Протокол блестящего падения

Воздух в номере для «особых гостей» отеля «Хазибин» был густым и стоячим, как в склепе. Адам метался по каморке размером с лепрозорий, каждый шорох собственных шагов отдавался в висках назойливым эхом. Небеса. Он вспоминал Небеса — бескрайние сияющие залы, хор ангельских голосов, пиво с ребятами после удачной экзорцистской смены… Теперь же его вечность свелась к этим четырем стенам, пропахшим отчаянием и дешёвым освежителем. И к липкому, не проходящему чувству, что он — никто. Первый Человек, Праотец, Предводитель Небесного Воинства — теперь просто грешник № безликий, которого любая шелупонь из Геенны могла пинать просто чтобы размять ноги. Дверь скрипнула. Адам вздрогнул, невольно приняв боевую стойку, которой его научили за долгие века. На пороге стояла Чарли. Её улыбка была такой же яркой и неуместной, как неоновая вывеска на помойке. — Ну как ты, Адам? — защебетала она. — Акклиматизируешься? Я тут подумала, мы могли бы начать с арт-терапии! Или, может, групповой сеанс? У нас как раз сегодня… — Отвали, — прохрипел он, не глядя на неё. — Просто… отвали. Чарли поморщилась, но оптимизм, казалось, был вшит в неё на генетическом уровне. — Я понимаю, тебе тяжело! Но здесь безопасно. Мы поможем. Папа даже лично заинтересовался твоим случаем! При упоминании него по спине Адама пробежала ледяная мурашка. Страх, немедленно прикрытый волной кипящей ненависти. — Скажи этому карлику в цилиндре, чтобы он шёл лесом, — выдавил Адам. — Мне от него ничего не нужно. — Но он может… — начала Чарли. — НИЧЕГО! — рёв Адама заставил её отшатнуться. Он тяжело дышал, сжимая кулаки так, что кости хрустели. — Слышишь? Он уже всё мне дал. Этот ад! И теперь пусть отвалит и сдохнет в своём самомодержавном ублюдстве! Чарли, наконец, замолчала. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Это было хуже любого оскорбления. — Ладно, — тихо сказала она. — Я… я зайду позже. Дверь закрылась. Адам рухнул на койку, закрыв лицо руками. Что он делал не так? Всю жизнь — нет, всю вечность — он был на вершине. А теперь… бессилие. Оно разъедало изнутри, хуже любой адской кислоты. И хуже всего было то, что единственный, кто понимал масштаб его падения… был Он. Мысль пронзила мозг, как раскалённая спица. Люцифер. Падший. Мятежник. Причина всех его бед. Сидящий в своей позолоченной башне и наблюдающий, как тот, кто когда-то был его творением, барахтается в грязи. Ненависть вспыхнула свежо и ярко, согревая изнутри. Да. Ненависть он ещё чувствовал. Она была его, родная. И он направит её туда, куда следует. Встал, подошёл к зеркалу. В отражении смотрел на него не ангел и не герой. Смотрел грешник с глазами, полными яда, и телом, которое всё ещё помнило, каково это — быть богом. Он не будет здесь гнить. Не будет. У него был план. Примитивный, грубый, но план. Он найдёт этого ублюдка. И поговорит с ним. На языке силы, который тот точно поймёт. --- Путь до башни Люцифера оказался подозрительно прост. Никто не остановил. Никто не спросил. Как будто его ждали. Эта мысль бесила ещё сильнее. Он втопал в лифт, нажал единственную кнопку «Пентхаус» и весь путь до верха прорычал про себя поток такого изысканного мата, что стены, казалось, слегка плавились. Лифт открылся прямо в… мастерскую? Кабинет? Тронный зал? Помещение было огромным, хаотичным и подавляюще прекрасным. Повсюду стояли незаконченные скульптуры — в основном, утки. Столы были завалены чертежами, магическими артефактами и чашками с остывшим кофе. И в центре этого творческого безумия, спиной к нему, у огромного витража, изображавшего падение ангелов, стоял Он. Люцифер Утренняя Звезда. В домашних шелковых штанах и расстёгнутой рубашке, без своего дурацкого цилиндра. Он что-то напевал себе под нос, вертя в пальцах маленькую хрустальную утку. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Люцифер, не оборачиваясь. Голос у него был спокойным, усталым, без привычной театральной сладости. — Терпение никогда не было твоей добродетелью. Или любой другой, если уж на то пошло. — Заткнись, — выдавил Адам, переступая порог. Воздух здесь пах дорогими духами, старыми книгами и… ванилью. Невыносимо. — Я пришёл говорить. — О, говори! — Люцифер наконец обернулся. Его лицо было бледным, глаза — двумя угольками, в которых светилась лишь скука и какой-то глубокий, тысячелетний надлом. — Я весь во внимании. Хочешь обсудить погоду в Аду? Или курс падающих душ на бирже? Упали, кстати. Из-за твоего провала, между прочим. Адам чувствовал, как ярость подступает к горлу, горячим комом. — Я пришёл за сделкой. Слова повисли в воздухе. Люцифер приподнял бровь. Скука в его глазах поутихла, сменившись острым, хищным интересом. — Сделкой? — он медленно отставил утку на стол. — Ты? Со мной? Мой дорогой, ты в себя не приходи после удара по голове? Хотя, подожди, тебя убили. Так что, возможно, да. — Я серьёзно, блядь! — Адам шагнул вперёд, забыв про осторожность. — Ты видишь, в каком я дерьме? Ты этого хотел? Ну поздравляю, получил! А теперь слушай. У тебя есть власть. Ты здесь царь и бог. А у меня… — он с силой ткнул себя пальцем в грудь, — ...ни хера нет. Кроме этого. Он развёл руки, демонстрируя себя — грешника в потрёпанной одежде, с глазами, горящими безумием и отчаянием. — «Это» довольно жалкое зрелище, — констатировал Люцифер, скрестив руки на груди. — И что ты предлагаешь? Свою вечную благодарность? У меня её уже тонны. Не пользуюсь. — Я предлагаю себя, — выпалил Адам, и тут же почувствовал, как внутри всё сжимается от унижения. Но отступать было некуда. — Ты же этого хочешь, да? Владеть мной. Упиваться тем, что Первый Человек — твоя собака. Ну так бери! Возьми всё, что захочешь! Но взамен… Он сделал паузу, собираясь с силами. — …ты сделаешь меня сильным. Ты поможешь мне… искупить это дерьмо. Не по их дурацким правилам! По-настоящему. Чтобы я снова стал кем-то. Чтобы меня боялись. Уважали. Чтобы я был не грязью под ногами, а… — он запнулся, не находя слов. — Оружием? — мягко подсказал Люцифер. Он подошёл ближе, и Адам почувствовал исходящую от него тяжелую, магическую ауру. — Инструментом? Игрушкой? — Всем, чем захочешь! — взорвался Адам. — Просто сделай это! Я не могу больше так! Я… — голос его дрогнул, к своему ужасу. — Я сойду с ума. Люцифер молчал. Он обходил Адама по кругу, изучая его, как редкий, уродливый экспонат. Его взгляд был безжалостным, лишённым всякого сочувствия, но и насмешки в нём тоже не было. Был расчёт. — Любопытно, — наконец произнёс он. — Ты предлагаешь мне сделку, в которой у тебя нет ничего, кроме твоего презренного «я». А требуешь… всего. Силу. Положение. Искупление, которого, скорее всего, не существует. — Он остановился прямо перед Адамом. — Почему я должен соглашаться? — Потому что ты можешь, — прошипел Адам, глядя ему прямо в глаза. Впервые за всю вечность он видел Люцифера так близко — не как миф, не как врага на поле боя, а как личность. Уставшую, циничную, бесконечно одинокую. И такую же сломанную, как он сам. — И потому что это будет последнее, что у меня есть. И ты это заберёшь. Разве это не лучшая месть? На лице Люцифера появилась тень. Не улыбка. Что-то сложнее. — Месть, — повторил он задумчиво. — Да, это понятие мне знакомо. Но оно… приелось. — Он отвернулся, снова глядя в своё витражное падение. — А вот… проект. Это интересно. Взять самую неудачную, самую испорченную глину творения и попытаться вылепить из неё… что? Не ангела. Не демона. Нечто новое. Он обернулся обратно, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, творческий огонь. — Хорошо, Адам. Твоё предложение меня… заинтриговало. Он щёлкнул пальцами. В воздухе между ними вспыхнул и завис свиток пергамента, испещрённый светящимися пунцовыми письменами. — Сделка проста. Ты — мой. Полностью. Безоговорочно. Твоя воля, твоё тело, твоя вечность — принадлежат мне. Ты исполняешь мои приказы. Ты являешься по первому зову. Ты отказываешься от любой другой власти, кроме той, что я на тебя возложу. — Он паузу, глядя, как бледнеет Адам. — Взамен я беру тебя как свой личный… проект реконструкции. Я буду лепить из тебя то, что сочту нужным. Цель — не «искупление» в дурацком понимании моей дочки. Цель — эффективность. Сила. Пригодность для существования в этом новом для тебя мире. На моих условиях. Без гарантий. Адам смотрел на пылающий контракт. Каждое слово жгло его гордость, его самое нутро. Отдать себя. Ему. Это было хуже, чем вторая смерть. — И… если я откажусь? — хрипло спросил он. Люцифер пожимал плечами. — Тогда ты вернёшься в свой номер. И будешь ждать. Ждать, пока с тобой ничего не случится. Ждать, пока страх и бессилие не съедят тебя заживо. А я, возможно, буду иногда наблюдать в своё зеркало. Из чистого любопытства. Но помогать не буду. Никогда. Выбора не было. Его и не было с самого начала, с того момента, как он умер и открыл глаза в этом аду. Адам чувствовал это. Либо медленное, унизительное распыление в ничто. Либо… это. Прыжок в пасть зверя в надежде, что из его кишок можно будет выбраться сильнее. Он протянул руку. Палец дрожал. — Пошел ты, — прошептал он, глядя в алые глаза Люцифера. — Но да. И прикоснулся к пергаменту. Контракт вспыхнул ослепительным алым светом и впился ему в грудь, прямо в душу, жгучим клеймом сделки. Одновременно что-то щёлкнуло — тонкое, невидимое, но невероятно прочное. Связь. Цепь. Он почувствовал её, как чувствуют удавку на шее. Люцифер выдохнул. На его лице не было триумфа. Было странное, почти меланхоличное удовлетворение. — Отлично. — Он махнул рукой, и контракт исчез. — Начнём завтра. А сейчас… тебе нужно отдохнуть. И принять душ. От тебя разит страхом и потными ангелами. Неприлично. Адам стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как новоприобретённое клеймо пульсирует на груди. Он продал душу. Опять. Но на этот раз — сознательно. И дьяволу, у которого он её уже когда-то давно, по сути, выиграл. — Я тебя ненавижу, — сказал он ровным, пустым голосом. Люцифер, уже повернувшийся к своему столу, остановился. — Знаю, — ответил он так же тихо, не оборачиваясь. — Это часть условий. Теперь иди. Твой хозяин приказал. И Адам пошёл. Потому что приказ был теперь законом. А законом был Он. Дорога в ад только начиналась, и он сделал самого главного демона своим проводником. Или надзирателем. Разницы уже не было.