‎Хейзер Поттер и Дар острова Мако

      На Тисовой улице было два дома, которые местные жители обходили стороной, но по разным причинам. Дом №4 — аккуратный, с идеально подстриженной лужайкой — принадлежал семейству Дурсль, и соседи избегали его из-за громких скандалов, которые то и дело сотрясали это чопорное жилище. Дом №6 — напротив, с покосившимся забором, заросшим садом и окнами, всегда скрытыми за плотными шторами — вызывал у местных жителей суеверный страх. Никто не знал, кто живёт в этом доме на самом деле, хотя все догадывались, что таинственная старушка, которую иногда видели в саду, собирает странные травы и что-то бормочет себе под нос.       Только Хейзер знала, что дом №6 — самое безопасное место на земле, даже безопаснее Хогвартса. Что за плотными шторами скрывается уютная кухня, где всегда пахнет мятой и свежеиспечёнными пирогами. Что в гостиной потрескивает камин, даже летом, и что на подоконнике сидит старая сова с серебристыми перьями и внимательными янтарными глазами.       Филлида. Сова бабушки Камиллы, которая была старше самой Хейзер и видела столько тайн, что хватило бы на дюжину волшебных библиотек.       Ровно месяц Хейзер прожила в доме №4. Ровно тридцать дней, ни днём больше. Дамблдор просил — и она выполнила обещание, хотя каждое утро, просыпаясь в тесной комнате, чувствовала, как часть её души сжимается в комок. Дурсли встретили её возвращение с привычной смесью страха и отвращения. Вернон багровел при одном её виде. Петунья поджимала губы и делала вид, что племянницы не существует. Дадли, который за год располнел ещё больше, шарахался от неё, как от чумной.       — Месяц. — сказала Хейзер в тот день, когда переступила порог их дома. — Ровно месяц, как мы договорились с профессором Дамблдором. Ни днём больше.       Мистер Дурсль побагровел так, что его усы, казалось, вот-вот задымятся.       — Ты будешь жить под нашей крышей столько, сколько мы скажем!       — Нет. — спокойно ответила Хейзер. — Вы не скажете. Дамблдор сказал. И вы не посмеете ослушаться директора Хогвартса, если не хотите, чтобы он пришел поговорить с вами лично.       Это был шах и мат. Вернон зарычал, Петунья побелела, Дадли чуть не свалился с дивана — но возразить никто не посмел. Хейзер прожила у них ровно четыре недели. Стиснув зубы. Считая дни. Каждую ночь она сжимала в руке медальон матери и шептала:       — Скоро, мама. Скоро я вернусь домой к бабушке.       И вот три дня назад она перешагнула порог дома №6. И вздохнула полной грудью впервые за долгое лето. Но тревога не отпускала её. Хейзер сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и перечитывала письмо, которое принесла Филлида сегодня утром. Почерк Рона — торопливый, с кляксами, буквы то и дело съезжали вниз, будто он писал на бегу.

«…честное слово, Хейзер, я отправил тебе уже три письма! Первое — в первый же день каникул, второе — через неделю, третье — на прошлой неделе. Мама спрашивает, почему ты не отвечаешь. Я сказал ей, что ты, наверное, занята с бабушкой. Но ты хоть получила их? Напиши, пожалуйста, я волнуюсь…»

      Хейзер перечитала это место трижды. Потом достала из кармана пергамент, исписанный аккуратным, чуть мелковатым почерком Гермионы.

«…Дорогая Хейзер, надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы с родителями вернулись из похода в горы, и я сразу же отправила тебе письмо. Но ты не ответила, и я подумала, может, оно потерялось? Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке. Рон говорит, что у него та же проблема — ты не получила его письма. Это очень странно…»

      Хейзер отложила пергамент и посмотрела на Филлиду. Старая сова сидела на спинке кресла и внимательно смотрела на неё янтарными глазами. Её серебристые перья, обычно гладкие и блестящие, сегодня выглядели взъерошенными. На одном крыле Хейзер заметила торчащее пёрышко — словно за него кто-то грубо дёрнул.       — Что с тобой случилось, милая? — тихо спросила Хейзер, протягивая руку.       Филлида недовольно заухала и подставила голову для ласки. Хейзер осторожно разгладила помятые перья и вдруг заметила на лапке совы свежую царапину. Она похолодела. Филлида приносила письма от друзей. Каждый раз, когда Хейзер отправляла сову к Рону или Гермионе, Филлида возвращалась через несколько часов — усталая, но довольная, с пергаментом в клюве. Ответы были тёплыми, подробными — друзья писали о своих каникулах, о том, как скучают, о том, что надеются увидеться до начала учебного года.       Но письма, которые, по словам Рона и Гермионы, они отправляли ей — с их совами, а не с Филлидой — не доходили.       Хейзер перебирала в памяти все детали. Она получила от Рона четыре письма за лето. Четыре! Но каждое из них было ответом на её собственное — она писала первая, Филлида улетала и возвращалась с ответом. А вот письма, которые друзья отправляли сами, без её запроса… куда они девались?       Она встала и подошла к окну. На улице было тихо. Дом №4 стоял напротив, его окна слепо блестели на солнце. Хейзер знала, что Дурсли не могли перехватывать сов — они даже не знали, как к ним подступиться. Да и зачем им это? Им было наплевать на её друзей, они хотели только одного — чтобы она исчезла из их жизни.       — Кто-то не хочет, чтобы я получала письма. — тихо сказала Хейзер самой себе. — Кто-то перехватывает их.       Филлида заухала в знак согласия. Хейзер подошла к сове и взяла в руки одно из писем, которые только что получила — от Гермионы. Пергамент был целым, но на одном краю Хейзер заметила лёгкие следы помятости, будто его кто-то хотел вырвать их.       — Ты сражалась за это письмо, да? — спросила она у совы.       Филлида гордо расправила крылья и издала короткий, воинственный клич. Хейзер погладила её по голове и задумалась. Кто бы это ни был, он не хотел, чтобы она общалась с друзьями. Но почему? Что изменилось с окончания учебного года? И почему он не мешал письмам, которые отправляла она — только тем, которые шли к ней?       Она вздохнула и решила, что пока не будет говорить об этом бабушке. Не хотелось её волновать. В конце концов, письма от друзей она всё равно получала — просто не все. И, может быть, когда она ответит Рону и Гермионе, те смогут прислать свои весточки с Филлидой, а не со своими совами.       Но тревога осталась. Тяжёлый, холодный комок в груди, который не проходил, даже когда она сидела в саду под тёплым солнцем.

***

      Сад дома №6 не походил ни на один другой сад на Тисовой улице. Здесь не было ровных газонов и аккуратных клумб. Здесь всё росло само по себе — густо, буйно, как в диком лесу. Высокие кусты лаванды и розмарина, переплетённые ветвями, образовывали живые арки. Под ногами стелился ковёр из чабреца и душицы. В углу, у старой каменной стены, темнели заросли крапивы и белладонны — бабушка говорила, что их сок полезен для некоторых зелий.       Хейзер любила этот сад. Здесь она могла быть собой. Здесь никто не смотрел на неё с осуждением или страхом. Здесь она могла читать, выполнять домашнее задание, мечтать — и иногда, когда сад был пуст, а луна ещё не взошла, она подходила к старому пруду с мутной водой и смотрела на своё отражение.       Сегодня она пришла сюда с тяжёлой стопкой книг. На кованой скамье, увитой плющом, уже лежал потрёпанный том «Продвинутой теории трансфигурации» — книга, которую она выписала из «Флориш и Блоттс» в начале лета, сразу после возвращения от Дурслей. Рядом с ней — «Заклинания четвёртого курса: от простого к сложному» и «Травологический атлас: редкие растения и их свойства».       Лето было не только временем отдыха. Хейзер знала, что её ждёт впереди. Знание, которое она обрела в подземелье под Хогвартсом, показало ей, как мало она ещё знает. Волан-де-морт вернётся. Она чувствовала это каждой клеточкой своего тела. И когда он вернётся, она должна быть готова. Поэтому она училась. Каждый день, по нескольку часов. Бабушка только качала головой и говорила:       — Девочка моя, ты превратишься в ходячую библиотеку, если не будешь делать перерывов.       Но Хейзер не могла остановиться. Заклинания четвёртого курса уже не казались ей такими сложными — пару недель назад она наконец в теории освоила Конъюнктивус, заклинание, временно ослепляющее противника, и бабушка, которая наблюдала за тем, как внучка отрабатывала движения палочкой, одобрительно кивнула.       — Через год ты будешь знать больше, чем некоторые выпускники. — сказала она тогда.       Хейзер улыбнулась, но в её улыбке было что-то горькое. Она не хотела быть лучше всех. Она просто хотела выжить.       Сегодня она изучала Протего — заклинание, создающее магический щит. Теоретически оно было под силу ученикам четвёртого курса, но на практике требовало невероятной концентрации. Хейзер сидела на скамье, сжимая палочку, и отрабатывала движения с траекторией.       — Неплохо для начала. — раздался голос за её спиной.       Хейзер обернулась. В дверях сада стояла бабушка Камилла — маленькая, сухонькая, с седыми волосами, собранными в пучок. В руках она держала корзинку с только что сорванными травами.       — Ты подкралась. — сказала Хейзер.       — Я не подкрадывалась. — усмехнулась бабушка. — Ты просто слишком сосредоточена. Это хорошо, но не забывай отдыхать. Завтра, между прочим, твой день рождения.       Хейзер замерла. Она совсем забыла.       — Мне будет двенадцать. — сказала она немного удивлённо.       — Мудрые двенадцать лет. — бабушка подошла и села рядом, положив корзинку на траву. — Помню, когда твоей маме столько исполнилось, она весь день проплакала. Говорила, что не хочет взрослеть. А ты?       Хейзер посмотрела на свои руки — бледные, с тонкими пальцами, которые умели замораживать и кипятить воду, заставлять жидкость танцевать и поднимать людей в воздух.       — Я хочу быть старше, — честно сказала она. — чтобы знать больше. Чтобы быть сильнее.       Бабушка ничего не ответила. Она только погладила Хейзер по голове, и этот жест был теплее любых слов. Солнце клонилось к закату, окрашивая сад в золотистые тона. Филлида, сидевшая на ветке старой яблони, довольно заухала и спрятала клюв под крыло. Лето продолжалось, но уже чувствовалось дыхание осени.

***

      Утро 31 июля выдалось на Тисовой улице тихим и душным. Солнце висело в бледном небе, как раскалённая монета, и даже трава в саду дома №6 казалась пожухлой от зноя. Хейзер проснулась рано — её разбудил не столько свет, сколько привычное, уже ставшее фоном чувство тревоги, которое не отпускало её с тех пор, как она переступила порог бабушкиного дома после долгого месяца у Дурслей.       Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как внизу, на кухне, тихо позвякивает посудой бабушка Камилла. В доме пахло свежим хлебом и мятой — привычный, успокаивающий запах. Но внутри, под рёбрами, всё равно ныло. Двенадцать лет. Сегодня ей исполняется двенадцать.       Хейзер повернулась на бок и посмотрела на маленький столик у окна, где лежала стопка пергамента и чернильница. Там же — несколько исписанных листов, которые она приготовила для Рона и Гермионы ещё вчера вечером. Письма, в которых она рассказывала о своих тренировках в теории, о саде бабушки, о том, как скучает. Письма, на которые она так и не получила ответа.       — Нет тех писем, которых ждёшь? — спросила бабушка, когда Хейзер спустилась к завтраку и, не удержавшись, заглянула на подоконник.       Филлида, сова с серебристыми перьями, сидела на своём привычном месте и смотрела на Хейзер янтарными глазами. Рядом с ней не было ни одного пергамента.       — Нет. — тихо сказала Хейзер, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ничего.       Она написала Рону и Гермионе три дня назад. И неделю назад. И две недели назад. Каждый раз Филлида улетала и каждый раз возвращалась с ответом — тёплым, подробным, полным новостей и обещаний. Друзья писали, что скучают, что надеются увидеться, что уже купили ей подарки. Но вот Хейзер не получала от них ни одного письма, отправленного не в ответ на её собственное. Ни одного послания, которое прилетело бы по собственной инициативе Рона или Гермионы. Она знала, что они пишут — они писали об этом в своих ответах. Но эти письма не доходили.       Филлида сидела на спинке стула, и Хейзер заметила, как взъерошены её перья, как одно крыло слегка прижато к телу — словно его недавно больно дёрнули.       — Что с тобой делают? И главное кто? — прошептала Хейзер, протягивая руку.       Сова гневно заухала и подставила голову для ласки, но в её глазах Хейзер увидела не только усталость, но и тревогу. Ту же тревогу, что жила в ней самой.       — Кто-то перехватывает письма моих друзей. — сказала она бабушке за завтраком, отодвигая тарелку с недоеденной кашей.       — Ты в этом уверена?       — Рон пишет, что отправил мне три письма за последние две недели. Я не получила ни одного. Гермиона — два. Тоже ничего. — Хейзер сжала вилку так, что костяшки побелели. — А когда Филлида возвращается от них, она всегда помятая и злая. Будто с ней кто-то дрался.       Бабушка Камилла поставила чайник на стол и села напротив. Её лицо, изрезанное морщинами, было спокойным, но Хейзер знала этот взгляд — бабушка просчитывала варианты.       — Может, это Дурсли? — предположила она.       — Они не умеют обращаться с совами. И даже если бы умели — зачем им это? Им наплевать на моих друзей.       — Тогда кто?       Хейзер покачала головой. У неё было несколько догадок, но ни одна не казалась убедительной.       — Не знаю. — призналась она. — Но мне это не нравится.       Бабушка накрыла её руку своей — сухой, тёплой, пахнущей травами.       — Сегодня твой день. — мягко сказала она. — Письма подождут. А сейчас давай завтракать. У меня для тебя кое-что есть.       Она встала и вышла на кухню, а Хейзер осталась сидеть, глядя в окно на дом №4, где Дурсли, наверное, уже завтракали и — она знала это наверняка — радовались, что её нет с ними.

***

      День тянулся медленно, как мёд. Хейзер вышла в сад после обеда, когда жара стала невыносимой, и села на скамью под старой яблоней. В руке она держала книгу по продвинутой трансфигурации, но мысли были далеко. Она думала о Роне. О том, как он улыбается — криво, немного смущённо, и как его уши краснеют, когда он говорит что-то важное. О том, как его рука накрывает её руку в трудную минуту. О том, как он сказал ей тогда, на платформе: «Я буду скучать. Пиши мне. Обещай».       Она писала. Каждую неделю. И он писал в ответ — в ответах, которые приносила Филлида. Но почему его собственные письма, те, которые он отправлял сам, не доходили? Хейзер вздохнула и подняла глаза к небу. И в этот момент краем глаза заметила движение. В кустах, росших вдоль забора, разделявшего дом №6 и дом №4, что-то мелькнуло. Два больших, ярких глаза смотрели на неё из густой листвы.       Хейзер замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Глаза не двигались. Они просто смотрели — пристально, внимательно, почти понимающе.       — Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала.       Ответа не было. Глаза мигнули — раз, другой — и исчезли, словно их и не было.       — А я знаю, какой сегодня день. — донёсся до неё насмешливый голос.       Хейзер резко обернулась. У забора, со стороны дома №4, на высокой стремянке стоял Дадли. Его розовое лицо блестело от пота, маленькие глазки злорадно смотрели на неё сверху вниз. На губах застыла ядовитая улыбка.       — Дадли? — Хейзер нахмурилась и снова взглянула на кусты. Пусто. Ни глаз, ни движения. — Ты… ты видел кого-то в кустах?       — Что? — Дадли осклабился. — Ты там кого-то прячешь? Своего уродского дружка?       Он явно ничего не видел. Хейзер перевела взгляд на заросли ещё раз — тихо, пусто, только лёгкий ветер колышет листья. Может, ей показалось? Может, это просто игра света? Или жара?       — Спускайся с стремянки и возвращайся к себе. — устало сказала она, отворачиваясь.       Дадли не двинулся с места.       — Не хочу. Я тут наблюдаю. — он мерзко хихикнул. — Сегодня к нам Мейсоны приедут. Очень важные люди. А тебя там нет. Мама с папой рады. Говорят, теперь ты точно ничего не испортишь своей… своей странностью.       Хейзер медленно повернулась к нему. Внутри закипало раздражение — не то гнев, не то усталость от бесконечных унижений, которые она терпела от этого семейства.       — Странностью? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь.       — Ну да. Ты же… ну, ты поняла. — Дадли замялся, но всё же продолжил, упрямо глядя на неё с высоты своей стремянки. — Папа говорит, что с тобой что-то не так, чо ты ненормальная, как твоя мать.       Глаза Хейзер сузились. Она медленно, очень медленно, полезла в карман и достала оттуда волшебную палочку. Не для того, чтобы колдовать — она знала, что это запрещено, и она не нарушит правила, даже если очень хочется. Но Дадли этого не знал.       — А как ты думаешь, — сказала она, перебирая палочку в пальцах. — Мейсонам понравится, как ты будешь выглядеть с пятачком вместо носа?       Дадли побелел. Его маленькие глазки расширились от ужаса. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только сдавленный писк.       — Ты… ты не посмеешь! Папа сказал…       — Твой папа много чего говорит. — усмехнулась Хейзер, и в её усмешке была такая холодная уверенность, что Дадли, не выдержав, дёрнулся, потерял равновесие и с грохотом спрыгнул со стремянки прямо на траву.       — МАМА! — завопил он, подскакивая на месте и бежа домой. — МАМА, ОНА ОПЯТЬ! ОНА ХОЧЕТ ПРЕВРАТИТЬ МЕНЯ В СВИНЬЮ!       Хейзер подошла к забору, подхватила свою стремянку — бабушка ещё утром поставила её у старой яблони — переставила её подальше и, усмехнувшись, посмотрела на окна дома №4. На втором этаже за стеклом стояла тётя Петунья. Её лицо было бледным и напряжённым, губы поджаты в тонкую нитку. Она смотрела на Хейзер с ненавистью — холодной, бессильной, от которой не было лекарства.       Хейзер улыбнулась и помахала ей рукой. Тётя Петунья, не сказав ни слова, зашторила окно.

***

      День медленно угасал, и вечерние тени выползали из-под кустов, укрывая сад прохладой. Хейзер сидела за столом в маленькой кухне дома №6, где пахло корицей и яблоками. Бабушка Камилла только что достала из печи пирог — с пышной золотистой корочкой, посыпанный сахарной пудрой, с дюжиной свечей, воткнутых в самую середину.       — Двенадцать. — сказала бабушка, поправляя одну из свечей, которая чуть накренилась. — Двенадцать лет. Господи, как быстро летит время.       Хейзер смотрела на огоньки и думала о том, что два года назад она даже не знала о существовании волшебного мира. Не знала, что она — ведьма. Не знала, что её родители не погибли в автокатастрофе. Не знала, что её мама была… русалкой. Она посмотрела на свои руки. На ноги, которые превращались в хвост через десять секунд, когда на них падала капля воды. На шрам на лбу — память о первой встрече с Темным Лордом.       — Загадывай желание. — сказала бабушка, и голос её дрогнул. — И задувай.       Хейзер закрыла глаза. Она загадала, чтобы её друзья были в безопасности. Чтобы письма наконец начали доходить. Чтобы она стала сильнее — достаточно сильной, чтобы защитить тех, кого любит. Потом она глубоко вздохнула и задула все свечи разом.       — С днём рождения, девочка моя. — бабушка обняла её, прижала к себе, и Хейзер почувствовала знакомый запах сушёной мяты и дровяного дыма. — С днём рождения.       Они пили чай с пирогом долго — почти до темноты. Говорили о пустяках: о том, как хорошо этой осенью уродились яблоки, о том, что соседский кот опять повадился воровать рыбу из пруда, о том, что Филлида, наверное, скоро начнёт линять. Хейзер слушала и кивала, но мысли её были далеко. Она думала о зелёных глазах в кустах. О письмах, которые не доходят. О том, что кто-то следит за ней. И о том, что завтра она снова отправит Филлиду к Рону и Гермионе — снова будет ждать. Потом чай допили, пирог съели, и Хейзер, пожелав бабушке спокойной ночи, поднялась к себе.       В её комнате было тихо и прохладно. Лунный свет ещё не пробился сквозь плотные шторы, которые бабушка задернула на закате — Хейзер попросила её об этом, и бабушка не задавала лишних вопросов. Луна ещё не была полной, но Хейзер больше не рисковала. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как усталость дня наваливается тяжёлым грузом. Она смотрела, на тумбочку, где стоял аквариум с Плюх (жаба мирно спал, раздув бока). А потом она заметила, что на кровати кто-то сидит.