‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      Рождественские каникулы закончились так же быстро, как и начались — будто сильный ветер перелистнул страницу календаря, и вот уже Хейзер снова сидит в купе поезда, глядя, как за окном проплывают заснеженные холмы, сменяющиеся привычными английскими пейзажами.       Гермиона устроилась напротив, с головой уйдя в какую-то толстую книгу по теории трансфигурации, но то и дело поднимала глаза, чтобы обменяться с подругой понимающими улыбками. Расставание на две недели оказалось не таким уж долгим, но обе они чувствовали, как соскучились по Хогвартсу — по-настоящему, по-странному, по-новому, по-домашнему.       На Хейзер был тот самый свитер, который она получила от миссис Уизли — изумрудно-зелёный, мягкий, согревающий не только тело, но и душу. Под ним, на шее, под одеждой, висел медальон с портретом матери. А на самом дне чемодана, бережно спрятанный между книгами и свёртками, лежал подарок, о котором не знал никто. Серебристая ткань, легче воздуха, ценнее золота. Мантия-невидимка отца. Её тайна.       Поезд прибыл на станцию, и они с Гермионой, подхватив чемоданы, вышли на платформу, где их уже ждали кареты, запряжённые невидимыми существами. Холодный ветер трепал волосы, но Хейзер только глубже зарылась носом в мягкий воротник свитера и улыбнулась.       Замок встретил их теплом каминов, привычной суетой и радостным визгом близнецов Уизли, которые, завидев Хейзер в гостиной Гриффиндора, замерли на мгновение, а потом разразились таким хохотом, что портреты на стенах покосились в их сторону.       — О, мама решила, что ты теперь одна из нас! — Фред, подойдя ближе, с показной торжественностью указал на свитер. — Смотрите все! Мисс Поттер официально принята в клан Уизли!       — Нужно немедленно сообщить в «Ежедневный пророк». — подхватил Джордж, изображая важного репортёра. — «Эксклюзив: Хейзер Поттер носит фамильную вязку! Что это значит для магического мира?»       Рон, стоявший чуть поодаль, вдруг густо покраснел, едва его взгляд упал на Хейзер в зелёном свитере. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдавил:       — Я... э-э... я совсем забыл, что мама свяжет тебе такой же. Я говорил ей про тебя, но не подумал, что она... ну...       Хейзер улыбнулась ему тепло, по-настоящему.       — Мне очень нравится. — сказала она, и голос её звучал мягко. — И знаешь, он идеально подходит к тому, что мне связала моя бабушка.       Рон покраснел ещё сильнее, но уже не от смущения, а от удовольствия. Фред и Джордж, заметив это, переглянулись с таким многозначительным видом, что Перси, проходивший мимо с важным лицом, чуть не споткнулся о собственные ноги.       — Перси! — окликнули его близнецы хором. — А где твой свитер? Хейзер вот одела свой, так что давай, показывай букву «С»! Староста же!       Перси вспыхнул так, что его лицо сравнялось цветом с гриффиндорским галстуком.       — Я... мне не нужно... я не хочу. — пробормотал он и поспешно ретировался под дружный хохот братьев.       Хейзер смотрела на эту сцену, и внутри неё разливалось странное, почти забытое тепло. Она была частью этого. Частью этого шума, этой суеты, этой странной, громкой, любящей семьи. Пусть и не по крови.       Никому из них она не рассказала о мантии. Ни Рону, который, кажется, готов был горы свернуть ради неё. Ни Гермионе, которая всё понимала с полуслова. Эта тайна была слишком личной, слишком хрупкой, слишком важной. Она лежала на дне чемодана, спрятанная между учебниками и старыми свитками, и ждала своего часа.

***

      Учёба началась с новой силой, и Хейзер быстро поняла, что свободного времени у неё почти не останется. Тренировки по квиддичу возобновились с удвоенной энергией — Вуд, окрылённый победой над Слизерином, теперь горел желанием выиграть Кубок школы любой ценой. Он заставлял команду тренироваться на пределе возможностей, увеличивая продолжительность занятий и их частоту. Бесконечные дожди, пришедшие на смену декабрьским снегам, казалось, только подстёгивали его энтузиазм.       Но для Хейзер дождь был настоящим врагом. Она знала, что случится, если хоть одна капля упадёт на открытую кожу. Видела это в своих ночных кошмарах, чувствовала каждой клеткой тела. Ноги срастутся, превращаясь в хвост, и тогда — всё. На хвосте не удержаться на метле, не спастись, не спрятаться. Все увидят. Все узнают. И тогда произойдёт то, чего она боялась больше смерти — её запрут в какой-нибудь волшебной лаборатории, будут ставить опыты, изучать, исследовать, почему она выглядит не как обычная русалка, не как те чудовища, которых привыкли видеть волшебники, а иначе. Красиво. Почти по-человечески, но не совсем.       Страх поселился в ней липким холодком, который не уходил даже в самые тёплые моменты. И Хейзер решила действовать. Она начала с библиотеки. Каждый свободный час, каждую перемену, каждую минуту, которую удавалось выкроить между уроками и домашними заданиями, она проводила среди стеллажей, перебирая пыльные фолианты и старые свитки. Она искала информацию о русалках — не о тех, которых описывали учебники по уходу за магическими существами (чешуйчатых, зубастых, опасных), а о других. О таких, как она. О тех, кого видят маглы — с длинными волосами, прекрасными лицами, с хвостами, переливающимися всеми цветами радуги.       Но библиотека молчала. Ни слова об острове Мако, где всё началось. Ни слова о пещерном озере, освещённом полной луной, которое превратило её в то, чем она стала. Ни слова о том, почему это случилось именно с ней. И самое главное — ни слова о матери. Мысли о Лили Поттер, о женщине с такими же зелёными глазами, рыжими волосами и тайной, которую она унесла в могилу, не отпускали Хейзер ни на минуту. Мама тоже была русалкой. Мама тоже умела то, что умеет она. Мама боялась полной луны и страшилась на неё смотреть. Мама умерла, когда Хейзер была совсем крошкой. И Хейзер была полностью уверена, что никто — ни её отец, ни Дамблдор, ни старые друзья родителей — не знали о ней правду. Вопросов было так много, что они тяжелым грузом давили на плечи. Но ответов не было.       Тем временем тренировки становились всё невыносимее. Вуд словно не замечал погоды — дождь лил стеной, ветер сбивал с ног, видимость падала почти до нуля, но он гнал команду снова и снова отрабатывать манёвры. Для остальных игроков это было просто неприятно. Для Хейзер — смертельно опасно.       И тогда в ней созрело решение. Тихое, холодное, отчаянное. Она больше не будет молчать. Она больше не будет рисковать своей тайной, своей жизнью, своей свободой из-за чужого фанатизма. Если Вуд не понимает намёков, если он не видит, что погода делает тренировки невозможными — она заставит его увидеть. Она подключит остальных игроков, объяснит им (не раскрывая, конечно, настоящей причины), что так дальше нельзя. Что они вымотаны, что дождь мешает видеть мячи, что ветер сбивает полёт. Что им нужен отдых. Что они имеют право на безопасность.       Хейзер знала, что это риск. Вуд мог разозлиться, мог счесть её слабой, мог наоборот увеличить тренировки (хотя куда больше?). Но страх быть разоблачённой, страх оказаться в лаборатории, страх потерять всё, что она с таким трудом обрела — друзей, дом, себя — был сильнее.       В тот вечер гостиная Гриффиндора гудела привычным шумом — кто-то играл в взрывные карты, кто-то обсуждал домашние задания. Но в дальнем углу, у окна, выходящего на залитый дождём двор, собралась небольшая компания, явно не настроенная на веселье.       Хейзер сидела в центре, на подлокотнике кресла, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Рядом расположились Анджелина, Кэти, Алисия, Фред и Джордж. Все они выглядели уставшими и злыми — идеальное настроение для того, что она задумала.       — Я собрала вас здесь из-за нашей общей проблемы. — начала Хейзер, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, как на каком-нибудь важном прослушивании. — Так не может больше продолжаться. Вуд хочет, чтобы мы тренировались день и ночь, в любую погоду, даже в этот жуткий ливень. А мы устали. Мы вымотаны. Мы больше не можем.       — Хватит! — выкрикнул Фред, и его поддержали остальные одобрительными возгласами.       — Вуд — настоящий фанатик. — добавил Джордж, закатывая глаза. — Я думал, после победы над Слизерином он немного остынет, но нет — он разогнался ещё сильнее.       — Мне кажется, я начинаю заболевать от этих тренировок. — пожаловалась Кэти, растирая плечи, словно всё ещё чувствовала холодный ветер на коже. — У меня уже горло болит третью неделю.       — Вот именно! — Хейзер обвела всех взглядом, чувствуя, как решимость крепнет. — Хватит с нас этого! Мы должны что-то сделать. Устроим бунт!       — Протестуем! — закричали все хором, и даже Анджелина, обычно более сдержанная, присоединилась к общему возгласу.       — Мы не выйдем на тренировку, пока он не пересмотрит график! — подхватила Алисия. — Пусть знает, что мы не рабы!       — Точно! — Фред уже предвкушал веселье. — Представляю его лицо, когда мы все дружно...       Он не договорил, потому что именно в этот момент из-за спинки дивана появилась знакомая фигура. Оливер Вуд стоял перед ними с широкой, почти счастливой улыбкой на лице.       — О, вы все уже собрались? — произнёс он, и в его голосе не было ни капли подозрения. — Молодцы, молодцы! Я как раз хотел обсудить новую тактику на следующий матч. Погода сегодня отличная — самый дождь! Идеальные условия для отработки скоростных манёвров при плохой видимости. Так что собираемся через пятнадцать минут, я уже...       — ПРОТЕСТУЕМ! — заорали все хором, и Вуд замер с открытым ртом.       — ПРОТЕСТУЕМ! ПРОТЕСТУЕМ! ПРОТЕСТУЕМ! — скандировали близнецы, и Кэти с Алисией подхватили, и даже Анджелина, хоть и тише, но тоже присоединилась.       Вуд растерянно моргал, переводя взгляд с одного лица на другое, пытаясь понять, шутка это или реальность. Его улыбка медленно сползала, сменяясь выражением крайнего недоумения.       Хейзер подняла руку, призывая всех замолчать, и, что удивительно, крики стихли почти мгновенно. Все смотрели на неё с ожиданием и доверием.       — Оливер. — сказала она спокойно, но твёрдо. — С нас хватит эксплуатации. Мы устали от бесконечных тренировок без перерывов. Мы требуем сократить количество тренировок и не тренироваться в дождь.       — ДА! — взорвалась команда одобрительными возгласами.       Вуд открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо приобрело оттенок бледности, опасный для здоровья.       — Но... это невозможно! — выпалил он наконец. — У нас скоро матч с Пуффендуем! Нам нужен Кубок в этом году! Я ждал этого семь лет, семь лет! Вы понимаете?       — Не нам. — Хейзер покачала головой, и в её голосе появились холодные нотки. — А тебе нужен Кубок. А нам нужно здоровье и нормальные условия.       — ДА! — снова закричали все, и на этот раз Вуд даже отшатнулся от силы общего напора.       Хейзер поднялась с подлокотника, чувствуя, как в груди разливается странное, почти пьянящее чувство силы. Она смотрела прямо в глаза капитану, не отводя взгляда.       — Выбирай, Оливер. Либо ты сокращаешь количество тренировок и убираешь дождевые выходы из графика, либо мы все идём к профессору МакГонагалл с заявлением о том, чтобы нам заменили капитана.       — ДА! — последнее «да» прозвучало особенно оглушительно, и Вуд понял, что проиграл.       Он стоял, переваривая услышанное, и на его лице сменялись эмоции — гнев, обида, растерянность, и, наконец, неохотное признание поражения. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам и кивнул.       — Хорошо..— выдавил он из себя. — Хорошо. Вы победили. Ваша взяла. Тренировки три раза в неделю, в сухую погоду. Но если мы проиграем Пуффендую...       — Не проиграем. — уверенно ответила Хейзер. — Мы просто будем высыпаться и не болеть. Это только улучшит нашу игру.       Вуд посмотрел на неё долгим, странным взглядом — смесь уважения и лёгкой обиды — и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл в сторону спален. Наступила тишина. А потом гостиную разорвал оглушительный рёв радости.       — Ты гений, Хейзер! — Анджелина схватила Хейзер в охапку и закружила. — Просто гений!       — Наша героиня! — Кэти обнимала её с другой стороны, и Хейзер чувствовала, как та смеётся и плачет одновременно.       — Поттер — президент! — заорали близнецы хором, и Фред с Джорджем подхватили её на руки, словно она только что выиграла чемпионат мира.       — Отпустите! — смеялась Хейзер, но в её смехе звучало настоящее, искреннее счастье. — Вы меня уроните!       — Ни за что! — объявил Джордж. — Ты только что спасла наши жизни! Наши драгоценные, промокшие, простуженные жизни!       Когда её наконец поставили на пол, и объятия немного стихли, Хейзер отошла к окну и посмотрела на залитое дождём поле. Тёмное, мокрое, опасное для неё поле, на которое теперь не нужно было выходить в такую погоду. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как напряжение последних недель медленно отпускает её. Тайна оставалась в безопасности. Хвост не вырвется наружу. Никто не узнает.       За её спиной команда продолжала праздновать маленькую победу, кто-то притащил тыквенный сок, кто-то — сладости, и гостиная наполнилась смехом и радостью. А Хейзер стояла у окна, глядя на дождь, и впервые за долгое время чувствовала, что контроль — в её руках. Буквально. И это было лучше любого кубка.

***

      Небо над полем для квиддича было чистым — редкая удача для последнего времени. Вуд сдержал слово: тренировки проходили только в сухую погоду, и сегодняшний вечер выдался на удивление ясным, холодным и сухим. Хейзер парила над полем, чувствуя, как морозный воздух щиплет щёки, и наслаждалась каждой секундой полёта. Без дождя. Без страха. Без ледяного ужаса в позвоночнике.       Но идиллия длилась недолго. Близнецы Уизли, как обычно, нашли способ превратить тренировку в цирк. Они носились друг за другом, бомбардируя один другого бладжерами с такой силой, что казалось, ещё немного — и кто-то из них действительно рухнет на землю. Фред изобразил падение, перевернувшись в воздухе и повиснув на метле вниз головой. Джордж ответил ему мертвой петлёй, едва не задев кольца.       — Да хватит вам дурачиться! — рявкнул Вуд так, что эхо разнеслось над пустыми трибунами.       Команда замерла. Даже близнецы прекратили свои кульбиты и уставились на капитана с удивлением — Вуд редко повышал голос по-настоящему.       — Вот из-за такой ерунды мы вполне можем проиграть матч! — продолжал он, и его лицо пылало не столько от гнева, сколько от отчаяния. — Чтобы вы знали, судить игру будет Снегг, а уж он использует любой повод для того, чтобы записать на наш счёт штрафные очки!       Фред Уизли, замеревший вниз головой на метле, вдруг потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на землю. Он поднялся, отплёвываясь от пыли, и уставился на Вуда с выражением абсолютного неверия.       — Судить будет Снегг? — переспросил он, голос его дрожал от возмущения. — Что-то не припомню, чтобы он когда-нибудь судил игры. Да от него справедливого судейства ждать не придётся — он ведь понимает, что в случае победы мы обойдём его любимчиков.       Остальные приземлились рядом, и воздух наполнился возмущёнными голосами. Анджелина что-то горячо доказывала Джорджу, Кэти выглядела так, будто её сейчас стошнит, а Алисия просто повторяла: «Это же Снегг, это же Снегг, это конец».       — А что я могу поделать? — Вуд развёл руками, и в его жесте было столько бессилия, что Хейзер вдруг почти пожалела его. — Теперь мы просто обязаны играть так, чтобы у Снегга не было ни малейшего повода к нам прицепиться. А ведь из-за вашего бунта мы тренируемся слишком мало!       Последние слова были явным ударом в её сторону, и Хейзер почувствовала, как внутри шевельнулось знакомое холодное раздражение. Но она промолчала. Потому что в мыслях было другое. Снегг будет судить. Снегг, который смотрел на неё во время прошлого матча не моргая. Снегг, чьи губы шевелились, насылая проклятие на её метлу. Снегг, который хотел, чтобы она упала с пятидесятифутовой высоты и разбилась. И теперь он будет рядом. Совсем рядом. На поле. Имея полное право свистеть, назначать штрафные, приближаться... И если дождь — её враг явный, то Снегг был врагом скрытым, и от этого ещё более опасным.       После тренировки игроки, как обычно, задержались в раздевалке, чтобы обсудить новость и пожаловаться на несправедливость жизни. Хейзер слушала их вполуха, кивала в нужных местах, а сама думала о своём. О том, как холодно стало внутри, едва Вуд произнёс это имя. О том, что матч, который должен был быть праздником, теперь превращался в испытание.       — Ты идёшь, Хейзер? — окликнула её Анджелина, уже накинувшая сумку на плечо.       — Идите, я догоню. — ответила Хейзер, делая вид, что завязывает шнурок.       Она осталась одна в раздевалке, прислушиваясь к удаляющимся голосам, к эху шагов, к тишине, которая медленно заполняла пространство. Потом поднялась и медленно побрела в замок.

***

      В гостиной было шумно и тепло, как всегда. Рон и Гермиона сидели за партией в шахматы — зрелище, которое Хейзер любила наблюдать, потому что в эти моменты идеальная Гермиона становилась почти обычной: хмурилась, кусала губы и иногда даже проигрывала.       — Пожалуйста, подожди, не отвлекай меня, Хейзер. — попросил Рон, не поднимая глаз от доски. — Мне надо сконцентрироваться, потому что...       Он поднял голову, посмотрел на Хейзер и замер.       — Что с тобой? Вид у тебя просто жуткий.       Хейзер опустилась в кресло напротив и тихо, стараясь, чтобы никто из посторонних не услышал, рассказала им о новости. О Снегге. О матче. О страхе, который снова поднял голову.       — Тебе нельзя играть. — немедленно заявила Гермиона, откладывая шахматную фигуру.       — Скажи, что ты заболела. — предложил Рон.       — Сделай вид, что сломала ногу. — уточнила Гермиона.       — Или сломай её на самом деле. — добавил Рон с такой серьёзностью, что Хейзер чуть не рассмеялась.       — Я не могу..— покачала она головой. — У нас нет запасного ловца. Если я не выйду на поле, то и вся команда не выйдет.       — Тогда мы будем сидеть на трибунах и следить за ним. — решительно произнесла Гермиона. — И если он попробует ещё раз, то мы...       Она не договорила, потому что в комнату ввалился Невилл. В самом прямом смысле — он ввалился, потому что его ноги были намертво склеены одна с другой, и ему пришлось прыгать всю дорогу. Хейзер невольно улыбнулась, глядя на это зрелище, но внутри всё ещё царапал холод. Снегг. Матч. Страх.       Гермиона быстро сняла заклятие, и Невилл, красный от смущения и обиды, рассказал, что это Малфой над ним поиздевался. Рон возмущался, Гермиона уговаривала идти к МакГонагалл, а Невилл только всхлипывал и бормотал, что он недостаточно смел для Гриффиндора.       Хейзер вдруг почувствовала острую, щемящую жалость к этому неуклюжему мальчишке, который так старался и у которого так плохо получалось. Она сунула руку в карман и вытащила последнюю шоколадную лягушку — ту самую, что Гермиона подарила ей на Рождество.       — Ты стоишь десяти Малфоев. — сказала она, протягивая лягушку Невиллу. — И ты достоин того, чтобы быть в Гриффиндоре. Распределяющая шляпа сама отобрала тебя на наш факультет. А Малфой? Он в вонючей дыре под названием Слизерин. Вот где.       Невилл слабо улыбнулся, разворачивая обёртку.       — Спасибо, Хейзер. — пробормотал он. — Наверно, я пойду посплю... Да, вот карточка — ты ведь их собираешь, верно?       Он протянул ей карточку из шоколадной лягушки и, прихрамывая, побрёл к лестнице. Хейзер машинально опустила карточку в карман, даже не взглянув на неё.       — Я тоже пойду. — сказала она, поднимаясь. — Что-то очень устала сегодня.       Рон и Гермиона понимающе кивнули, и Хейзер направилась в спальню девочек.

***

      В спальне было тихо. Лаванда и Парвати уже спали, их дыхание было ровным и безмятежным. Гермиона ещё не поднялась — видимо, решила доиграть партию с Роном. Хейзер разделась, натянула пижаму и скользнула под одеяло, надеясь, что сон придёт быстро.       Но сон не приходил. Она лежала, глядя в потолок, и думала о Снегге. О его чёрных глазах, которые умели смотреть так, будто пронзают насквозь. О его тонких губах, шепчущих проклятия. О его хромоте — напоминании о том, что он уже пытался пройти мимо Пушка. Что он хотел украсть философский камень, который охраняет пёс. А теперь он будет судить её игру. Будет рядом. Сможет сделать всё, что захочет.       Хейзер перевернулась на бок и посмотрела на аквариум, стоящий на тумбочке. Плюх, её жаба, плавала в тёплой воде, изредка высовывая нос на поверхность. Наблюдать за ней было успокаивающе — мерные движения, пузырьки воздуха, тишина.       — Привет, Плюх. Давно не виделись. — прошептала Хейзер. — Мне не спится.       Жаба, разумеется, не ответила, но её спокойное плавание почему-то помогло немного унять тревогу. Хейзер села в кровати и посмотрела на свой медальон на шее. Серебряный, холодный, с потускневшим от времени стеклом. Она протянула руку, взяла его, привычно открыла застёжку.       Мама смотрела на неё с портрета — молодая, красивая, с такими же зелёными глазами и рыжими волосами, только они у неё были прямые, а не кудрявые, как у Хейзер. В её улыбке было что-то, от чего у Хейзер каждый раз щемило сердце. Что-то родное, неуловимое, давно потерянное.       — Я боюсь, мама. — прошептала Хейзер в тишину спальни. — Он снова будет там. Снегг. И я не знаю, что он сделает.       Медальон молчал. Он всегда молчал. Но от того, что Хейзер говорила вслух, становилось чуточку легче. Потом она вспомнила. Мантия. Она бесшумно сползла с кровати, вытащила из под кровати чемодан и, стараясь не шуметь, открыла его. На самом дне, под стопкой книг и свёртками со старыми свитками, лежала она. Серебристая ткань, легче воздуха, мягче шёлка, прохладная, как вода в пещерном озере.       Хейзер вернулась в кровать, опустила полог и, убедившись, что Лаванда с Парвати спят крепко, осторожно развернула мантию. Та скользнула в руках, переливаясь в тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь ткань полога.       Хейзер набросила её на себя, закуталась с головой. Тело исчезло. Руки, ноги, туловище — всё стало невидимым. На подушке осталась только её голова, словно отделённая от мира, парящая в воздухе. Зрелище было жутковатым, если смотреть со стороны, но Хейзер не могла этого видеть. Она чувствовала другое.       Запах. Слабый, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце пропустило удар. Он исходил от мантии — запах, в котором смешивались дым, старый пергамент, что-то древесное и ещё что-то, чему не было названия. Запах, которого она не знала, но который отзывался в самой глубине души.       — Папа? — прошептала Хейзер, и голос её дрогнул.       Мантия молчала. Но запах оставался — тонкий, неуловимый, почти призрачный. Запах человека, которого она никогда не знала. Который погиб, спасая её, когда она была ещё младенцем. Который оставил ей эту мантию — единственную вещь, кроме медальона, связывающую её с прошлым.       Слёзы вдруг потекли по щекам. Хейзер не пыталась их вытирать, не пыталась сдерживаться. Она лежала, закутанная в отцовскую мантию, чувствуя его запах, и плакала беззвучно, чтобы не разбудить соседок. Она не знала, каким он был. Не помнила его голоса, его лица, его смеха. У неё не было ни одной фотографии, где они были бы вместе. Только эта мантия — всё, что осталось от Джеймса Поттера.       Но сейчас, в темноте, под защитой невидимой ткани, вдыхая его запах, Хейзер чувствовала: он рядом. Где-то там, за гранью, он смотрит на неё. И, может быть, гордится.       — Я постараюсь не подвести тебя, папа. — прошептала она. — Я постараюсь быть смелой. Даже со Снеггом. Даже с луной. Даже с этим проклятым даром.       Мантия мягко лежала на плечах, согревая лучше любого одеяла. И постепенно, под этот невесомый, но такой надёжный покров, тревога отступила. Дыхание выровнялось, веки отяжелели. Хейзер заснула, укутанная в невидимость, с медальоном матери в на шее и завёрнутая в мантию отца. И впервые за многие ночи ей приснился хороший сон. Там было лето, зелёная лужайка, и двое молодых людей, которые смеялись и махали ей руками. Лица их были размыты, но Хейзер знала точно — это они. Мама и папа. Ждут. Смотрят. Любят.       А за окном, за плотными шторами, медленно плыла по небу убывающая луна, и до следующего полнолуния оставалось ещё две недели.

***

      На следующее утро Хогвартс встретил своих обитателей серым, тяжёлым небом, которое обещало по крайней мере, промозглую сырость до самого вечера. В Большом зале было тепло и шумно, как всегда, но за гриффиндорским столом царила особая атмосфера — смесь предвкушения и тревоги.       Хейзер сидела между Роном и Гермионой, устремив рассеянный взгляд куда-то в сторону преподавательского стола, где профессор Снегг, как обычно, восседал с непроницаемым лицом, изредка поднося ко рту чашку с чёрным кофе. Она почти не слышала, о чём говорят друзья — мысли были заняты предстоящим матчем и тем фактом, что этот человек будет судить игру.       — ...а я бы купил себе команду высшей лиги по квиддичу. — донеслось до неё сквозь шум. Рон мечтательно жевал тост, явно представляя себя владельцем целой армии игроков. — Представляете? Я бы назвал её «Гордость Гриффиндора» или что-то в этом роде. И тренировал бы сам.       — Ты бы их до первого матча не довёл. — фыркнула Гермиона, не отрываясь от книги, которую ухитрялась читать даже за едой. — Ты же собственных шахматных коней иногда теряешь.       — Это стратегия! — возмутился Рон. — Жертва ради победы!       Хейзер улыбнулась краешком губ, но улыбка вышла рассеянной. Её пальцы машинально потянулись к тарелке, где лежала внушительная порция водорослей — тех самых, что обычно подавали на завтрак, обед и ужин и которые большинство студентов старательно обходили стороной. Она взяла деревянные палочки и принялась методично отправлять скользкие зелёные ленты в рот.       Рон, только что собиравшийся откусить от сосиски, замер с открытым ртом. Гермиона оторвалась от книги и уставилась на подругу с выражением, которое обычно приберегала для особо сложных магических теорий.       — Хейзер. — осторожно начала она. — Ты... ты вообще понимаешь, что ешь?       — Водоросли. — ответила Хейзер, не прекращая жевать и даже не поднимая глаз. — Очень вкусно и полезно для... ну, для всего.       — Это четвёртая тарелка. — сообщил Рон, округлив глаза. — Четвёртая! Ты съела уже четвёртую тарелку водорослей. С тех пор как мы сели завтракать.       — Правда? — Хейзер наконец подняла взгляд и посмотрела на пустующие тарелки перед собой с лёгким удивлением. — А я и не заметила.       Гермиона и Рон переглянулись. Этот взгляд они уже видели раньше — перед первым матчем Хейзер точно так же уничтожала водоросли, не отдавая себе в этом отчёта. Только тогда это была третья тарелка. Сейчас — четвёртая.       — Ты опять волнуешься. — констатировала Гермиона тоном, не терпящим возражений.       — Нет. — слишком быстро ответила Хейзер и снова потянулась палочками к тарелке. — Просто водоросли вкусные.       — Как ты можешь так спокойно их есть? — фыркнул Рон. — Они на вкус как мокрые носки с тиной.       — Вкусы у всех разные. Мне нравится. — философски заметила Хейзер, отправляя в рот очередную порцию.       Гермиона вздохнула, закрыла книгу и посмотрела на подругу с той особенной теплотой, которая появлялась в её глазах только в редкие моменты откровенности.       — Хейзер, ты не обязана играть, если боишься. Мы что-нибудь придумаем. Может, поговорить с Вудом? Объяснить, что...       — Нет. — перебила Хейзер, и в её голосе появилась сталь. — Я буду играть. Если я не появлюсь на поле, все подумают, что я испугалась Снегга. А я не испугалась.       — Разумеется. — пессимистично заметила Гермиона. — Если, конечно, кому-нибудь не придётся соскребать с поля то, что от тебя останется.       Хейзер посмотрела на неё долгим, странным взглядом. В зелёных глазах мелькнуло что-то — тень, холодок, обещание.       — Со мной ничего не случится. — сказала она тихо. — Я не боюсь.       Рон снова переглянулся с Гермионой, но на этот раз в их взглядах было нечто иное — уважение, смешанное с лёгким недоумением. Хейзер Поттер была самой странной девочкой, которую они когда-либо встречали. Она ела водоросли деревянными палочками, говорила загадками и смотрела на ночное небо так, будто видела там призраков. Но она была их подругой. И они пойдут за ней куда угодно.       — Ладно. — вздохнул Рон, пододвигая к ней свою тарелку с остатками тоста. — Если уж ты решила, то ешь давай. Тебе силы понадобятся. Но водоросли оставь и поешь нормальной еды, а?       Хейзер улыбнулась — впервые за утро искренне — и отложила палочки.       — Договорились.       За преподавательским столом Снегг поднёс чашку ко рту и на мгновение задержал взгляд на гриффиндорском столе. Хейзер почувствовала этот взгляд кожей, но не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, на золотую тарелку, и думала о том, что она выйдет на поле. И выиграет. Или умрёт. Но скорее выиграет.       Однако, несмотря на своё смелое заявление, по мере приближения игры Хейзер нервничала всё больше и больше. Слова, сказанные за завтраком с такой уверенностью, теперь казались далёкими и почти чужими — их произносила какая-то другая девочка, более смелая, более решительная, не знающая этого липкого страха, который поселился под рёбрами.       Да и другие игроки команды были не слишком спокойны. Мысль о том, что они могут обогнать Слизерин в школьном чемпионате, грела всем душу — ведь за последние семь лет это никому не удавалось. Семь долгих лет, семь упущенных кубков, семь раз, когда зелёные цвета торжествовали над алыми. Но сейчас, когда победа была так близко, когда всего один матч отделял их от исторического триумфа, шансы на то, что такой пристрастный судья, как Снегг, позволит им это сделать, казались пугающе призрачными.       Вуд ходил мрачнее тучи, близнецы почти перестали шутить, а Анджелина в раздевалке молчала так напряжённо, что это молчание было громче любых слов. Но хуже всего приходилось Хейзер. Возможно, ей это только казалось, или она сама это придумала, но она натыкалась на Снегга повсюду, куда бы ни направлялась. В коридорах, в Большом зале, в библиотеке, даже у выхода из гостиной — его чёрная мантия мелькала в самых неожиданных местах, а тёмные глаза провожали её с выражением, от которого по коже бежали мурашки.       Иногда она даже спрашивала себя, не следит ли Снегг за ней, пытаясь подловить на чём-нибудь или сделать что-нибудь плохое? Эта мысль была параноидальной, она сама это понимала. Но чем ближе становился матч, тем труднее было от неё избавиться.       Во всяком случае, уроки Снегга превратились в ежедневную пытку. Он придирался к Хейзер по любому поводу и вёл себя просто омерзительно. Её перчатки, её способ нарезать ингредиенты, её почерк на пергаменте — всё становилось поводом для язвительных замечаний, от которых у Рона сжимались кулаки, а Гермиона кусала губы, чтобы не вмешаться. Снегг словно испытывал её на прочность, проверял, как далеко можно зайти, когда она наконец сломается.       И Хейзер не понимала — почему? Что изменилось? Может быть, он каким-то образом догадался, что они узнали о философском камне? Хейзер не представляла, как такое могло произойти. Они были осторожны, говорили только в гостиной, только шёпотом, только когда рядом не было чужих ушей. Но иногда у неё появлялось очень неприятное ощущение, что Снегг может читать чужие мысли. Этот взгляд, пронизывающий, сканирующий, будто он заглядывает прямо в душу, выуживая оттуда самые тёмные секреты.       По ночам, когда спальня погружалась в тишину, а Лаванда, Парвати и Гермиона давно видели десятые сны, Хейзер доставала мантию отца. Она закутывалась в невидимую ткань, ложилась на кровать и позволяла себе несколько минут просто дышать. Запах, который она уловила в первую ночь, теперь стал чуточку слабее, но всё ещё был — тонкий, неуловимый, родной. Иногда ей казалось, что в этой серебристой дымке она чувствует себя в безопасности. Иногда — что это единственное место во всём Хогвартсе, где Снегг не сможет до неё добраться.       Но утром приходилось снова выходить в мир. Сталкиваться с ним взглядом в коридорах. Сжиматься под его ледяными замечаниями на уроках. И ждать. Ждать матча, который должен был всё решить. Сердце колотилось где-то в горле, когда она думала о предстоящей игре. Но глубоко внутри, под слоями страха и тревоги, жило что-то ещё. Холодное, твёрдое, несгибаемое. Дар острова Мако. Память о матери. Запах отцовской мантии. Она выйдет на это поле. Она будет играть. И если Снегг попробует снова — она готова. Она была готова ко всему.

***

      Когда Рон и Гермиона проводили Хейзер до раздевалки и ушли, пожелав ей удачи, Хейзер не сомневалась, что её друзья гадают, удастся ли им увидеть её живой после матча. В их глазах она видела ту самую смесь тревоги и решимости, которая последние дни витала над Гриффиндором тяжёлым облаком. Всё это, признаться, не слишком обнадёживало. Натягивая алую спортивную форму, Хейзер даже толком не слышала, о чём говорил Вуд, — голос капитана долетал до неё словно сквозь толщу воды, разбиваясь на неразборчивые слоги.       Пальцы дрожали, когда она застёгивала мантию. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но внутри, глубоко под слоями страха, жило что-то ещё. Холодное, спокойное, уверенное. Дар острова Мако. Память о матери. Запах отцовской мантии, который всё ещё чудился ей прямо сейчас.       — Хейзер. — Вуд вдруг оказался рядом, положив руку ей на плечо. — Не хочу давить на тебя, но сегодня нам, как никогда, нужно, чтобы ты поймала снитч как можно раньше. Нам надо закончить игру прежде, чем у Снегга будет шанс нас засудить.       Она кивнула, не в силах произнести ни слова.       — Там вся школа собралась! — высунувшись за дверь, прокричал Фред Уизли. — Даже… Будь я проклят, если это не сам Дамблдор пожаловал на игру!       Сердце Хейзер подпрыгнуло в груди и сделало двойное сальто.       — Дамблдор? — выдохнула она, бросаясь к двери, чтобы лично убедиться, что это правда.       Но Фред не шутил. В толпе зрителей, на самом почётном месте, отчётливо виднелась серебряная борода и полумесяц очков. Хейзер чуть не расхохоталась во весь голос — ей стало так легко, что она могла бы сейчас воспарить безо всякой метлы. Она была в безопасности. Снегг не осмелится причинить ей вред в присутствии Дамблдора.       Наверное, именно потому Снегг выглядел таким раздосадованным, когда команды вышли на поле. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас имело такой вид, будто он только что проглотил лимон целиком, не жуя.

***

      Рон, Гермиона и Невилл устроились на своих местах, сжимая в руках волшебные палочки. Невилл никак не мог понять, почему у них такой мрачный и озабоченный вид и зачем они принесли на игру палочки. Он не знал, что последние дни друзья тайком от Хейзер ежедневно практиковали Обезноживание — то самое заклятие, которое наложил на Невилла Малфой. Эта прекрасная идея пришла им в голову одновременно как раз в тот день, когда Гермиона расколдовала Невилла. Они были готовы наслать проклятие на Снегга в тот самый момент, когда им хоть на мгновение покажется, что тот хочет причинить вред Хейзер.       — Значит, не забудь, надо произносить «Локомотор Мортис». — прошептала Гермиона, когда Рон спрятал свою палочку в рукав.       — Я помню. — отрезал Рон. — Не будь занудой!       Они следили за игрой, не отрываясь, и видели, как Снегг только что наказал Гриффиндор штрафным очком за то, что Джордж Уизли отбил бладжер в его направлении. Совершенно несправедливо, разумеется. Гермиона сидела, положив руки на колени и скрестив все пальцы, не сводя глаз с Хейзер. Та кружила над остальными игроками, оглядываясь по сторонам в поисках своего мяча.       — Кажется, я понял, по какому критерию в Гриффиндор набирают сборную по квиддичу. — громко заявил Малфой несколько минут спустя. — Жалость — вот чем они там руководствуются. Вот возьмём Поттер — она сирота. Возьмём близнецов Уизли — они абсолютно нищие. Так что странно, что они не взяли в команду тебя, Долгопупс — ведь у тебя начисто отсутствуют мозги.       Невилл густо покраснел, но всё-таки нашёл в себе силы повернуться к Малфою.       — Я стою десятка таких, как ты, понял? — пробормотал он, запинаясь.       Малфой, Крэбб и Гойл покатились со смеху. Невилл неуверенно посмотрел на Рона. Рон почувствовал его взгляд, но просто не мог отвести глаза от происходившего на поле. Там, внизу, Хейзер вдруг резко изменила траекторию полёта.       — Разберись с ним сам, Невилл. — шепнул он.       — Знаешь, Долгопупс, если бы мозги были из золота, ты бы всё равно был беднее Уизли, а это показатель. — не успокаивался Малфой.       Рон так переживал за Хейзер, что нервы его были напряжены до предела.       — Я предупреждаю тебя, Малфой. — прорычал он, на секунду отворачиваясь от поля. — Ещё одно слово…       — Рон! — вдруг воскликнула Гермиона. — Смотри на Хейзер!       Хейзер внезапно устремилась вниз, красиво войдя в пике, на которое зрители отреагировали аплодисментами, восторженными воплями и изумлёнными криками. Гермиона вскочила с места, не понимая, что происходит, а Хейзер пулей неслась к земле.       — Тебе повезло, Уизли, кажется, Поттер заметила на поле мелкую монетку! — растягивая слова, произнёс Малфой.       Рон не выдержал. И прежде чем Малфой понял, что происходит, Рон уже сидел на нём, придавливая к земле. Невилл несколько мгновений колебался, а потом кинулся ему на помощь.       — Давай, Хейзер! — завопила Гермиона, глядя, как подруга летит, набирая скорость, прямо на Снегга.       Она уже поняла, что та сама направила метлу вниз, и нервное напряжение сменилось ликованием. Она даже не замечала, что позади неё идёт ожесточённая борьба и по земле катается клубок из пяти тел, из которого беспрестанно вылетают поднятые кулаки и доносятся звуки ударов и вскрики.       А там, в небе над полем, Снегг как раз разворачивал свою метлу, в последний момент заметив что-то золотое, просвистевшее мимо его головы. А в следующую секунду пролетевшая мимо профессора Хейзер вышла из пике, победно вскинув руку, в которой был зажат снитч.       Трибуны взорвались криками и аплодисментами: они никогда не видели, чтобы снитч поймали в самом начале игры. Похоже было, что Хейзер Поттер установила рекорд. Меньше пяти минут — такого не случалось в истории Хогвартса.       — Рон! Рон! Где ты?! Игра закончилась! Хейзер выиграла! Мы выиграли! Гриффиндор вышел на первое место! — радостно вопила Гермиона, подпрыгивая на сиденье, а потом кинулась обнимать сидевшую перед ней Парвати Патил.       Где-то позади, в клубах пыли и ругани, Рон и Невилл всё ещё выясняли отношения с Малфоем и его приспешниками, но Гермионе сейчас было не до них. Она смотрела только на поле, где маленькая фигурка в алом медленно опускалась на землю.       Хейзер спрыгнула с метлы и замерла, всё ещё не веря в то, что произошло. В руке бился золотой снитч, крылышки щекотали ладонь. Она сделала это. Она поймала его. Игра закончилась, не продлившись и пяти минут. Ей всё удалось.       Она оглянулась, услышав позади крики: на поле выбегали болельщики Гриффиндора, заливая пространство алыми и золотыми красками. И тут она заметила приземляющегося неподалёку Снегга. Лицо его было белым, а губы плотно сжаты в тонкую, почти исчезающую линию. В его глазах плескалась такая ненависть, что Хейзер на мгновение показалось — воздух вокруг неё заледенел.       Но в следующую секунду на её плечо опустилась чья-то рука, и, обернувшись, она увидела над собой улыбающегося профессора Дамблдора. В его глазах плясали искорки, а длинная серебряная борода колыхалась на ветру.       — Великолепная игра. — негромко, чтобы его могла слышать только Хейзер, произнёс Дамблдор. — Рад, что ты не переживаешь из-за полной луны… Что ты продолжаешь жить и радоваться жизни… Прекрасно…       Хейзер моргнула, не совсем понимая, о чём он говорит. Полная луна? Откуда он знает? Но спрашивать было некогда — толпа болельщиков накрыла её с головой.       Снегг в ярости сплюнул на землю и, развернувшись, зашагал прочь, но его уже никто не замечал. Весь стадион принадлежал Гриффиндору. Весь мир принадлежал Хейзер.       А она стояла в центре этого мира, сжимая в руке золотой снитч, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Слёзы облегчения, счастья, освобождения. Она сделала это. Несмотря на страх, несмотря на Снегга, несмотря на всё. И в этот момент, среди всеобщего ликования, она почувствовала нечто странное. Лёгкое покалывание в пальцах, холодок, пробежавший по позвоночнику. Её дар — то, что она так тщательно скрывала, — вдруг отозвался на победу, на выплеск адреналина, на этот оглушительный, прекрасный момент триумфа. Она сжала снитч в кулаке и улыбнулась. Пусть. Пусть мир знает, что она сильная. Пусть знает, что она не сломается. Она — Хейзер Поттер, ловец Гриффиндора, дочь Джеймса и Лили. И она только начинает.

***

      Некоторое время спустя Хейзер в одиночестве вышла из раздевалки, собираясь отнести свой «Нимбус-2000» в специальное помещение, предназначенное для хранения метёл. Кажется, она никогда в жизни не чувствовала себя такой счастливой. Сегодня она сделала то, чем могла гордиться, и никто больше не мог сказать, что Хейзер Поттер — это всего лишь известное имя. Теперь это имя было связано с победой, с рекордом, с тем самым мгновением, когда золотой снитч оказался в её руке меньше чем через пять минут после начала игры.       Вечерний воздух никогда не пах так сладко. Хейзер шла в резиновых сапогах и плаще от дождя, в голубых резиновых перчатках, по мокрой траве, прокручивая в голове события последнего часа, слившиеся в одно счастливое мгновение. Она видела, как все бросаются её поздравлять, как она взлетает в воздух, подбрасываемая десятками рук, как вдали радостно прыгает Гермиона, как машет ей Рон, у которого почему-то идёт из носа кровь — следствие его схватки с Малфоем. Она чувствовала на губах солёный привкус собственных слёз счастья и всё ещё не могла до конца поверить, что это произошло на самом деле.       Хейзер дошла до домика на холме, в котором хранились мётлы. Ей некуда было торопиться, и она стояла там, глядя по сторонам, а затем посмотрела на замок, окна которого отсвечивали красным в лучах заходящего солнца. Каменные стены, видевшие столько поколений учеников, сейчас казались ей особенно родными, особенно прекрасными. Она была частью этого места. Она доказала это.       Она вернулась мыслями к игре. Итак, теперь сборная Гриффиндора опережала всех в чемпионате. Она сделала то, что должна была сделать, она показала этому Снеггу…       И кстати о Снегге… Из замка быстро выскользнула тёмная фигура, лицо её было закрыто капюшоном. Некто, кто очень не хотел, чтобы его видели, быстро шёл в сторону Запретного леса. Мысли о квиддиче и недавней победе вылетели у Хейзер из головы, вытесненные ледяной тревогой. Она узнала эту хромающую походку. Этот характерный наклон головы. Эту чёрную мантию, почти сливающуюся с сумерками.       Это был Снегг. Он тайком пробирался в лес, пока вся школа ужинала в Большом зале — пробирался с какой-то целью. Сердце Хейзер забилось быстрее, но не от страха — от решимости. Она одним прыжком оказалась на метле и поднялась в небо. Бесшумно скользя над замком, она заметила, как Снегг переходит у опушки леса на бег и исчезает среди деревьев. И Хейзер устремилась вслед за ним, сжимая метлу так крепко, что побелели костяшки пальцев в голубых перчатках. Лес был такой густой, что Хейзер не видела, куда именно пошёл Снегг. Она летала над ним кругами, постепенно снижаясь, едва не касаясь верхних веток деревьев, как вдруг услышала голоса. Хейзер спланировала туда, откуда они доносились, и бесшумно приземлилась на верхушку старого бука.       Она аккуратно спустилась, уселась на толстой ветке и, крепко сжимая в руках метлу, уставилась вниз, пытаясь разглядеть Снегга в сгущающихся сумерках. И наконец увидела его. Снегг стоял прямо под ней на тёмной поляне, залитой призрачным светом первых звёзд. Но он был не один. С ним был профессор Квиррелл. Хейзер не видела выражения его лица, но слышала, что Квиррелл заикается ещё больше, чем обычно, а значит, он ужасно нервничал. Хейзер напрягла слух и затаила дыхание, боясь даже моргнуть.       — …Н-н-не знаю, п-почему вы ре-ре-решили в-встретиться именно здесь, С-С-Северус? — донёсся снизу дрожащий, прерывающийся голос.       — О, я просто подумал, что это очень личный разговор. — произнёс Снегг своим обычным ледяным тоном, от которого у Хейзер всегда бежали мурашки по коже. — Ведь никто, кроме нас, не должен знать о философском камне — уж по крайней мере школьникам слышать наш разговор совсем ни к чему.       Хейзер нагнулась так низко, что едва не свалилась с ветки. Она никак не могла разобрать, что лопочет в ответ Квиррелл — его голос был слишком тихим и сбивчивым. Но тут Снегг снова заговорил, и каждое его слово падало в тишину леса, как камень в воду.       — Вы уже узнали, как пройти мимо этого трёхголового зверя, выращенного Хагридом?       — Н-н-но, С-С-Северус… — голос Квиррелла звучал испуганно, почти жалобно.       — Вам не нужен такой враг, как я, Квиррелл. — угрожающе произнёс Снегг, делая шаг к заикающемуся профессору.       В его голосе звенела сталь, и даже на расстоянии Хейзер почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику.       — Я… Я н-не п-понимаю, о ч-чем в-вы… — Квиррелл попятился, споткнувшись о корягу.       — Вы прекрасно знаете, о чём я говорю. — В голосе Снегга звучала холодная ирония, смешанная с угрозой. — Я жду ответа.       Внезапно поблизости громко заухала сова, и Хейзер от неожиданности чуть не упала с ветки. Сердце подпрыгнуло к горлу, перчатки скользнули по коре, и ей пришлось изо всех сил вцепиться в ствол, чтобы удержаться. Она явно пропустила часть разговора, потому что когда Хейзер снова обрела равновесие и пришла в себя, Снегг уже заканчивал свой, судя по всему, продолжительный монолог.       — …насчёт ваших фокусов. Я жду.       — Н-но я н-не… — запротестовал Квиррелл, но его голос сорвался.       — Очень хорошо. — оборвал его Снегг. — В ближайшее время мы снова встретимся — когда вы всё обдумаете и наконец решите, на чьей вы стороне.       Снегг закутался в мантию, накинул на голову капюшон, повернулся и бесшумно исчез в темноте леса. Было уже почти совсем темно, но Хейзер отчётливо видела Квиррелла, застывшего посреди поляны. Профессор, похоже, был ужасно напуган — он стоял неподвижно, как статуя, и даже не пытался уйти. В его позе читалось такое отчаяние, что Хейзер на мгновение почти пожалела его. Но только почти.

***

      — Хейзер, ты где была? — взволнованно воскликнула Гермиона, вместе с Роном поджидавшая её у входа в замок. В их глазах читалась тревога, быстро сменяющаяся облегчением.       — Победа! Ты выиграла, мы выиграли! — завопил Рон, бросаясь к ней и хлопая по спине так, что у неё перехватило дыхание. — Я подбил Малфою глаз, представляешь?! А Невилл в одиночку кинулся на Крэбба и Гойла — ты бы видела! Правда, сейчас он в больнице, но мадам Помфри говорит, что с ним всё в порядке и что он всё время твердит, что ещё покажет Малфою и его друзьям. Все наши сейчас в башне, ждут тебя, чтобы начать праздник. Фред и Джордж пробрались на кухню и утащили несколько тортов и кучу всякой еды. Там такое пиршество будет!       — Забудь об этом. — почти беззвучно прошептала Хейзер, и от её тона улыбки на лицах друзей мгновенно погасли. — Давайте найдём пустую комнату, мне надо кое-что вам рассказать. Срочно.       Они зашли в первую попавшуюся пустующую аудиторию на первом этаже. Хейзер тщательно проверила, нет ли там Пивза, и плотно закрыла дверь. Рон и Гермиона переглянулись, чувствуя, как напряжение снова заполняет пространство, только что освободившееся от радости победы.       Хейзер начала рассказ. Голос её был тих, но твёрд, и каждое слово падало в тишину. Она говорила о Снегге, крадущемся к лесу, о своём полёте над деревьями, о подслушанном разговоре. О философском камне, который снова всплыл в их жизни. О трёхголовом Пушке. О Квиррелле, который был так напуган, что едва мог говорить.       — Так что мы не ошиблись, решив, что речь идёт о философском камне. — спустя какое-то время подытожила она. — А теперь Снегг пытается заставить Квиррелла помочь ему завладеть камнем. Он спрашивал Квиррелла, знает ли тот, как пройти мимо Пушка. И ещё он сказал Квирреллу что-то про его фокусы. Я думаю, что камень охраняет не только Пушок, но и самые разные заклинания. Возможно, Квиррелл наложил несколько своих заклятий против Тёмных сил, и Снеггу надо узнать, как развеять эти чары…       Гермиона побледнела. Рон сжал кулаки так, что костяшки побелели.       — То есть ты хочешь сказать, что камень будет в безопасности только до тех пор, пока Квиррелл не сломается под напором Снегга? — встревоженно спросила Гермиона, и в её голосе звучало то же ледяное понимание, которое уже поселилось в груди Хейзер.       — Тогда максимум через неделю камень исчезнет. — мрачно заключил Рон.