Протокол блестящего падения

Глава 3: Пособие для лузера Неделя в отеле пролетела для Адама в попытках сохранить остатки своего достоинства — попытках, с каждой минутой становившихся всё более жалкими. Он игнорировал Чарли, когда та заходила предложить очередное «веселое занятие для сплочения коллектива». Язвительно комментировал методы Аластора, который, кажется, вообще не замечал его существования, что бесило даже больше, чем открытая враждебность. И демонстративно закатывал глаза на попытки других грешников «искупиться» — эти жалкие потуги вызывали у него лишь презрение. Но внутри, глубоко под коркой высокомерия и отрицания, зудело. Зудело нестерпимо, навязчиво — желание что-то доказать. В первую очередь — самому себе. Что он не просто никчёмный грешник с потускневшими крыльями, которые он теперь прятал, стараясь не расправлять их прилюдно, чтобы не видеть этих жалостливых взглядов. Что он всё ещё Первый Человек. Что он чего-то стоит. Крылья, кстати, доставляли кучу неудобств. В узких коридорах отеля они постоянно цеплялись за углы, сшибали безделушки с полок и однажды едва не сбили с ног Нифти (которая, вместо того чтобы обидеться, радостно завопила: «Ой, какая пушистая метёлка! Можно я тебя тоже буду причёсывать?»). Адам после этого случая старался держать их максимально прижатыми к спине, втянутыми, спрятанными. Это добавляло сутулости и без того сгорбленной фигуре. Рога, торчащие из спутанных волос, тоже не добавляли уверенности — в них, казалось, каждый встречный вглядывался с каким-то особым, оценивающим интересом. --- Первая попытка была спонтанной и, как всё у Адама, катастрофически неудачной. Он брёл по коридору второго этажа, мрачно разглядывая унылые обои, когда увидел тщедушного грешника-слизня. Тот, пыхтя и надсадно хлюпая всеми своими желеобразными частями, с трудом тащил огромный, потрёпанный чемодан к двери своего номера. Чемодан явно был тяжелее самого слизня. Адам остановился. В голове мелькнула мысль: «Вот он, шанс. Помогу этому... лужику, и все увидят, какой я добрый и заботливый. Типа, бывший злодей исправляется. Классика». Он фыркнул, изобразил на лице максимально пренебрежительное выражение (на всякий случай, чтобы никто не подумал, что он реально заботится), и рявкнул: «Эй, желешка, давай сюда, блять, этот уродский саквояж! А то ты его до завтра допрёшь, и то если не растаешь по дороге». Слизень от неожиданности выпустил чемодан, и Адам, не рассчитав силы (он всё ещё привыкал к тому, что его мощь теперь не та, что раньше), рванул ручку на себя. Чемодан лопнул. Не просто открылся, а именно лопнул, как переспелый фрукт, и всё его содержимое — разноцветные тряпки, какие-то склянки, подозрительно пахнущие, и, кажется, дохлая крыса — фонтаном брызнуло во все стороны. Густая, липкая слизь, которой был покрыт сам грешник, смешалась с содержимым чемодана и покрыла слоем всё в радиусе трёх метров. В том числе и Нифти, которая как раз выпорхнула из-за угла со своей вечной метлой. На секунду в коридоре воцарилась абсолютная тишина. Адам замер, держа в руке оторванную ручку чемодана, покрытый слоем слизи и дохлой крысиной шерсти. Крылья за спиной сами собой расправились от ужаса, задев стену и скинув на пол какую-то вазу. Нифти медленно повернулась к нему. Её лицо... сияло. «О-о-о! — выдохнула она с благоговением. — Какой прекрасный, замечательный, чудесный беспорядок! Адам, ты гений! Ты создал для меня работу! Столько всего нужно убирать! Кексик, смотри, сколько новых друзей мы сегодня встретим в этой куче!» Она с энтузиазмом нырнула в груду мусора, и оттуда донёсся её счастливый смех. Слизень, лишившийся чемодана и всего имущества, сидел на полу и беззвучно плакал слизкими слезами. Адам выдохнул сквозь зубы длинную, забористую тираду, от которой даже висевшая рядом картина слегка покосилась. Крылья, которые он так старательно прятал, теперь были в грязи, слизи и перьях от дохлой крысы. «Идиот... — прошептал он себе под нос. — Гребаный идиот...» --- Вторая попытка была более продуманной. По крайней мере, так ему казалось. Наблюдая за тем, как Хаск целыми днями наливает грешникам алкоголь, Адам решил, что понял суть «добрых дел». Щедрость! Вот что ценят в Аду. Дать человеку то, чего он хочет. Он дождался, пока Хаск отлучится в подсобку, и стащил из-за стойки бутылку самого дорогого виски, которое только смог найти. Бутылка была тяжёлой, с красивой этикеткой и, судя по запаху, действительно хорошей. С бутылкой под мышкой Адам вышел на улицу и сразу заметил цель. На ступеньках отеля сидел мрачный грешник в обтрёпанном плаще. Он выглядел таким подавленным, таким потерянным, таким... идеальным для спасения. Адам подошёл, с видом заправского филантропа протянул бутылку и сказал как можно дружелюбнее (насколько он вообще умел): «На, выпей, развей тоску, лузер. Виски огонь, сам пробовал. Ну, не сам, но Хаск говорит — лучшее в округе. Давай, вмажь по-нормальному, сразу жизнь наладится». Грешник поднял на него глаза. В них плескалась такая глубина отчаяния, что Адам на секунду даже почувствовал что-то похожее на сочувствие. «Ты... ты предлагаешь мне выпить?» — голос грешника дрожал. «Ну да, — Адам пожал плечами. — А что? Расслабляет же». «Я... — грешник сглотнул, глядя на бутылку, как на священный Грааль и одновременно как на гремучую змею. — Я выздоравливающий. Три года, два месяца и семь дней без капли. И ты... ты предлагаешь мне...» Адам почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Сорваться, — закончил грешник и протянул дрожащую руку к бутылке. — Спасибо, друг. Ты просто... просто спас мне жизнь. В прямом смысле». Он выхватил бутылку, одним движением сорвал пробку и присосался к горлышку, как младенец к соске. Пи́л он долго, жадно, с каким-то отчаянным, безнадёжным наслаждением. Адам стоял, наблюдая за этим, и чувствовал, как его внутренности скручиваются в тугой узел. «Блядь, — прошептал он. — Блядь, блядь, блядь...» Через час весь отель гудел о том, как «новенький с рогами» споил выздоравливающего алкоголика, и тот устроил дебош, разнёс половину бара и попытался поджечь шторы. Хаск был в ярости, Чарли в отчаянии, а Нифти счастливо скакала вокруг нового пожарища, называя это «интересным опытом». Крылья Адама, покрытые слизью, дохлой крысой и теперь ещё и пеплом, вяло волочились за ним, когда он уныло брёл к себе в комнату. «Идиот, — бормотал он. — Кретин. Долбоёб. Как можно было так... так тупить?» --- Третья попытка оказалась фатальной. Адам решил, что понял свои ошибки. Не надо давать вещи (чемодан лопается). Не надо давать то, чего люди хотят (алкоголь — зло). Надо... мирить! Да! Быть миротворцем! Это же святое дело. Он услышал шум в холле, спустился и увидел картину: два новых постояльца, здоровенных демона с бычьими головами, яростно спорили о чём-то посреди комнаты. Они орали друг на друга так, что стены дрожали, и уже начали толкаться. Адам расправил плечи, поправил рога (чисто для солидности), мысленно напомнил себе: «Ты — Первый Человек, ты можешь всё», и шагнул в эпицентр бури. «ХВАТИТ ОРАТЬ, КАК СУЧКИ НА БАЗАРЕ!» — прогремел он так, что его собственные крылья от неожиданности распахнулись во всю ширь, сбив с полки очередную вазу. Демоны замерли. Медленно повернулись к нему. Переглянулись. Адам, довольный эффектом, шагнул вперёд, пытаясь разнять их. «Так, разошлись! Быстро! Я сказал — хватит! Будете драться — пойдёте оба в угол, ясно?» Он схватил одного за плечо, второго за локоть... и в этот момент демоны, видимо, достигли дзена полного взаимопонимания. Понимания того, что перед ними стоит общий враг. Они объединились с такой скоростью, что Адам даже не успел ничего сообразить. Через три секунды он уже лежал на диване в гостиной, примотанный к стулу скотчем так хитроумно, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Крылья были примотаны отдельно, распластанные по спинке стула, как экспонат в музее. Рога кто-то украсил бумажными цветочками. А во рту торчал огромный апельсин, засунутый туда с явным удовольствием. На лбу у него маркером было выведено: «Лузер». На крыльях — «Для жарки». Адам сидел, пылал праведным гневом, пытался что-то промычать через апельсин и дёргался, но скотч держал мёртво. Вокруг него уже собралась небольшая толпа зевак-грешников, которые с интересом фотографировали инсталляцию на свои адские смартфоны. Именно в этот момент в дверях появился Люцифер. Он вошёл не спеша, с тросточкой, в идеальном костюме, с той самой лёгкой, полупрезрительной полуулыбкой, от которой у Адама всегда внутри всё закипало. Его алые глаза скользнули по «экспонату», и он медленно, с расстановкой, обошёл стул кругом, разглядывая надписи, цветочки на рогах и апельсин. В холле наступила тишина. Даже зеваки притихли. Люцифер подошёл вплотную, элегантно вытащил апельсин изо рта Адама и бросил его ближайшему грешнику. Тот поймал и тут же начал чистить. «Полагаю, — произнёс Люцифер своим вкрадчивым, бархатным голосом, от которого у Адама побежали мурашки по коже, — это новая техника смирения, которую ты осваиваешь? Весьма... наглядно. Думаю, Чарли стоит взять это на заметку для своей программы». Адам выплюнул остатки апельсиновой кожуры, скривился и выдавил сквозь зубы: «Иди на хуй, Рогатый». Люцифер приподнял бровь. Улыбка стала чуть шире. Он наклонился к самому уху Адама — так близко, что тот почувствовал его дыхание, запах дорогого парфюма и ещё чего-то древнего, опасного, гипнотического. Его шёпот обжёг, как лава: «Ты пытаешься помогать так, как будто всё ещё раздаёшь приказы с небес. "Давай сюда", "на, выпей", "хватит орать". Здесь это не работает. Здесь никто не обязан тебя слушать. Пока ты не поймёшь, что значит быть на их месте — таким же жалким, сломленным, никому не нужным — все твои попытки будут просто дерьмом в бархатной перчатке. Красивым, но бесполезным. И унизительным. Для всех». Он выпрямился, отряхнул рукав пиджака, будто испачкался, и, не глядя больше на Адама, развернулся и вышел из гостиной, бросив напоследок через плечо: «Кстати, цветочки тебе идут. Оставь». Дверь за ним закрылась. Тишина в холле стала оглушающей. Адам остался один. Привязанный к стулу. С крыльями, распластанными по спинке. С надписью «Лузер» на лбу. С цветочками на рогах. И с его собственным тяжёлым, прерывистым дыханием, которое эхом отражалось от стен. Гнев кипел в нём, застилал глаза красной пеленой. Ещё секунда — и он бы взорвался, разнёс бы всё к чёртовой матери, если бы мог пошевелиться. Но сквозь гнев, сквозь ярость, сквозь унижение пробивалось холодное, острое, как лезвие, осознание. Люцифер, чёрт побери, снова был прав. Абсолютно, тотально, бесповоротно прав. Адам откинул голову на спинку стула и закрыл глаза. Крылья за спиной мелко дрожали. Рога, унизанные бумажными розами, казались насмешкой надо всей его жизнью. «Пиздец, — прошептал он в пустоту. — Полный, тотальный, абсолютный пиздец». Где-то в коридоре слышался счастливый смех Нифти, которая уже бежала с метлой — «спасать» его от скотча и, вероятно, причёсывать крылья. Ад продолжал принимать нового жильца. И этот жилец начинал подозревать, что его пребывание здесь будет самым долгим и мучительным испытанием в его бесконечной жизни.