Протокол блестящего падения

Неделя провалов оставила на Адаме глубокие, кровоточащие следы. Он почти не выходил из своей комнаты, а если и выходил — старался передвигаться по отелю так, чтобы никого не встретить. Крылья, которые он так и не научился контролировать, постоянно цеплялись за углы, сшибали предметы и привлекали внимание. Рога, казалось, стали ещё заметнее — каждый встречный грешник косился на них с каким-то особенным, любопытствующим выражением. Но хуже всего были ночи. Ночью, в тишине, провалы всплывали перед глазами с особой, мучительной яркостью. Лопнувший чемодан и счастливое лицо Нифти. Алкоголик, срывающийся в штопор. И финал — привязанный к стулу, с цветочками на рогах и надписью «Лузер» на лбу. Адам ненавидел себя. Ненавидел каждую свою клетку, каждое перо в этих дурацких крыльях, каждый изгиб этих проклятых рогов. Он пытался сломать их — бился головой о стену, надеясь, что они отвалятся, но рога держались крепко, только гудела голова да прибавлялась новая боль к старой. К вечеру пятого дня он не выдержал затворничества. Спустился в бар, надеясь, что Хаск не станет задавать вопросов, а просто нальёт. Много. Очень много. Бар был почти пуст. Хаск лениво протирал стаканы за стойкой, бросив на Адама короткий, понимающий взгляд. Ничего не сказал. Просто поставил перед ним бутылку дешёвого виски и стакан. Адам налил. Выпил. Налил ещё. Выпил. Алкоголь обжигал горло, разливался теплом по телу, но не заглушал тошнотворное чувство собственной никчёмности. Крылья за спиной безвольно свисали до самого пола, кончики перьев собирали пыль. Рога уныло поблёскивали в тусклом свете барных ламп. Он сидел так долго, уставившись в дно стакана, будто надеясь найти там ответы на все вопросы. Перед глазами снова и снова прокручивались неудачные попытки «искупления» — позорный парад его собственного идиотизма. — Я просто кусок дерьма, — пробормотал он в пустоту. — Ни на что не годный кусок дерьма. Внезапно рядом, на соседнем стуле, возник Люцифер. Адам даже не услышал, как он подошёл — просто почувствовал это похолодание воздуха, эту тяжесть присутствия, от которой у него сами собой напряглись крылья. — Знаешь, — мягко начал Люцифер, не глядя на него, а рассматривая свой идеальный маникюр, — я тоже когда-то пал. Адам дёрнулся, но промолчал. Просто сжал стакан так, что костяшки побелели. — Падение — это интересная штука, — продолжил Люцифер тем же вкрадчивым, бархатным голосом. — Вроде бы ты летишь вниз, всё потеряно, мир рухнул. А потом... приземляешься. И оказывается, что здесь, внизу, тоже можно жить. Даже строить. Даже создавать что-то новое. Возможно, и ты... — Ой, да заткнись уже! — рявкнул Адам, с размаху вставая и опрокидывая стул. Тот с грохотом рухнул на пол, привлекая внимание Хаска и пары грешников в углу. Крылья Адама от резкого движения распахнулись, задев стоящий рядом столик и скинув с него пепельницу. — Я просто неудачник, понял? Неудачник, которому не суждено искупиться! Мне место здесь — гнить в этой помойке под названием Ад! Среди таких же лузеров, как я сам! Он схватил со стойки первую попавшуюся бутылку — не ту, дешёвую, а какую-то другую, дорогую, судя по этикетке — и, бросив Хаску через плечо «Запиши на мой счёт, усатый уёбок!», направился прочь из бара. Крылья волочились за ним по полу, собирая всё на своём пути — окурки, мусор, чью-то забытую обувь. Рога, казалось, горели огнём от стыда. Он шёл куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого бархатного голоса, от этих пронзительных алых глаз, от этого невыносимого ощущения, что его видят насквозь. Завернул за угол, потом ещё за один, и оказался в самом конце коридора, перед неприметной дверью. Кладовая. Адам рванул ручку, ввалился внутрь и захлопнул дверь за собой. Тьма была абсолютной, непроницаемой. Пахло пылью, старыми тряпками и мышами. Идеальное место. Место для таких, как он. Он сполз по стене на пол, прижался спиной к холодному бетону, чувствуя, как крылья неловко расплющиваются между ним и стеной. Сорвал зубами пробку с бутылки и сделал долгий, жадный глоток прямо из горлышка. Алкоголь обжёг горло, потек по подбородку, заливая рубашку. Адам вытер рот тыльной стороной ладони и сделал ещё глоток. Потом ещё. В темноте время текло по-другому. Может, прошёл час, может, два, может, целая вечность. Он сидел, пил и ненавидел себя. Ненавидел за то, что вляпался в это дерьмо. Ненавидел за то, что не может даже просто помочь кому-то, не облажавшись. Ненавидел за то, что слова Люцифера застряли в голове, как заноза. Дверь бесшумно приоткрылась. Полоса тусклого света ворвалась в кладовку, выхватив из темноты его фигуру — сгорбленную, с поникшими крыльями, с бутылкой в руке, с рогами, уныло торчащими из спутанных волос. В проёме стоял силуэт, высокий и тонкий, с тросточкой в руке. Люцифер. — Совсем уже из разума вышел? — спросил Король Ада, и в его голосе не было насмешки. Только усталая констатация факта. — Разве ты не хочешь повидаться со всеми в Раю? Вернуться домой? Адам горько, надрывно рассмеялся. Смех вышел каркающим, истеричным, эхом отразился от стен кладовки. — Какой, на хуй, Рай?! — закричал он, и голос его сорвался. — Ты видел меня? Ты видел, что я здесь творю? Я — конченый неудачник! Рука лузера! Полный, тотальный, абсолютный ноль! Мне там не место! Мне нигде не место! Люцифер сделал шаг вперёд, входя в кладовку. Дверь за ним не закрылась, оставляя узкую полоску света, по которой ползали тени. — Когда-то и мне казалось, что мне нет места нигде, — тихо сказал он. — После Падения я тоже сидел в темноте и думал, что всё кончено. Что я — ошибка, которую нужно забыть. Но падение — это не конец, Адам. Это... ампутация. Болезненная, страшная. А потом — долгая, мучительная реабилитация. И только потом — возможность начать заново. Построить что-то новое из того, что осталось. — Хватит нести эту хуйню! — Адам вскочил на ноги, пошатываясь, и швырнул бутылку в стену. Та разбилась с оглушительным грохотом, брызги стекла и алкоголя обрызгали всё вокруг. — У меня НИ-ХУ-Я не получается! Ни-че-го! Понимаешь? АБСОЛЮТНО НИ-ЧЕ-ГО! Он тяжело дышал, прижавшись спиной к стене, крылья convulsively бились о бетон, рога, казалось, вибрировали от крика. Глаза горели безумным огнём. Люцифер стоял неподвижно, глядя на него. В его взгляде не было ни жалости, ни презрения. Было что-то другое — узнавание. — Потому что ты пытаешься быть тем, кем не являешься, — сказал он, и голос его был спокойным, как поверхность ядовитого озера. — Ты пытаешься «искупиться» по чьим-то чужим правилам. По правилам Чарли, по правилам этих грешников, по правилам, которые ты сам себе придумал, чтобы оправдать своё существование. А надо просто... перестать. Адам замер, тяжело дыша. — Перестань пытаться «искупиться», — продолжил Люцифер. — Начни просто... жить. Здесь и сейчас. Дышать. Есть. Спать. Иногда даже улыбаться, если получится. Быть собой — настоящим, без масок, без попыток кому-то что-то доказать. Ты — Адам. Первый Человек. Это не статус, который можно потерять. Это то, кем ты являешься. Даже с этими крыльями. Даже с этими рогами. Даже сидя в грязной кладовке с бутылкой дешёвого пойла. Он помолчал, давая словам осесть в тишине. — Выспись, — сказал он наконец. — Завтра попробуешь снова. Но на этот раз — как Адам. Не как бывший командир экзорцистов. Не как потенциальный «искупленный». А просто как Адам, который живёт в Аду и пытается найти в этом хоть какой-то смысл. Он повернулся к выходу, и полоса света снова очертила его тонкий, изящный силуэт. — И перестань биться рогами об стены, — добавил он уже от двери. — Они крепче. Только голову расшибешь. Дверь закрылась. Тьма снова поглотила Адама. Но теперь она не казалась такой абсолютной. Где-то в глубине, в самом тёмном углу его израненной души, затеплилось нечто. Крошечное, хрупкое, похожее на искру. Надежда? Вряд ли. Скорее — любопытство. Злое, упрямое любопытство человека, которому сказали, что у него ничего не получится, а он решил проверить. Адам медленно сполз по стене обратно на пол. Крылья безвольно распластались по бетону. Рога упёрлись в стену, но он даже не почувствовал боли. «Просто жить, — повторил он про себя слова Люцифера. — Жить здесь и сейчас. Быть собой». Он хмыкнул. Это было одновременно и самым простым, и самым невозможным, что он когда-либо слышал. Но впервые за долгое время в его груди не было той выматывающей, всепоглощающей пустоты. Было что-то другое. Что-то, что могло бы, со временем, стать началом. За стеной тихо гудел отель «Хазбин». Где-то смеялась Нифти, ворчал Хаск, успокаивала Чарли. И где-то там, в своих покоях, сидел Люцифер и, возможно, тоже думал о нём — о падшем принце с чёрными крыльями и золотыми прожилками, который только начинал понимать, что падение — это не конец. Адам закрыл глаза и впервые за долгое время просто позволил себе быть. Не героем, не злодеем, не неудачником. Просто Адамом. В темноте. В грязи. Но живым. И этого, чёрт возьми, пока что хватало.