Протокол блестящего падения

Решение прогуляться в одиночестве созрело в Адаме как нарыв — болезненно и неотвратимо. Слишком много всего накопилось за последние дни. Эти тихие разговоры с Люцифером, эти долгие взгляды, это дурацкое тепло, которое разливалось в груди каждый раз, когда рогатый оказывался рядом. Оно душило. Не плохо, нет — а как одеяло, в котором слишком жарко. Ему нужно было пространство. Воздух, который не был бы пропитан вниманием Люцифера. Нужно было доказать самому себе, что он всё ещё может ходить по Аду без поводка, пусть даже этот поводок теперь был невидимым и, черт возьми, добровольным. — Я не ёбаная комнатная собачка, — пробормотал он себе под нос, натягивая плащ. — Сам разберусь. Адам дождался, когда Люцифер уйдёт на очередное скучное совещание с Чарли по поводу предстоящего Грехшества. Говорят, там нужно было обсуждать меры безопасности, чтобы грешники не разнесли полгорода. Адам фыркнул — какие, нахуй, меры безопасности в Аду? Но Люцифер ушёл, и это было главное. Он вышел через чёрный ход, стараясь не привлекать внимания. Крылья плотно прижаты к спине, капюшон поношенного плаща натянут до самых рогов. Адский ветер встретил его привычной гарью, серой и тоской — почти родными запахами. — Пиздец, а не погодка, — выругался он, втягивая голову в плечи. Сначала было терпимо. Он брёл по узким улочкам, стараясь держаться теней, и его не узнавали — принимали за очередного потерянного новичка, каких здесь тысячи. Но Адам, по глупости или по старой привычке ходить там, где хочет, выбрал путь через район, который раньше патрулировали экзорцисты. Здесь его лицо — точнее, его бывшая маска — была хорошо известна. — Да похуй, — решил он. Он шёл, уставившись в землю, но осанка, походка, эти дурацкие крылья, которые невозможно было спрятать полностью — что-то выдавало в нём того, кто когда-то здесь хозяйничал. Шёпот пополз за ним по пятам, как змеи: «Смотри-ка… Неужели он?» «Да это же тот самый... с неба рухнул.» «Бывший начальник палачей... Теперь сам в дерьме по уши». — Ебальники закройте, — процедил Адам сквозь зубы, но шёпот только усилился. Он ускорил шаг, стараясь не обращать внимания. Но толпа росла, тени сгущались, и знакомое, острое ощущение опасности зашевелилось где-то под ложечкой. Он свернул в узкий, тёмный переулок, надеясь оторваться, проскочить, исчезнуть. — Просто пронесёт, — пробормотал он. — Должно пронести. Надежда оказалась дурацкой. Как и всё, что он делал в последнее время. Из тени вышли трое. Не просто бродяги. Крепкие, с закалёнными в бесконечных адских разборках телами, с глазами, полными старой, выдержанной, как хорошее вино, ненависти. Один, массивный, с лицом, покрытым шрамами от ангельского огня — его работы, между прочим, — перегородил выход. — Ну-ну, поглядите, кто забрёл не в свой квартал, — прорычал он. Голос был хриплым, как скрип ржавых ворот. — Адам. Наш старый «друг» с небес. Собственной персоной. Адам сплюнул под ноги. — Дорогу не подскажете, уёбки? Или так и будете проход перекрывать? Второй, вертлявый и быстрый, с лезвием в каждой руке, засмеялся — противно, как гиена. — Слышал, тебя там наверху прищемили. Совсем силы потерял, да? Теперь тут, с нами, гнить будешь. Жалко, нам таких слабаков не нужно. Разве что на корм местным тварям. — Слабаков? — Адам оскалился. — Да я одной левой таких, как ты, на завтрак жрал, пока ты ещё в говне своем копошился. Третий, молчаливый, просто взял в руки тяжёлую цепь, концы которой светились зловещим зелёным пламенем. Магия. Примитивная, но для такого, как он сейчас — без сил, без защиты — смертельная. Адам стиснул зубы, чувствуя, как адреналин вливается в кровь, но силы... силы не отвечали. Он был пустым сосудом. Красивым, но пустым. — Отойдите, — сквозь зубы процедил он, сжимая кулаки. Голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — У меня... дела. И они вас не касаются, пидорасы. — Дела? — Массивный хмыкнул и сплюнул под ноги. — У тебя теперь одно дело — умирать. Но быстро — скучно. Мы не торопимся. Давай начнём с малого. Разомнёмся. Вертлявый метнулся первым — быстрый, как змея. Лезвие блеснуло в тусклом свете, полоснуло по руке. Адам инстинктивно отпрыгнул, но второй удар пришёлся по рёбрам — тупым концом цепи, со всей дури. «А-ах, сука!» — боль, острая и унизительная, вырвала у него стон. Он споткнулся, упал на колени в липкую, вонючую грязь. Крылья беспомощно распластались по земле, перья мгновенно пропитались грязью. — Ой, смотрите, уже на коленях! — завопил вертлявый, подпрыгивая от восторга. — Как в старые добрые, да? Только теперь ты внизу, а мы сверху! Как оно, командор? Нравится? — Пошёл нахуй, — выдохнул Адам, пытаясь подняться. Массивный подошёл и с размаху пнул его в живот. Воздух вырвался из лёгких с хриплым свистом. Адам скрутился, мир поплыл, в глазах потемнело. Цепь снова свистнула в воздухе, обжигая кожу на спине через ткань, вырывая новый крик. «А-а-а, блядь!» Они не торопились убивать. Они наслаждались. Каждый удар, каждый пинок был местью за все те века, когда он был небожителем, а они — грязью под его ногами. За каждую душу, отправленную в Ад его руками. За каждый страх, который он внушал. — Хватит ныть, — рычал массивный, хватая его за волосы у самых рогов и отрывая голову от земли. Его перекошенное от ненависти лицо заполнило весь горизонт. — Давай, попроси. Попроси по-хорошему, как тогда мы тебя просили! Скажи «пощадите», сука! Адам выплюнул слюну с кровью ему прямо в лицо. — Иди... нахуй... мразь. Удар кулаком в челюсть откинул его назад, в грязь. В ушах зазвенело, рот наполнился кровью. Он видел, как молчаливый замахивается цепью для решающего удара — зелёное пламя на концах вспыхнуло ярче, обещая не просто смерть, а полное уничтожение. — Ну давай, — прохрипел Адам, глядя на него с вызовом. — Кончай. Посмотрим, как тебе потом Люцифер яйца оторвёт. И в этот момент, сквозь туман боли, страха и ярости, он понял, что, возможно, это конец. Но последней мыслью было не о Рае. Не о Небесах. О нём. О Люцифере. О том, как тот смотрел на него вчера на крыше. О том, как держал за руку. О том, как сказал «ты заслуживаешь хороших вещей». — Вот блядь, — выдохнул он. — Вляпался... --- Люцифер вышел на улицу потому, что его тошнило. От предпраздничной суеты, от притворного веселья, от необходимости снова надеть маску беспечного монарха, которому всё похуй. Ему нужна была та самая тихая пещера, где он прятал свои дурацкие стихи. Или просто тишина. Он выбрал окольный путь, надеясь проскользнуть незамеченным, раствориться в тенях, побыть никем хотя бы полчаса. Но тишины не было. Из переулка впереди доносились звуки драки, пьяный смех, глухие удары — и сквозь них, едва слышно, чей-то сдавленный мат. Люцифер поморщился. Обычный адский быт. Местные разборки. Он уже собрался обойти стороной, когда почувствовал. Не звук. Не зрение. Не магия. Связь. Тот самый, вшитый в душу Адама контракт, внезапно закричал. Немой, отчаянный, панический всплеск боли, страха и — что было хуже всего — бессильной ярости. Кто-то смел трогать его. Этот крик исходил оттуда. Из того переулка. Всё внутри Люцифера остановилось. А потом сжалось в одну точку — холодную, абсолютную и смертоносную, как ядро умирающей звезды. Кто-то. Трогает. Его. Он даже не побежал. Он просто исчез с места, где стоял, и материализовался в тупике в следующее мгновение. Картина, открывшаяся его глазам, заставила мир застыть. Адам. Его Адам. Лежал в грязи, скрутившись в позе эмбриона, с окровавленным лицом, с крыльями, распластанными по земле, с рогами, испачканными в грязи и крови. Над ним стояли трое ублюдков, и один — с цепью, горящей зелёным — замахивался для последнего, решающего удара. Адам, заметив его краем глаза, прохрипел: — О, явился... а я тут... развлекаюсь... Тишина, воцарившаяся в переулке, была громче любого грома. Грешники замерли, не закончив движений. Воздух вокруг них сгустился, похолодел, стал вязким, как патока. Люцифер не кричал. Он даже не шевелился. Он просто стоял и смотрел. И в его алых глазах не было ни гнева, ни ярости. Там был космический холод. Холод тех глубин космоса, где не светят звёзды, где нет ни времени, ни материи, только абсолютная, вечная пустота. — Моё, — произнёс он. Всего одно слово. Оно прозвучало так тихо, что его почти не было слышно. Но оно врезалось в сознание каждого из троих, как ледяной гвоздь, забитый прямо в мозг. Массивный грешник обернулся. Увидел. Узнал. Его лицо, ещё секунду назад искажённое злобной радостью, побледнело так, что стало почти прозрачным. — М-милорд... — залепетал он, пятясь назад и натыкаясь на стену. — М-мы не знали... это же просто грешник, мы думали... — Он не «просто», — перебил Люцифер. Он сделал шаг вперёд. Просто шаг. Но земля под его ногами вздрогнула, камни мостовой треснули, и из трещин повалил чёрный, густой дым. — Он мой. Адам, даже в таком состоянии, нашёл силы хрипло рассмеяться. — Слышали, уёбки? Я — его. А он, блядь, не любит, когда его вещи ломают. И тогда Люцифер отпустил себя. Не как король. Не как правитель. Как явление. Как первородная сила Гнева и Гордыни, сконцентрированная в одной точке и освобождённая от всех оков. Воздух взвыл. Камни мостовой, вырванные из земли невидимой силой, взлетели в воздух, закружились в бешеном вихре, заострились, превратившись в тысячи лезвий. Тени ожили — они вырвались из углов, из-под ног, из самой тьмы переулка, впились в нападавших холодными, бестелесными когтями. Но это были лишь цветочки. Люцифер щёлкнул пальцами. Массивный грешник взревел — не от боли, от ужаса. Он схватился за голову, упал на колени, его глаза закатились. В его сознание хлынули видения — все его собственные грехи, все его жертвы, все те, кого он мучил, становились осязаемыми, живыми, и они рвали его изнутри, медленно, методично, с наслаждением. Вертлявый даже не успел закричать. Его собственные лезвия, которыми он так гордился, поднялись в воздух, развернулись и начали свою работу — аккуратно, с ювелирной точностью, полосуя его плоть на тонкие, ровные ленты. Он бился в конвульсиях, пытаясь убежать от самого себя, но тени держали крепко. Молчаливый, с цепью, просто рассыпался. Без крика, без предупреждения — его тело превратилось в горсть пепла, которую тут же подхватил и развеял бешеный вихрь. Десять секунд. Может, меньше. От троих остались лишь следы — кровавые ошмётки на стенах, пепел на земле и тихие, затухающие вопли, которые ещё долго будут звучать в этом переулке как предупреждение для всех остальных. Люцифер даже не смотрел на результат. Он уже был на коленях рядом с Адамом, его руки, только что вершившие абсолютное, беспощадное уничтожение, теперь дрожали, когда он осторожно, словно прикасаясь к величайшей драгоценности, проводил по окровавленному лицу. — Адам. Слышишь меня? — голос его срывался, в нём не осталось ни следа той ледяной силы, что была секунду назад. Только страх. Самый обычный, человеческий, до ужаса знакомый страх. — Открой глаза. Пожалуйста. Адам с трудом приоткрыл один глаз — распухший, заплывший, но всё ещё живой. Сквозь щель он увидел его. Не ярость. Не гнев. Не торжество. Страх. Самый настоящий, неподдельный, обнажённый страх в глазах Короля Ада. Люцифер боялся. За него. — Я... в порядке, — прохрипел Адам, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. Получилась жуткая гримаса, но он старался. — Просто... поцарапали немного. Бывало и хуже... — Молчи, твою мать! — приказал Люцифер, но голос его предательски дрогнул. Он снял с себя плащ — тёплый, мягкий, безумно дорогой — и бережно, как одеяло, укутал Адама. Затем, легко, будто тот ничего не весил, поднял на руки. — Всё кончено. Я здесь. Я с тобой. — Да вижу я, — Адам попытался усмехнуться, но скривился от боли. — Не ори только. А то у меня башка трещит. — Будешь умничать — сам понесу, но буду орать, — огрызнулся Люцифер, но в его голосе слышались только облегчение и нежность. Он пошёл к отелю, не обращая внимания на выбегающих на шум грешников, которые при виде него в ужасе шарахались прочь, вжимались в стены, падали на колени. Люцифер нёс Адама, прижимая к груди, и ничего вокруг не существовало. Адам, прижавшись головой к его груди, слышал бешеный, сумасшедший стук его сердца. Оно колотилось так, будто хотело вырваться наружу. — Слышь, — прошептал он. — А у тебя сердце как у зайца. Испугался, да? — Заткнись, — беззлобно ответил Люцифер. — А они реально в пепел? Ты не придумал? — В пепел. — Круто. — Адам удовлетворённо хмыкнул и тут же зашипел от боли в разбитых губах. — Сука... больно-то как... — Я тебя вылечу, — пообещал Люцифер. — Всё вылечу. Только не умирай. И больше никогда, слышишь? Никогда не уходи один. — Да ладно тебе, — Адам попытался отмахнуться, но вышло слабо. — Я ж не знал, что эти уёбки... — Не знал, — перебил Люцифер. — Теперь знаешь. И запомни: если ты сдохнешь, я лично воскрешу тебя и убью снова. За то, что заставил волноваться. — Романтично, блин, — прошептал Адам, закрывая глаза. Он не сказал «я тебя спасу». Не сказал «всё будет хорошо». Он сказал то, что было важнее: «Никто не тронет». И для Адама, чьё тело горело от боли, чьи крылья были в грязи, а душа — в унижении, это было единственной правдой, в которой он так отчаянно нуждался. Он обвил рукой шею Люцифера, прижался сильнее и закрыл глаза. — Люц, — прошептал он уже на грани забытья. — М? — Ты... это... спасибо. Что пришёл. — Всегда, — ответил Люцифер, прижимая его крепче. — Я всегда приду. Куда угодно. За тобой. Они шли не к спасению. Они шли домой. Который, как оказалось, был не местом. А человеком. Демоном. Тем единственным во всех мирах, кто был готов ради него превратить в пыль всё на свете и не спросить ничего взамен.