар.       — Нет, конечно. — ответила она, и голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Я не смотрела. Я помню, что ты говорила. И я же обещала.       Бабушка впилась в неё взглядом — острым, пронизывающим, от которого, казалось, не спрятаться. Хейзер выдержала этот взгляд, не моргнув.       — Хорошо. — наконец выдохнула миссис Дузи, и плечи её заметно расслабились. — Очень хорошо. Потому что сегодня ночью тоже полнолуние. И я зашторю окна так, что ни один лучик не проберётся. Ты уж мне поверь.       Она поднялась и принялась дёргать шторы на окнах кухни с такой энергией, будто луна была личным врагом, пробравшимся в её дом.       — Ты ложись, девочка моя. — велела она, закончив с окнами. — Утро вечера мудренее. Завтра Рождество. Подарки будешь открывать.       Хейзер послушно поплелась в свою комнату — маленькую, уютную, с пуховой периной и горой подушек. Бабушка зашторила и здесь, тщательно проверив каждую щёлку, поцеловала внучку в лоб и вышла.       Хейзер долго лежала в темноте, слушая, как завывает ветер за окном. Потом сон пришёл — глубокий, без сновидений, первый спокойный сон за много недель.       Она проснулась от запаха хвои и выпечки. За окном было ещё темно, но из-за штор не пробивалось ни лучика. Рождество.       На кровати, прямо на пуховом одеяле, громоздилась стопка подарков. Хейзер протёрла глаза и села, чувствуя, как внутри разливается тепло.       Первым она взяла свёрток в коричневой бумаге с неровными буквами: «Хейзер от Хагрида». Внутри оказалась флейта грубой работы, явно вырезанная вручную. Хейзер поднесла её к губам и извлекла звук, похожий на уханье совы. Она тихо засмеялась и отложила флейту в сторону.       Следующий конверт был тонким, с листом плотной бумаги внутри. «Получили твои поздравления, посылаем тебе рождественский подарок. Дядя Вернон и тётя Петунья». К бумаге скотчем была приклеена мелкая монетка. Хейзер усмехнулась — Дурсли остались верны себе. Монетка отправилась в копилку, а бумага — в мусор.       — Очень щедро. Зря я им решила всё-таки отправить поздравления. — пробормотала она.       Затем — толстый мягкий свёрток, перевязанный красно-золотой лентой. Открыв его, Хейзер обнаружила изумрудно-зелёный свитер ручной вязки и коробку домашних сладостей. К подарку прилагалась открытка с подписью: «Счастливого Рождества от семейства Уизли!»       — Молли Уизли. — раздался голос бабушки от двери. Она стояла, кутаясь в шаль, и улыбалась. — Добрая женщина. Я с ней пару раз встречалась на ярмарках в Косом переулке. Её подарки всегда с душой.       — Нужно написать ей ответ. — Хейзер отложила свитер. — Поблагодарить.       — Напишешь после завтрака. — бабушка подошла и села на край кровати. — А пока открой мой подарок. К этому свитеру, думаю, очень подойдёт.       Она протянула Хейзер аккуратный свёрток в клетчатой бумаге. Внутри оказались вязаные носки — мягкие, тёплые, с узором из снежинок, длинный шарф того же изумрудного цвета, что и свитер, и варежки на тёплой подкладке.       — Бабушка. — выдохнула Хейзер, прижимая подарки к груди. — Ты сама связала?       — А кто ж ещё? — миссис Дузи сделала вид, что обиделась. — Думаешь, старая карга только на печи лежать умеет? Я, между прочим, в молодости такие кружева плела — да такие что все соседки завидовали. Ну-ка, примерь.       Хейзер натянула шарф и варежки, чувствуя, как тепло разливается по всему телу — не только от шерсти, но от осознания, что это всё сделано для неё, с любовью. Специально для неё.       — Спасибо. — сказала она тихо, и голос дрогнул.       — Не за что. — бабушка потрепала её по голове. — Открывай дальше.       Оставался последний свёрток — плоский, лёгкий, почти невесомый. Хейзер взяла его в руки и нахмурилась. Обратного адреса не было. Только её имя, выведенное изящным, незнакомым почерком с завитушками. Она развернула бумагу. Нечто воздушное, серебристо-серое, выскользнуло из обёртки и мягко, почти беззвучно опустилось на пол, поблескивая складками в тусклом утреннем свете. Ткань переливалась, как текучая вода, как лунный свет, застывший в невесомости.       — Что это? — прошептала Хейзер, хотя сердце почему-то говорило что где-то она эту вещь уже видела.       Она подняла ткань. На ощупь она была странной — прохладной, скользкой, словно сотканной из тумана и звёзд.       — Накинь. — тихо сказала бабушка, и в её голосе появились новые нотки — благоговение и печаль.       Хейзер набросила мантию на плечи и ахнула. Её тела не стало. Она опустила взгляд и увидела только кровать и свои руки, которые держали край мантии, но стоило опустить ткань — и руки исчезли.       — Мантия-невидимка. Я о таких читала. — выдохнула она. — Настоящая.       — Твоего отца. Лили рассказала. — бабушка смотрела на неё с мягкой грустью. — Он очень дорожил ею. И очень умело пользовался.       Из складок мантии выпал листок бумаги. Хейзер подняла его. Мелкий, изящный почерк с завитушками — тот же, что и на упаковке.

«Незадолго до своей смерти твой отец оставил эту вещь мне. Пришло время вернуть её его дочери. Используй её с умом. Желаю тебе очень счастливого Рождества».

      Подписи не было. Хейзер долго смотрела на записку, перечитывая строки снова и снова. Пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.       — Папина мантия-невидимка. — прошептала она, и слёзы вдруг потекли по щекам. — Это от папы.       Бабушка молча обняла её, прижимая к себе, и они сидели так несколько минут, пока Хейзер не успокоилась.       — Теперь у меня есть от мамы. — сказала она, касаясь медальона на шее. — И от папы.       — Да. — кивнула бабушка. — Они оба с тобой. Всегда.       Она помолчала, а потом добавила, глядя на мантию серьёзно и строго:       — Но лучше, внученька, никому о ней не рассказывай. Даже друзьям. Это слишком ценная вещь. Слишком опасная.       Хейзер посмотрела на мантию в своих руках — переливающуюся, живую, почти дышащую. Потом на бабушку.       — Я хочу, чтобы она была только моей. — сказала она твёрдо. — О ней никто не узнает. Никто. Это... это моё. От папы.       Бабушка кивнула, и в её глазах блеснуло что-то — одобрение? облегчение? — но она ничего не сказала. За окном, за плотными шторами, медленно всходило рождественское солнце. Где-то далеко, в Хогвартсе, Рон уже наверняка проснулся и теперь ссорится с Фредом и Джорджем из-за подарков. А здесь, в маленьком доме на холме, Хейзер сидела в обнимку с мантией своего отца и чувствовала, как тихо, незаметно, но неумолимо меняется её жизнь. Всё только начиналось.