Катарсис

***

🎶The Birds Pt. 2 (The Weekend)

Солнце било в глаза безжалостно, словно пытаясь высветить все вчерашние грехи и провалы. Новый день не чувствовался новым — скорее, постыдным продолжением старого. Парней как обычно подвозил их знакомый. Машина Чанбина, едва не чиркая дверью по бордюру, резко остановилась, высадив их троих у входа в университет. Воздух гудел от студенческого гомона, смеха и приглушенной музыки из наушников — вся эта жизнерадостная суета была Феликсу поперек горла. — Бежим! — крикнул Бин, уже пускаясь вприпрыжку к своему корпусу. — Старик Ким сегодня зачитывает список допуска к экзаменам, опоздаю — убьет! Джисон, с темными кругами под глазами и в натянутой на лоб бейсболке, лишь мрачно кивнул и рванул в другую сторону, растворившись в толпе. Сердце Феликса забилось в три раза быстрее. Он вихрем носился между студентами, бормоча «простите» и «пропустите», его белые волосы — единственный светлый маяк в этом темном потоке спешащих тел. И вот он, почти у цели. Рука уже потянулась к ручке двери аудитории, как вдруг его взгляд зацепился за сцену у лестничного пролета. Он замер, отпрянув от двери, и прислонился к косяку, стараясь стать невидимкой. Там, в полутени, стояла Адель. Та самая Адель, которую весь университет знал как холодную, недоступную королеву. Но та, что он видел сейчас, была ее жалкой пародией. Волосы, всегда уложенные с безупречностью, сейчас были просто растрепаны. Руки нервно перебирали конец помятой блузки. А на лице, обычно выражавшем лишь скуку и превосходство, застыла маска отчаянной, унизительной мольбы. — Я же всё для тебя! — ее голос, обычно бархатный и насмешливый, сейчас срывался на надорванный шепот. Она схватила за руку высокого парня, стоявшего к ней спиной. — Я могу быть другой, правда! Скажи, что мне сделать? Я всё сделаю! Не уходи… пожалуйста. У Феликса перехватило дыхание. Он видел, как Адель ломала сердца и самооценку десятков парней, играла ими, как пешками, и смотрела на их страдания с ледяным равнодушием. А теперь она сама ползала в ногах, и от этого зрелища становилось противно. Кто этот парень, что сумел так перевернуть её мир? И тут брюнет повернулся, чтобы бросить на нее взгляд, полный такого откровенного презрения, что у Феликса внутри всё сжалось в ледяной ком. Это был он. Тот самый музыкант из бара. Черные волосы, падающие на лоб, тот же самый острый, волевой подбородок и эти глаза… Глаза, которые вчера горели огнем на сцене, а сейчас были холодны и пусты, как космос. Он здесь учится? Что за бред. Феликс впервые его тут видел. — Ты меня вообще слышишь? — его голос, низкий и безразличный, прозвучал как пощечина. Он не вырывал руку, его покой был куда более унизительным жестом. Он просто смотрел в свой телефон, листая ленту. — Или тебе мало было вчерашнего? Блондин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Так вот он какой в жизни. Не бунтующий гений, а самовлюбленный тиран. Горькой иронией судьбы, было то, что объект его вчерашнего мимолетного восхищения оказался тем, кто сейчас топтал в грязь другого человека. Не дожидаясь дальнейших унижений, Хенджин резко развернулся, намереваясь уйти. — Хенджин! Постой, выслушай, прошу! — Адель бросилась за ним, ее пальцы снова вцепились в его руку, белые от напряжения. Этот жест, казалось, вывел его из себя. Хенджин резко, почти грубо, отдернул руку, словно от прикосновения чего-то гадкого. Его темные глаза, наконец, упали на нее, и в них вспыхнул настоящий, ничем не прикрытый гнев. — Заканчивай этот цирк, Адель. У меня нет времени на твои истерики, — он холодно окинул ее взглядом с ног до головы, и в этом взгляде не было ни капли жалости, лишь раздражение и усталость. — Ты красивая все такое, но отьебись, а. Что не понятного? Он развернулся и, не оглядываясь, пошел вниз по лестнице, его уверенные, размеренные шаги гулко отдавались в тишине, воцарившейся после его ухода. А Адель застыла на месте, будто ее ударили ножом в сердце. Её плечи затряслись, и по щекам медленно поползли первые, настоящие, горькие слезы. Не театральные, какими она часто манипулировала, а тихие, бессильные, от которых становилось не по себе. Феликс наблюдал за этим со странным чувством. Он всегда считал девушку эдакой змеей под замшевой перчаткой. Невероятно красивой, ядовитой и абсолютно бесчувственной. Девушкой, которая родилась в шелке и деньгах и с пеленок усвоила, что весь мир — это приложение к ее персоне. «Она не чувствует ничего, кроме своего превосходства», — как-то раз даже сказал он о ней Джисону. А теперь эта змея сама оказалась раздавленной чьим-то сапогом. Он видел, как её гордая осанка сломалась, как она, не в силах сдержать рыданий, прикрыла лицо руками. И в этот момент его собственная обида на Хенджина, смешавшись с невольной жалостью к Адель, переросла в нечто острое и колкое. Это было уже не просто личное унижение. Это было понимание, что тот, чья музыка тронула его душу, в реальной жизни был способен на такую жестокую, холодную грубость. Дверь аудитории с скрипом открылась, и на пороге появился профессор, сурово оглядывая коридор. — Феликс? Вы намерены простоять здесь все пары, или мы все-таки начнем? Феликс вздрогнул, сорвавшись с места. Он бросил последний взгляд на плачущую Адель, прежде чем шагнуть в аудиторию. Но мысли его были уже далеко от лекции. Они были там, в полумраке вчерашнего бара, и здесь, у лестницы, где сталкивались два мира — показной и настоящий. И в обоих он чувствовал себя посторонним, случайным свидетелем чужой драмы.

***

В столовой уже толпились толпы студентов, создавая оглушительный гул голосов и лязг посуды. Джисон неохотно ковырялся в своей лапше, так и не положив ни куска в рот, его взгляд был мутным и отсутствующим. Напротив сидел Феликс, который, казалось, не мог найти себе места. Он вертелся на стуле, его пальцы барабанили по столу, а глаза метались по залу, выискивая кого-то в толпе. — Чо с тобой? — прорычал Джисон не слишком радостным тоном, наконец подняв на него взгляд. — Сидишь, как на иголках. Феликс мгновенно встрепенулся, будто он ждал этих слов. Чуть сглотнув, блондин прищурился, подбирая выражение. — Бля. Х. Хе? Хинджи?.. Хенджу? — он выдавил из себя, лицо исказилось в усилии вспомнить. — Хенджин? — уточнил Джисон, и в его усталых глазах мелькнула искорка любопытства. — О! В точку. Хенджин. — Феликс попробовал имя на вкус, и на его губах на секунду расцвела странная, хитрая усмешка. Повернувшись к Джисону, он продолжил, понизив голос, — Знаешь такого? Джисон фыркнул, в его глазах вспыхнула искорка интереса. Давно он не видел, чтобы Феликс так заводился из-за кого-то. Или это ему кажется? Хз. Пока не знает. Он лениво поежился, снова принявшись ворошить еду. — Ну. в начале года перевелся на четвертый курс. — лениво бросил он, но в его голосе появились насмешливые нотки. — Нахуя? — резко спросил Феликс, наклонившись ближе. Ему нужно было больше. Больше деталей, больше зацепок. — М… Говорят, вроде в Германии учился, а оттуда его выперли. За какие-то художества. Отец, видимо решил, что под присмотром будет надежнее. — Джисон наконец-то лениво запихнул вилку в рот и с неохотой проглотил комок холодной лапши. — Блять. Хоть бы его и отсюда выперли поскорей. Желательно, под аплодисменты. — Феликс чуть сжал кулаки, а после злорадно откинулся на спинку стула, продолжая сканировать толпу. — Чо он тебе, собственно, сделал-то? — Хан вскинул брови. Чуть подавшись вперед, он спросил прямо. Ведь Феликс редко проявлял такую личную неприязнь к кому-то, кого едва знал. Феликс мгновенно вскочил. Стул с противным скрипом отъехал назад. А его ладони с глухим стуком шлепнулись о стол. — Блять, ты знаешь, с кем он мутит. мутил. Бля, не знаю! — Он набрал воздуха, плюхнулся обратно, ловя на себе недоуменные взгляды соседей, после чего прошипел, — С Адель. Брови Джисона буквально залезли на лоб. Он чуть не подавился и, поморщившись, отодвинул тарелку. На какое-то время между друзьями повисло тяжелое, говорящее молчание. — С Адель?.. — наконец прошептал Джисон, переваривая информацию. — Так я о чем! — перебил его Феликс, снова выходя из себя. Но тут же злость сменилась азартным блеском в глазах. — Только знаешь что? — Он снова придвинулся к Джисону, понизив голос до конспиративного шепота и жестом подзывая его ближе. — Она плакала. Прям тут, у лестницы. И унижалась. Блять. Да она этого клоуна любит! Феликс откинулся на спинку стула, снова всматриваясь в толпу, будто ища там подтверждения своим словам. Джисон явно переваривал услышанное. Картина была бредовой: холодная, надменная Адель, рыдающая из-за парня. Но вдруг, на его лице медленно, как восход солнца, поползла широкая, понимающая ухмылка. — Дак ты ж можешь… — начал он, но Феликс снова перебил, выпалив с места: — Я с ним замучу. Джисон подавился воздухом. — Ты ебанулся?! — вырвалось у него с таким комичным ужасом, что Феликс невольно отдернулся. — Блять, Хан, не смотри на меня так! Ты же понимаешь, что для меня важно отомстить этой клуше. Понимаешь? — Феликс смотрел с некой надеждой, через мгновение снова продолжил уверенно. — Хенджин, идеально подойдет. Ты только подумай.! Эмоции, что бушевали внутри Джисона, было не описать. Впервые за долгое время он не мог подобрать слов. Он просто смотрел на друга, пытаясь понять, насколько тот серьезен. — Ты. Ты этому уроду зад подставлять будешь, что ли? — скептически хмыкнул он, наклоняясь. — Лучше б мне вдул, честно. — Блять, Джисон! — Феликс аж подпрыгнул на месте, но уже смеясь. — Шучу, шучу… — засмеялся тот, отмахиваясь. — Ладно, валяй. — Я серьезно. Если нужно будет, и зад подставлю. Но сомневаюсь, что пригодится. Короче, блять! Слушай мой план. Феликс придвинулся так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Он лихорадочно вытянул из партфеля рандомную тетрадь и ручку. На чистом листе он начал выводить не схемы, а карикатуры: схематичного человечка с черными волосами (Хенджин), куклу с короной (Адель) и себя — с оскалом и жезлом в руке. — Я его жестко кадрю, — начал он, тыча ручкой в карикатуру Хенджина. — Потом он такой: «Вау, Ликси, ты такой невъебенный, я тебя люблю!!!» — Феликс озвучил эту фразу наигранно-сладким, дурацким голосом. — Потом, короче, мы типо встречаемся, Адель узнает, и такая: «Ааааааааааааааааа!!! О нет! Феликс! Как ты посмел!» — этот вопль он изобразил пронзительным писком. — А я такой, холодный такой, с сигарой… ну, в смысле, без сигары… и такой: «Ха. Пососи, сучка. Он теперь мой». — Последнюю фразу он проговорил так гордо и театрально, что, откинув ручку, развалился на стуле в позе победителя, скрестив руки на груди. Он смотрел на Джисона, ожидая реакции. Улыбка медленно сползла с его лица. Джисон сидел с открытым ртом, его взгляд метался от карикатур в тетради к сияющему лицу Феликса. В его глазах читался немой вопрос: «Это гениально или по идиотски?». Но вдруг лицо Джисона все же озарилось. Он хлопнул ладонью по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Блять, да ты гений!!! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Это же… это же идеально! Ебаный развод! Пизда сучке. Наконец-то она получит по заслугам! Снова повисла тишина, на этот раз наполненная энергией их заговора. И ее разрушил не сдерживаемый, счастливый смех Феликса. Реакция друга была лучше, чем он ожидал. Ну, а что? Феликс уже третий год трындит о Аделине и о том, как хочет ей насолить, выбить из нее эту дурь. — Я хочу увидеть её рожу, — Джисон резко потянулся через стол, сгреб блондина в охапку и принялся трясти его, как грушу. — Когда она поймёт, что её бросили не просто так, а ради тебя? Ради тебя, Феликс! Она с ума сойдет! Она же сдохнет от зависти! Её самолюбие, вся ее игра с тобой… всё рассыплется в прах! — Именно. — Феликс, сияя ухмылкой во весь рот, высвободился из его объятий и снова развалился на стуле. — Я не просто отобью у неё парня. Я отобью его так, что он сам будет ползать за мной по пятам. А потом, когда она будет валяться в истерике у моих ног… — он сделал театральную паузу, щёлкая пальцами, — …я просто помашу ей ручкой и уйду. И ему тоже. Всем пиздец. — Но погоди, погоди, — Хан внезапно нахмурился, вернувшись к суровой реальности. — Ты же в курсе, что этот Хенджин — ну. м. с приветом. У него и папаша там кто то. ну ты уверен, что хочешь этого? Слухи про него. пиздец конкретный. Феликс отмахнулся, словно от назойливой мухи. В его глазах горел азарт, затмевающий все возможные риски. — Тем веселее, Джи! Тем веселее! Это же не просто месть Адель. Это… вызов самому себе. Смогу ли я? Смогу ли переиграть самого крутого пацана в универе? Заставить его самого себя не помнить? Это же лучшая роль в моей жизни! Оскар, блять, просто плачет! Джисон смотрел на него с смесью восхищения и лёгкого ужаса. Он видел, как его друг, только что раздавленный и несчастный, преображается прямо на глазах. Эта безумная идея вдохнула в него жизнь. — Ладно, псих, — вздохнул Хан, но на его губах играла улыбка. — Задницу свою береги. Но если этот урод тебя хоть пальцем тронет… — Он не тронет, — с холодной уверенностью сказал Феликс. Он уже не видел Джисона. Его взгляд был устремлен внутрь себя, на воображаемую сцену, где он уже примерял маски: невинной жертвы, соблазнителя, мстителя. Он поднялся из-за стола, и его движения стали плавными, почти неестественными, как у актера, выходящего на подмостки. — Не волнуйся, Джи, — его голос прозвучал тихо и отстраненно. — Это просто роль. Роль, которая наконец сломает Аделин. Он вышел из столовой, оставив Джисона одного с его дурными предчувствиями. Хан смотрел ему вслед и думал, что самая опасная роль — это когда ты начинаешь верить в собственное вранье. А Феликс верил уже сейчас. Он шел по коридору, и в его голове звучал не триумфальный марш, а навязчивый, тревожный вопрос: «А что, если, сорвав с него все маски, я обнаружу под ними что-то, к чему захочется прикоснуться?» Но он тут же отогнал эту мысль, как предательскую. Месть была слаще.

***

Толпы студентов, шумные и неугомонные, уже выбегали из главного входа университета, наполняя воздух смехом, оживленными разговорами и грохотом уезжающих машин. Учебный день официально подошел к концу. Феликс, закинув рюкзак на одно плечо, оказался в этой бурлящей реке одним из первых. Вот только его путь домой откладывался — Хану, светили допы, а бросать своих он не привык. Сев на ближайшую скамейку, вжавшись в ее прохладное металлическое сиденье, он с облегчением достал телефон. Прокрутка ленты инсты казалась идеальным способом убить время. Темнело раньше, из-за чего солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, и Феликс начал потихоньку отключаться от реальности, как вдруг его слуха достиг знакомый, до пизды слащавый голос, прозвучавший как нож по стеклу. — Феликс! Он медленно, нехотя поднял взгляд. Несколько метров от него стояла Адель, сияя улыбкой, в которой было на несколько зубов больше, чем требовалось для искренности. Она грациозно манила его пальчиком, и вся ее поза кричала: «Подойди, у меня есть для тебя новое испытание на прочность». Блондин ощутимо поморщился. Ему? Это точно ему? Он посмотрел по сторонам — никто больше не откликался. Блять. Неохотно, ноги будто окаменели, но он поднялся и сделал несколько шагов в ее сторону. — Адель… — его голос прозвучал натянуто, а улыбка оказалась такой же фальшивой, как ее собственная. — Какая неожиданная встреча. Я так… рад. Девушка, ни капли не смущаясь, сделала легкий, воздушный шаг вперед и обняла его так, будто они закадычные друзья, не видевшиеся годы. Ее парфюм, дорогой и удушающе-цветочный, на секунду заполнил собой все пространство. Отстранившись, она сложила руки бантиком и снова заиграла глазами, изображая милую застенчивость. — Феликс, солнышко, ты же не откажешься составить мне компанию на ужине завтра? — она склонила голову набок, изображая милую неуверенность. — Я слышала, и твой отец будет. Вам же надо помириться, вы столько времени не общались! Блондин почувствовал, как внутри все сжимается. Он уже который месяц виртуозно уворачивался от этой встречи с отцом, переводя всё в шутку или ссылаясь на занятость. А эта… блять, курица, решила устроить ему семейную терапию? Парни вокруг нее что, совсем закончились? — Ад. ты же в курсе, что я в отношениях, — попытался он отбиться, делая вид, что проверяет время на телефоне. — Чан может не так понять. — Тсс… — Она игриво приложила палец к его губам, и Феликс едва сдержал порыв отшатнуться. — Я уже сама позвонила Ему. Он же знает, что мы просто лучшие друзья, чего ему волноваться? — ее голос звучал так, будто она только что решила мировую проблему голода. Это «лучшие друзья» зазвенело в ушах Феликса. Какие они друзья. Они никто друг другу, и всегда ими будут. Курица ебливая снова себе что то выдумала. Сложно. Очень. Он уже собирался извернуть очередной вежливый отказ, как вдруг его взгляд, скользнув за спину Ады, поймал в кадре знакомую темную фигуру. Хенджин. Он шел по направлению к парковке, небрежной, уверенной походкой, и что-то оживленно, почти агрессивно, говорил в телефон. Сердце Феликса неожиданно екнуло, запуская в голове адреналиновый шквал. Пока он наблюдал, Хенджин, доставая из ветровки ключи, не заметил, как из внутреннего кармана на асфальт бесшумно выскользнул небольшой пластиковый прямоугольник. Студенческий билет. Феликс увидел это с явной точностью. Мысли закрутились с бешеной скоростью. Шанс. Нелепый, дурацкий, но шанс! — Эй, погоди! — его собственный голос прозвучал для него неожиданно громко. Он резко, почти грубо, развернулся, буквально вывернувшись из личного пространства ошарашенной Аделин, и быстрыми шагами направился к парковке. Подняв с земли билет, он увидел на фотографии то самое надменное лицо, которое преследовало его весь день. Хенджин уже усаживался в свою машину. — Эй! Ты обронил! — крикнул Феликс уже громче, делая несколько шагов вперед и замахиваясь билетом, словно флажком. Но было поздно. С оглушительным ревом двигателя и визгом шин спортивная машина рванула с места, как выпущенная из лука стрела, и через секунду уже растворялась в потоке машин. Он не просто не услышал — он его не видел. Снова. — Блять! — вырвалось у Феликса, и он с силой пнул ближайшую кучу опавших листьев, которые взметнулись в воздух жалким рыжим облаком. С досадой сунув билет в карман джинсов, он обреченно повернулся обратно. И замер. Адель стояла на том же месте, но от ее сладкой, притворной улыбки не осталось и следа. Ее лицо было бледным, а глаза, сузившиеся до щелочек, прожигали его насквозь с таким леденящим холодом, что по коже пробежали мурашки. Он совсем забыл о ее существовании в погоне за призраком собственного плана. И, кажется, ему пизда. — Так… во сколько говоришь, ужин? — попытался он перевести стрелки, но его голос прозвучал фальшиво. — Что он потерял? — ее вопрос повис в воздухе, острый и безжизненный, как лезвие бритвы. Тон был низким, лишенным каких-либо эмоций, кроме сдержанной ярости. Феликс почувствовал, как по спине струится холодный пот. «Вот влип. Феликс, как всегда, влип в говно по горло». — Да так… студенческий билет, — пожал он плечами, слегка отводя взгляд, делая вид, что это сущая ерунда. — Верну завтра, не проблема. — Дай. Его. Мне, — она произнесла эти слова медленно, отчеканивая каждый слог, и ее рука с идеальным маникюром протянулась вперед, ожидая. Нет. Нет. Нет. Это был его козырь, его шанс начать игру! Он инстинктивно отступил на шаг назад, его пальцы сжимали пластиковую карточку в кармане так, что кости побелели. — Знаешь, я сам… — начал он, но тут его спасла вибрация в кармане. Звонок! Звонок был как подарок судьбы! Резко отвернувшись от Адель и ее гипнотизирующего взгляда, он почти вырвал телефон из кармана. — Э, ты где? Меня отпустили раньше, — раздался в трубке хрипловатый, но самый желанный в мире голос Хана. — О! Идеально! — почти выкрикнул Феликс, с неподдельным энтузиазмом. — Тогда давай сразу в ту кофейню на углу? Забежим, и домой! — Не дожидаясь ответа друга, он бросил трубку и снова повернулся к девушке, на этот раз с самой невинной и беззаботной улыбкой, какую только смог изобразить. — Извини, неотложное! Что насчет ужина… напишешь? Всё обсудим! И прежде чем она успела что-то возразить, он уже был далеко. Он не просто шёл, он почти бежал по тротуару, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. В кармане его джинсов лежал не просто кусок пластика. Это был пропуск в жизнь Хенджина. Первый акт в спектакле, который он собирался сыграть. И когда он наконец увидел вдали мрачную фигуру Джисона в его вечной чёрной бейсболке, на его лице расцвела не просто улыбка, а настоящий, дикий, азартный оскал. Он поймал взгляд друга и, подбежав, с силой похлопал его по плечу. — Джи, ты не поверишь!

***

🎶 No Time To Die (Billie Eilish)

Белоснежное облако дыма медленно расползалось под потолком, закручиваясь в причудливые, мертвые кольца. Воздух в VIP-ложе был густым и сладковатым — помесью дорогого табака, алкоголя и тяжелого парфюма. Хенджин откинулся на бархатном диване, его взгляд был пуст и устремлен в одну точку на узорчатом потолке, будто он пытался разгадать в нем тайну вселенской скуки. Вокруг, словно манекены на витрине, располагались пять девушек. Все — до неприличия красивые, с идеальными укладками и откровенными нарядами. Они ловили его каждый взгляд, готовые по первому жесту выполнить любое желание. Но Хенджин не желал ничего. Он лишь механически подносил ко рту сигарету, затягивался до хрипоты и выпускал дым длинной, уставшей струей. Очередной окурок с шипением тонул в хрустальной пепельнице, где уже лежала приличная гора его предшественников. Пальцы сами нащупали новую пачку за пазухой. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. День мог бы сложиться иначе. Должен был. Утром он еще лелеял призрачную надежду — а вдруг? Вдруг отец одумается? Вдруг в его голосе прозвучит не разочарование, а нечто человеческое? Но телефонный разговор с матерью длился ровно сорок семь секунд. Сорок семь секунд ледяных упреков, напоминаний о долге и фразы, высекшей внутри него все до тла «Ты — позор нашего имени, Джинни. Позор». Его мысли, отравленные этим ядом, понеслись по привычной колее: Жизнь — говно. Я — уебище. Все вокруг — шестерки, никто. Мысли путались, уводя в самые темные уголки, где нашептывали о единственном, окончательном способе всё остановить — покончить с собой. Он даже на секунду задержался на этой мысли, ощутив странный, леденящий покой, но тут же с отвращением отшатнулся. Нет. Не нужно. Не для него. Это слабость, а он не позволит себе такой роскоши. Идиллию молчаливого саморазрушения взорвала распахнувшаяся дверь. На пороге застыл Минхо, его острый, как лезвие, взгляд мгновенно сканировал обстановку: полумрак, уставший от сигарет воздух, неподвижная фигура друга и застывший в сладкой улыбке «гарем». — Всем на выход, — голос Хенджина прозвучал хрипло, но с грубой ноткой, что не терпела возражений. — Поторопитесь, блять. — Еще один звук, еще одна просьба, еще одно требование — и он взорвется. Девушки, словно испуганные мыши, засеменили к выходу. Одна, самая юная и нервная, замешкалась, пытаясь поймать его взгляд в надежде на хоть какое-то внимание. — Хенджин, милый, может, я все же останусь… — начала она сладким голосом. Реакция была мгновенной и жестокой. Рука Хенджина, будто плеть, взметнулась и со всей силы врезалась по лицу замешкавшейся девушки. Он даже не посмотрел на нее, не подумал о том, что перед ним живой человек. В его мире в этот момент никого, кроме его собственной боли, не существовало. — Шлюха. — С выдохом новой партии дыма, проговорил он. Минхо, не меняя выражения лица, лишь чуть сузил глаза. Видел он и не такое. Эта показная жестокость была лишь симптомом. Симптома глубокой, гноящейся раны. Он молча прошел внутрь, сгреб со стола бутылку дорогого виски, оценивающе посмотрел на уровень и, не найдя чистого бокала, отхлебнул прямо из горлышка. — Я так и знал, что ты здесь, — его голос был ровным, но в нем слышался легкий, знакомый только им двоим упрек. — Трубку не берешь. Тебе телефон для красоты, что ли? Хенджин ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, позволяя дыму выходить из легких медленно, естественно, как последнее дыхание. Сидеть здесь, в этом коконе из шума и чужих взглядов, и не чувствовать ничего — вот все, чего он хотел. Присутствие Минхо было единственным, что он мог терпеть. Оно не требовало слов, не требовало объяснений. — Просто… останься со мной, — наконец выдавил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не маска равнодушия, а усталая, почти детская просьба. Он знал — Минхо поймет. Минхо всегда понимал. Тяжело вздохнув, тот отставил бутылку и подхватил с дивана телефон Хенджина. Раз уж друг не собирался говорить, Минхо узнает все сам. Бросать его здесь одного он не собирался. Экран был липким от чего-то. Он с отвращением протер его об штанину и разблокировал — пароль он знал, как и многое другое о Хване. Чаты, инстаграм, фейсбук, ватсапп… Никаких явных следов сегодняшней катастрофы. Что за чертовщина случилась на этот раз? Зайдя в книгу контактов, его взгляд упал на десяток ярко-красных пропущенных вызовов. «Матушка». Все стало на свои места. Ясно. Снова семейный ад. Снова этот вечный, изматывающий бой, из которого Хенджин всегда выходил проигравшим, с окровавленной душой и выжженными нервами. Минхо бросил взгляд на друга. При тусклом свете тот казался еще более изможденным. Темные круги под глазами, резкие черты лица, заострившиеся от напряжения. Сколько он уже выкурил? Пачку? Две? Взгляд Минхо скользнул по столу, выискивая хоть что-то, кроме сигарет и алкоголя, и снова наткнулся на пепельницу, доверху забитую окурками. Картина была ясна и без слов. Раздумья прервала вибрация телефона в его руке. На экране загорелся незнакомый номер. Минхо перевел взгляд на Хенджина, который даже не шевельнулся, уставившись в пустоту. Ясно. Отвечать он не будет. — Ало? — резко бросил Минхо в трубку, его голос прозвучал как вызов, щит, ограждающий друга от всего внешнего мира, который слишком часто его ранил. С той стороны повисла короткая, сбитая с толку пауза. Да. Феликс, Хан и Чанбин, что с ними завязался, нашли на карте множество информации о Хенджине, такую как номер телефона. И лучше ничего не придумали, чем позвонить. — А… Хенджин? — прозвучал на другом конце неуверенный, но на удивление мелодичный голос. Минхо тут же нахмурился. Нет, это не один из их общих знакомых, не родня и не очередная девушка, требующая внимания. — Нет, — отрезал он, уже желая положить трубку. — С кем разговор? — Это… Феликс, — представился незнакомец, и в его голосе послышалась застенчивая, почти виноватая улыбка. — У меня его студенческий билет. Он сегодня обронил. Я подобрал. Минхо медленно выдохнул, закрывая глаза. Вот черт. Еще одна проблема. Он бросил взгляд на Хенджина, который, казалось, вообще отключился от реальности, бесстрастно наблюдая, как дым от его сигареты клубится под потолком. — Завтра в универе отдашь, в чем проблема? — процедил Минхо, стараясь говорить как можно четче, дабы быстро завершить этот разговор. — Да я бы с радостью, но… — голос Феликса на другом конце звонка зазвучал искренне озадаченным. — Я завтра не приду, уезжаю. — Ложь, что просто была необходима. — А билет ему, наверное, нужен. Может, я вам его передам? Или ему прямо сейчас? «Боже, какой назойливый», — с раздражением подумал Минхо. Он был готов послать этого Феликса куда подальше, но тут его взгляд снова упал на Хенджина. На его пустой, отрешенный взгляд. И мысль, быстрая и неожиданная, пронзила сознание: а что, если этот звонок, эта мелкая, суетливая проблема из внешнего мира, могла бы стать тем якорем, что вернет Хенджина хоть на минуту назад, к реальности? Выдернет его из этого оцепенения? — Ладно, — неохотно буркнул Минхо, меняя тактику. — Где ты сейчас? — Рядом с универом, в кофейне, — почти сразу ответил Феликс, и в его голосе послышалось облегчение. — Жди. Подъедем, — Минхо бросил короткий взгляд на Хенджина, все еще не подававшего признаков интереса. — Если, конечно, он сам захочет выйти. Не гарантирую. Не слушая возможных возражений, он положил трубку. В ложе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением табака в сигарете Хенджина. Минхо подошел к дивану и сел рядом, отобрав у друга сигарету и потушив ее в и без того переполненной пепельнице. — Ну что, принц, — его голос прозвучал уже без прежней резкости, скорее с усталой насмешкой. — Вставай. Там какой-то паренек подобрал твой пропуск в мир высшего образования. Поедем, заберешь. А то вдруг на пары захочешь — а тебя не пустят. Хенджин медленно, будто сквозь толщу воды, перевел на него взгляд. В его темных глазах не было ни любопытства, ни злости — лишь всепоглощающая усталость. — Нахуй сходи, — хрипло выдохнул он, отводя взгляд. — Уже был, не понравилось, — парировал Минхо, вставая и с силой стаскивая друга с дивана за рукав. — Хватит топиться. Поехали, подышишь воздухом. А то здесь уже пахнет, как в крематории после рок-концерта. Хенджин почти не сопротивлялся, его тело было вялым и податливым. Минхо, как нянька, подхватил его под руку и почти потащил к выходу, хватая по пути его куртку. Он не знал, кто такой этот Феликс и насколько важна его миссия по возврату студенческого билета. Но он знал одно: сейчас его друг умирал в четырех стенах от собственных мыслей, и любое движение, любая перемена декораций были лучше, чем эта тихая, дымная агония.

***

Поздний вечер встречал прохладой, а фонари отбрасывали на асфальт длинные, дрожащие тени. Феликс переминался с ноги на ногу, нервно теребя в кармане заветный пластиковый прямоугольник. Рядом, прислонившись к стене, Хан и Чанбин оживленно о чем-то спорили, но их слова пролетали мимо ушей блондина. Его целиком поглотило одно — свидание с судьбой, которое вот-вот должно было состояться. Если, конечно, его раздумья окажутся верны. В голове метались обрывки мыслей, как клочья тумана: «Что сказать? Боже, что сказать? Смотреть в пол? Нет, глупо. Смотреть в глаза? Слишком нагло. Сделать вид, что не узнал? Да он и сам-то не в себе… Черт, черт, черт, надо просто отдать и уйти. Нет! Я должен… я должен блеснуть.» От этой внутренней бури стало душно даже на свежем ночном воздухе. Он сжал кулаки, чувствуя, как подступает тошнотворная волна сомнений. Зачем он вообще это затеял? Ради жалкой мести Аделин? Или чтобы доказать себе, что может сломать того, кто просто взял и проигнорировал его? Он должен сыграть безупречно. Стать тем, кого невозможно не полюбить, не захотеть. Это будет его звездной ролью, его личным триумфом. Его раздумья взорвал оглушительный, яростный рев мотора. Из ночной тьмы, словно адский призрак, вынырнул черный «Кавасаки» и с визгом тормозов замер в сантиметре от тротуара. Феликс инстинктивно отпрянул, Хан, стоявший к дороге спиной, вздрогнул, как от удара током. Он резко обернулся на звук, и его лицо исказилось гримасой неподдельного ужаса, когда из-за руля начал вылезать брюнет в зеленом шлеме. В одно мгновение Джисон юркнул за спину Чанбина, словно пытаясь скрыться от взгляда горгоны. — Эй… Ты чего? — с легкой усмешкой обернулся к нему Бин, не понимая этой внезапной паники. Взгляд Феликса устремился за спину первого байкера. Из тени, медленной, немного неуверенной походкой, появлялся он. Хенджин. Он шёл, не глядя по сторонам, его плечи были ссутулены, а во взгляде, устремлённом в асфальт, читалась такая вселенская усталость и отрешённость, что Феликсу стало не по себе. Этот образ никак не вязался с тем яростным, полным энергии музыкантом из бара или холодным тираном у лестницы. Они шли прямо на них. Феликс заставил мышцы лица расслабиться, а затем выстроить на нём самое безобидное, сияющее и дружелюбное выражение, какое только смог изобрести. Хенджин шел, не глядя по сторонам, его взгляд был мутным и отсутствующим, будто он продолжал существовать в каком-то своем, отравленном дымом и алкоголем мире. Он не видел никого, кроме спины Минхо, своего проводника сквозь этот вечер. Но, поравнявшись с группой, он замедлил шаг и медленно поднял голову. Его темные глаза, пустые секунду назад, скользнули по трем фигурам и вдруг зацепились за Феликса. В них мелькнула искра осознания. Хенджин даже чуть отшатнулся, будто увидел призрака. — Ты… — его голос прозвучал хрипло, он сделал шаг вперед, прищуриваясь и вглядываясь в блондина. — Паренек из бара? — Он сделал ещё шаг вперед пихая свой палец в лицо, нарушая личное пространство Феликса, а тот в свою очередь инстинктивно отступил, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Внутри у Феликса всё ёкнуло и забилось в лихорадочном ритме. «Он помнит! Чёрт, он помнит! Это хорошо… или ужасно?» Мысли неслись вихрем, но на его лице продолжала сиять лёгкая, слегка смущённая улыбка. Минхо, увидев движение друга, мгновенно шагнул вперед, небрежно, но твердо отодвинув Хенджина за плечо назад, словно отгораживая его от потенциальной опасности. — Не пугай народ, — буркнул он, и его взгляд переключился на троицу. — Так кто из вас Феликс? В этот момент взгляд Минхо скользнул в сторону и наткнулся на Хана, который все еще пытался спрятаться за Чаном. На губах брюнета тут же расползлась медленная, хищная ухмылка. — О… Истеричка? — он проговорил с притворным удивлением, и его голос прозвучал как бархатный удар кнута. — Как тесен мир. Джисон сжал кулаки, но промолчал, лишь яростно сверкнув глазами. Что этот нахал вообще тут забыл. Феликс, чуть поморщившись от того, что внимание ушло не в то русло, вышел вперед, отсекая взгляд Минхо от Джисона. — Это я! Феликс, — он улыбнулся ещё шире и протянул заветный пластиковый прямоугольник. — Держите. Будьте аккуратнее. — Ооо! — Хенджин, будто разбуженный этим жестом, снова оживился. Он грубо оттолкнул руку Минхо, выхватил из пальцев Феликса заветный пластик и поднес его к глазам, разглядывая с глуповатой улыбкой. — Нашелся, блин! А я уж думал… — он не договорил, махнул рукой и, неожиданно развернувшись, зашагал обратно к мотоциклу, покачиваясь и что-то напевая себе под нос. — Минхо! Домой. Пора. Минхо, оставшись один на один с троицей, смотрел на удаляющуюся спину друга с немым вопросом. Что, черт возьми, только что подняло тому настроение? Пьяный бред? Он снова перевел взгляд на Феликса, и на его лице на мгновение мелькнуло нечто похожее на благодарность. Он протянул руку. — Спасибо, — коротко кивнул он, крепко пожимая ладонь блондина. Затем его взгляд вновь упал на Хана. Тот, пойманный на месте преступления, выпрямился, пытаясь скрыть остатки паники под маской наглости. — Чего уставился? — буркнул Джисон, сжимая кулаки. — Боишься, что морду набью? — Минхо произнес это почти нежно, с едва уловимой насмешкой, изучая каждую черту его разгневанного лица. — Еще чего! — Джисон фыркнул, делая шаг вперед. Он не мог позволить себе выглядеть слабаком, особенно после той унизительной сцены с лужей. Его самолюбие требовало реванша. — Ну давай, попробуй! — он встал в боевую стойку. Но Минхо лишь рассмеялся — низко, глухо, и этот смех был противнее любой угрозы. Он спокойно подошел ближе, и прежде чем Хан успел среагировать, положил свою тяжелую ладонь ему на голову, с силой потрепал его волосы, будто гладя непослушного щенка. — Я таким не занимаюсь, — проронил он снисходительно, глядя сверху вниз. Для Джисона это было последней каплей. Унижение, гнев, вся накопившаяся за день злость нашли выход в одном резком движении. Его кулак со всей дури врезался в челюсть Минхо. Раздался глухой, костный щелчок. Боль отдалась в запястье Джисона, но стыда не было ни капли — лишь дикое, животное удовлетворение. Наступила мёртвая тишина. Феликс и Чанбин остолбенели. Минхо замер на секунду, его голова чуть отклонилась от удара. Он медленно, очень медленно провел пальцами по челюсти, на которой уже проступал красный след. Но вместо гнева на его лице расцвела еще более широкая, дикая и опасная ухмылка. В глазах вспыхнул незнакомый доныне огонь — азартный, заинтересованный. — Хан, что ты творишь?! — прошипел Феликс, хватая друга за руку и пытаясь оттащить. Чанбин тут же подхватил его с другой стороны. Минхо не стал ничего отвечать. Он смотрел на Хана, на его разгневанное, испуганное лицо, на сжатые кулаки, и его смех, тихий и глубокий, снова прорвался наружу. — Очень смешно, — наконец проговорил Минхо, его голос был низким и налитым странным удовольствием. Он не спускал с Джисона взгляду, полного вызова и любопытства. Подняв руку, он помахал им в прощальном жесте, все так же ухмыляясь. — До встречи, Хан. Очень на это надеюсь. Развернувшись, он неспешной, уверенной походкой направился к мотоциклу, где его уже ждал Хенджин. Феликс с облегчением выдохнул, чувствуя, как дрожь в коленях медленно стихает. Он посмотрел на Хана, который всё ещё стоял, сжав кулаки, но уже с потухшим взглядом.

***

🎶Under My Skin (Crystin)

Хлопок дверью прозвучал как выстрел, отсекающий от внешнего мира. Джисон, прислонившись спиной к дереву, медленно сполз по нему на пол, словно его ноги подкосили. Не сила, а та самая, знакомая до тошноты, тяжесть, что выедала все изнутри, оставляя лишь пустую, звенящую скорлупу. Но тишина, что обрушилась следом, была в тысячу раз хуже. Она не была пустой — она была густой, заползала в уши, в легкие, в самое нутро, нашептывая старые, знакомые проклятия. «Ничтожество. Жалкое, истеричное ничтожество». — зашептал внутри навязчивый, ядовитый голос. Он знал его слишком хорошо. Это был его единственный верный спутник. И тогда из горла вырвался первый, предательский всхлип. Резкий, удушливый, против воли. Вслед за ним — другой, и еще. Они шли волнами, сотрясая его тело, и Хан даже не пытался их сдержать. Зачем? Он уже проиграл. Снова. Всегда. Он чувствовал, как по щекам, обжигая кожу, текут горячие, соленые слезы. Они были такими же горькими, как и осадок на душе. Руки затряслись с противной, мелкой дрожью. «Зачем? Зачем снова полез? Зачем опять показал всем, какой ты жалкий клоун?» Нужно было заглушить. Заткнуть. Убить эту боль. Сейчас. Иначе она разорвет его изнутри. Заткнуть этот голос. Превратить его в ничто. Тумбочка у входа. Он поднялся, его движения были резкими, почти судорожными. Ноги сами понесли его к тумбе. Он рухнул на колени перед ней, яростно дергая ручку, и принялся рыться в ней, швыряя содержимое на пол. Пальцы, все еще трясущиеся, лихорадочно отшвыривали карандаши, старые флешки, смятые чеки. Где же? Блять, где же? Вот он. Маленький, грязноватый сверточек. Его спаситель. Его единственный способ выключиться, перестать чувствовать, перестать быть собой. Зажигалка. Где зажигалка? Пальцы затряслись с новой силой. Он похлопал по карманам джинсов — пусто. Паника, острая и липкая, подступила к горлу. — Блять! — его собственный крик прозвучал оглушительно в тишине комнаты. Он с новой яростью набросился на тумбочку, выдернул ящик, и тот с грохотом упал на пол, рассыпав свое содержимое. Слезы текли ручьем, смешиваясь с пылью на его лице. Он всхлипывал, бормоча под нос что-то бессвязное, проклиная себя, этот день, того ублюдка на мотоцикле, всю свою жалкую жизнь. «Блять! Нету! НЕТУ!» Отчаяние переросло в панику. Он с силой, со всей дури, ударил кулаком по тумбочке, от боли в костяшках на секунду прояснилось в голове. И тут взгляд упал на дешевенькую пластиковую зажигалку под ногами. Словно пружина, он сорвался с места. Метнувшись к окну, он споткнулся о разбросанные по полу вещи, чуть не упал, но удержался. Руки тряслись так, что с первого раза не получилось поднести огонь к самокрутке. Наконец, с наслаждением, сдеравшим горло, он затянулся. Глубже. Еще глубже. Облегчение не наступило мгновенно. Сначала был лишь едкий дым, заполняющий легкие. Но потом, медленно, как яд, по венам поползло знакомое оцепенение. Острая боль в груди начала притупляться, сменяясь тяжелой, ватной апатией. Слезы текли уже тише, без рыданий. Просто текли, как дождь по грязному стеклу. Он был уродом. Противным, никчемным уродом. Все, к чему он прикасался, превращалось в прах. Все, во что он верил, оказывалось ложью. Он пытался казаться сильным, крутым, а на деле был всего лишь испуганным мальчишкой, который плачет в углу и травит себя наркотой, чтобы забыться. Докурив, он раздавил окурок о подоконник и, пошатываясь, отвернулся. Его взгляд, мутный и отсутствующий, скользнул по комнате. Груды немытой посуды на столе, горы мятых футболок на стуле, пыль, прилипшая к экрану монитора. И этот хаос был лишь отражением того, что творилось внутри. Он был таким же грязным, таким же ненужным, таким же беспорядочным. Взгляд снова, против воли, упал на ту самую тумбочку. На опрокинутый ящик. И на маленькую, деревянную рамку, лежавшую лицевой стороной вниз. Что-то холодное и тяжелое сжалось внутри. Нет. Только не это. Не сейчас. Руки, будто чужие, потянулись к рамке. Пальцы с такой силой сжали деревянный ободок, что кости побелели. Он поднял ее, и его сердце на мгновение замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в висках застучало. На снимке — он, несколько лет назад. Улыбающийся, с сияющими глазами. А рядом… тот, чьего имени он боялся даже в мыслях. Тот, чье присутствие в его жизни оставило после себя не шрам, а рану, что разлагает его по сей день. Нет. Нет… НЕТ! С оглушительным, диким криком, в котором смешались боль, ярость и страх, он что есть силы швырнул рамку об стену. Стекло разбилось, осколки брызнули по всей комнате. Но даже это не принесло облегчения. Лицо на фотографии, теперь разрезанное трещинами, смотрело на него с тем же немым укором. Хан, пятясь, как загнанный зверь, споткнулся о край кровати и рухнул на нее. Он забился в самый дальний угол, вжавшись в стену, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться, исчезнуть. Но спрятаться от самого себя невозможно. Обхватив колени руками, слезы снова хлынули потоком, беззвучные, истощающие. — За что? — прошептал он в глубь комнаты. — За что мне все это? Что я такого сделал? За что мне эта вечная боль, это чувство вины, которое съедает меня? Ненавижу. Но сильнее всего он ненавидел себя. За слабость. За эти слезы. За необходимость прятаться в дымном завесе, чтобы просто пережить очередную ночь. Он был своей самой страшной тюрьмой и своим самым жестоким надзирателем. И ключа от этой тюрьмы не существовало. Он был ошибкой. Грязным пятном на этом мире, которое давно пора стереть. И в гнетущей тишине комнаты, он шептал одно и то же, снова и снова, пока слова не потеряли всякий смысл, превратившись в заклинание самоуничтожения. «Я ненавижу себя.ненавижу.ненавижу!..» Ночь затягивала его в свои объятия, но покоя она не сулила. Лишь продолжение кошмара, в котором он был и жертвой, и палачом в одном лице.

***

Утро наступило слишком рано. Это была первая мысль, когда Джисон открыл глаза, и солнечный свет, пробивающийся сквозь дешёвые жалюзи, полоснул по лицу, как ножом. Вторая мысль была хуже: он вообще не помнил, как лёг спать. Тело гудело. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка — всё болело так, будто его вчера переехали, а потом забыли подобрать. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне, а перед глазами всё ещё стояли осколки стекла, разбитая фотография и его собственное лицо в зеркале — мокрое, красное, чужое. — Блять, — выдохнул он в потолок. Ответа не было. Только тишина, тяжёлая, как одеяло. Он сел на кровати — и мир качнулся. Пришлось уцепиться за край, чтобы не упасть обратно. Вчерашний день отпечатался в теле каждой клеткой: бег, удар, Минхо, эта его ухмылка, потом дом, тумбочка, фотография, крик, осколки, самокрутка, пустота, пустота, пустота… Стоп. Хан зажмурился, сжал виски ладонями, пытаясь выдавить из головы это всё. Не сейчас. Не утром. С утра надо просто выжить. Часы на телефоне показывали без пятнадцати восемь. Пары начинались через полчаса. Феликс и Чанбин, судя по тишине в квартире, уже уехали — решили, видимо, что Хан сам разберётся. Или просто забыли. Какая разница. Он вскочил, натянул первую попавшуюся футболку — чёрную, мятую, пахнущую вчерашним дымом. Джинсы, носки, кеды. Зубы чистить? Некогда. Волосы? Бейсболка справится. Он натянул её на лоб так низко, что почти ничего не видел, и вылетел из квартиры, даже не закрыв дверь. На улице было свежо. Слишком свежо для его состояния. Воздух врезался в лёгкие, как стекловата. Хан побежал к остановке, надеясь успеть на автобус, но когда добежал — двери с шипением закрылись прямо перед носом. — Сука, — выдохнул он, глядя, как автобус уползает вдаль. Дальше было только одно: ноги. Два километра до универа пешком, если бежать — может, успеет к началу второй пары. Или хотя бы к третьей. Какая разница. Всё равно ничего не меняется. Шаги набирали темп, а после он уже побежал. Первые пять минут были просто пыткой. Лёгкие горели, в боку кололо, ноги казались ватными. Хан проклинал себя, вчерашний день, эту дурацкую жизнь и особенно того урода на мотоцикле, который теперь ещё и снился ему по ночам. Не то чтобы снился — просто стоял перед глазами. С ухмылкой. Всегда с этой ухмылкой. — Тормози, убьёшься, — раздалось справа. Хан споткнулся. Буквально. Нога зацепилась за какую-то трещину в асфальте, и он едва не растянулся на тротуаре, успев выставить руки в последнюю секунду. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом подскочило к горлу и застряло там, мешая дышать. Рядом с ним, даже не запыхавшись, бежал Минхо. Он был в чёрных спортивных штанах, в простой белой майке, облегающей плечи, и в наушниках, которые висели на шее, а не на ушах. Волосы растрепались от бега, но это делало его ещё более… живым. Настоящим. Ужасным и снова со своей этой улыбкой. — Ты… — выдохнул Хан, пытаясь поймать дыхание. Воздуха не хватало. Совсем. — Я, — кивнул Минхо, сбавляя темп, чтобы бежать рядом. — Утренняя пробежка. А ты куда так несёшься? На пожар? Хан хотел послать его. Честно. У него уже были готовы все слова: «пошёл нахуй», «отвали», «не твоё дело». Но они застряли в горле вместе с воздухом. Он просто бежал дальше, стараясь не смотреть в сторону, и молился, чтобы этот тип отстал. А Минхо не отставал. Он бежал легко, почти не касаясь земли, и смотрел на Хана с таким выражением, будто тот был самым интересным экспонатом в зоопарке. — Тяжело дышишь, — заметил Минхо. — Куришь? Надо меньше. — Заткнись, — выдавил Хан сквозь зубы. — А если не заткнусь? — Тогда ударю. Снова. — Попробуй, — Минхо усмехнулся и перешёл на бег спиной вперёд, глядя Хану прямо в лицо. — Догони сначала. Они пробежали так целый квартал. Хан пытался оторваться — ускорялся, сбивая дыхание, переходил на другую сторону улицы, даже попробовал нырнуть в арку, надеясь, что Минхо проскочит мимо. Бесполезно. Тот был рядом всегда, будто привязанный невидимой нитью. В какой-то момент Хан перестал пытаться. Просто бежал, чувствуя, как лёгкие горят огнём, как сердце колотится где-то в висках, как пот заливает глаза. И слышал рядом ровное, спокойное дыхание Минхо. Ни сбивки, ни хрипа. Он вообще человек? — Сколько тебе лет? — вдруг спросил Минхо. — Не твоё дело. — Двадцать? Двадцать один? — Двадцать два, — выплюнул Хан и тут же пожалел об этом. — Двадцать два, — повторил Минхо, пробуя цифру на вкус. — А выглядишь на восемнадцать. Молодо выглядишь. Молоденький. — Это оскорбление? — Это комплимент. — Я не просил. — Ты вообще ничего не просишь, — Минхо сделал рывок и снова оказался рядом, теперь заходя чуть спереди, чтобы видеть лицо Хана. — Только орёшь, бьёшь и убегаешь. Интересная стратегия. Хан промолчал. Потому что не знал, что ответить. Потому что Минхо был прав. Потому что это бесило. Они добежали до перекрёстка, и Хан, не глядя на светофор, рванул через дорогу. Где-то сбоку взвизгнули тормоза, кто-то засигналил, но ему было плевать. Главное — оторваться. Он оглянулся на бегу. Минхо стоял на тротуаре. Не переходил дорогу. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Смотрел так, будто видел насквозь. Будто знал что-то, чего Хан сам о себе не знал. А потом поднял руку. Не в прощальном жесте — два пальца приложил к виску и чуть наклонил голову. Как военный, отдающий честь. Как охотник, который говорит: «Я тебя вижу. Я за тобой слежу. Я никуда не денусь». Хана передёрнуло. Он резко отвернулся и побежал дальше, слыша только стук собственного сердца и визг колёс где-то позади. Он пробежал ещё метров двести, прежде чем понял, что ноги не слушаются. Пришлось остановиться, упереться руками в колени и просто дышать. Вдыхать, выдыхать, вдыхать, выдыхать. Воздух обжигал горло, но лёгкие требовали ещё, ещё, ещё. — Блять, — прошептал он в асфальт. Перед глазами всё ещё стояла эта улыбка. И жест. И взгляд. Хан выпрямился, оглянулся. Минхо не было видно. Улица была пуста, только редкие прохожие и машины. Он ушёл. Или спрятался. Или… какая разница. В груди колотилось сердце. Слишком быстро. Слишком громко. Хан прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить, но это не помогало. Потому что дело было не в беге. Дело было в том, что этот человек снова появился. Снова смотрел. Снова улыбался. Он видел в нем. его. И Хан снова не знал, что с этим делать. Он пошёл к университету пешком. Бежать больше не мог. Да и не хотел. Ноги еле передвигались, голова гудела, а внутри было какое-то странное, липкое чувство. Не страх. Не злость. Что-то среднее. Что-то, отчего хотелось забиться в угол и не вылезать. — Джисон, ты больной, — сказал он себе вслух. — Тебе лечиться надо. Ответа не было. Только ветер, поднимающий пыль с асфальта, и далёкий шум города. А Минхо всё ещё стоял на том перекрёстке. Он не стал переходить дорогу. Просто смотрел, как худая фигура в чёрном скрывается за поворотом. Мелькнула бейсболка — и всё. Пустота. Он смотрел на то место, где только что был этот мальчишка, и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое и тревожное. — Твою мать, — выдохнул он. Минхо видел много людей. Много испуганных, сломанных, пустых. Этот был другим. В нём горел огонь. Не ровный, не спокойный — дикий, готовый погаснуть в любую секунду. Но он горел. — Хани, — проговорил Минхо вслух. Звучало глупо. По-детски. Но внутри отзывалось. Он постоял ещё минуту, глядя на пустую улицу. Потом развернулся и побежал обратно. Не домой. В парк, где они встретились в первый раз. Просто чтобы постоять там. Подышать тем же воздухом. Вдруг этот мальчишка снова появится Глупо. Безнадёжно. По-детски. Минхо усмехнулся сам себе и прибавил скорость.

***

— Джисон, это просто пиздец! — Феликс плюхнулся на стул напротив Хана, с грохотом поставив на стол свой поднос. Звук был настолько громким, что Джисон вздрогнул, чуть не выронив вилку из рук. — Он вообще в этом универе учится? Хан, увлеченно уплетавший свой овощной салат, лишь с набитым ртом непонимающе поднял на него глаза. Он жевал, стараясь быстрее проглотить, чтобы ответить. — А? Кто? — наконец проронил он, смахнув крошку с губы. — Ну Хенджин, — Феликс провел рукой по лицу, и в его жесте читалась вся накопившаяся за день досада. — Я щас бошкой об стену биться буду. — Ааааа… — протянул Хан, наконец осознав, о ком речь. Он кивнул, тыкая вилкой в очередной кусок перца. — Так плохо смотришь. — Да ну блять! — Феликс всплеснул руками, и его голос сорвался на полтона выше, привлекая любопытные взгляды соседних столиков. Он наклонился вперед, понизив голос до шепота — В первом корпусе нету. Второй, я весь, до дыр, два раза обошел — нету. А в столовую он вообще ходит? — почти взмолился Феликс, с надеждой глядя на Джисона. — Или ему с небес манну небесную подают? Хан, тем временем, доедал последние крошки с тарелки, лишь вполуха слушая эмоциональные тирады друга. Его собственный день и так был испорчен утренней встречей с Минхо, и сейчас его больше заботил урчащий желудок. — А, ну… — протянул он, смотря в пространство. — Я его постоянно у туалета во втором корпусе встречаю. — Он пожал плечами, снова углубившись в тарелку. Слова повисли в воздухе на секунду, а потом обрушились на Феликса. Он замер, его вилка застыла на полпути ко рту. Глаза расширились, в них вспыхнула смесь облегчения и нового, свежего азарта. Он резко вскочил, так что стул заскрипел и чуть не опрокинулся. — О! — Феликс судорожно сглотнул пару кусков салата, почти не пережевывая, — Спасибо, Джи! Он стрелой пролетел мимо, на ходу похлопав ошарашенного Хана по голове, и уже через мгновение его стройная фигура растворялась в дверном проеме столовой. Хан, оставшись один, покачал головой, глядя на удаляющуюся спину друга. В уголке его рта дрогнула улыбка. Он скептически хмыкнул в свою тарелку. — Вот чмо… — пробормотал он с какой-то долей уставшей нежности и принялся доедать свой салат.

🎶 One More Hour (Tame Impala)

Феликс влетел в туалет на третьем этаже, и воздух вырвался из его легких одним коротким, сдавленным выдохом. Не от бега — от осознания. Он здесь. План, который укладывался в голове четкой схемой, рассыпался в прах, стоило лишь переступить порог. Осталась только липкая, всепоглощающая нервозность. Помещение было пустым, если не считать одного человека. Хенджин. Он стоял у дальней раковины, спиной к двери, неподвижный, как статуя. Его черная кожанка была единственным темным пятном в этом вылизанном до стерильности пространстве. Блять. Вот и он. Что делать? Просто повернуться и уйти? Сказать что-то? Мысли Феликса метались, как мышь в западне. Он сделал неловкий шаг вперед, стараясь дышать тише. Пятнадцать секунд он просто стоял, не в силах пошевелиться, глядя в спину Хенджина и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внезапно Хенджин пошевелился. Он не обернулся, его голос прозвучал глухо, но было ясно, что он обращается к нему. — Планируешь простоять там до вечера? Феликс вздрогнул так, будто его хлестнули по лицу. Голос был низким, безразличным, но в нем слышалась насмешка. — Я… — Феликс поперхнулся собственным языком. — Я просто… — В туалет пришел, я понял, — Хенджин медленно повернулся. Его глаза, темные и уставшие, встретились с взглядом Феликса. В них не было ни удивления, ни интереса. Лишь тяжелая, привычная скука. — Только вот что-то ты не спешишь по делу. Стоишь. Смотришь. Феликс почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он был насквозь раскусан. — Я не смотрел, — буркнул он, отводя взгляд в пол. — Нет? — Хенджин мягко усмехнулся. Это был неприятный звук, полный превосходства. — А по моему, смотрел. И позавчера смотрел, в баре. И вчера, у лестницы. У тебя какая-то фиксация, белобрысый? Он сделал шаг вперед. Всего один. Но Феликс инстинктивно отпрянул, наткнувшись на дверь кабинки. — Я тебе чем то не угодил? — попытался парировать Феликс, в голосе прозвучали нотки вызова, которых он сам же испугался. Хенджин остановился в двух шагах. Он был выше, шире в плечах. Его присутствие физически давило. — Угодил, — ответил он неожиданно. — Своей навязчивостью. Она начинает раздражать. Ты как комар, который звенит над ухом. Рано или поздно его прихлопывают. — Он резко уперся рукой рядом с головой Феликса, что аж дверь кабинки затрещала. После окинул оценивающим взглядом, с ног до головы. — Так чего ты хочешь, а? — спросил Хенджин, медленно скрещивая руки на груди. — Признания в любви? Совета по стилю? Или тебе просто нравится, когда на тебя кричат? — Да пошел ты. — вырвалось у Феликса. — Я просто вернул твой гребаный студенческий! Мог бы и спасибо сказать! — Спасибо, — тут же, без тени благодарности, отрезал Хенджин. — Доволен? Можешь идти. Он повернулся к раковине, демонстративно показывая, что разговор окончен. Но Феликс не двигался с места. Его план провалился, его унизили, но внутри что-то упрямое и глупое не позволяло ему просто уйти с опущенной головой. — Ты всегда такой… ебаный мудак? — тихо спросил Феликс. Хенджин замер. Плечи его напряглись. Он медленно, очень медленно повернулся обратно. На его лице не было ни злости, ни раздражения. Было нечто худшее — холодное, хищное любопытство. — О, — прошептал он. — Щенок показал зубки. Интересно. Он снова приблизился, на этот раз не останавливаясь, пока не оказался в сантиметре от Феликса. Тот был прижат к кабинке, не в силах отступить. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой милым? — Хенджин наклонился, его дыхание коснулось щеки Феликса. — Хочешь, чтобы я улыбался, говорил комплименты и держал за ручку? Это твои фантазии? — Отъебись, — прошипел Феликс, пытаясь оттолкнуть его, но его ладони уперлись в непробиваемую стену из мышц и куртки. — Я спросил, — голос Хенджина стал тише, но от этого только опаснее. — Это то, чего ты хочешь? Немного ласки? Немного внимания? — Его рука поднялась и легла на стенку кабинки рядом с головой Феликса, замыкая его в ловушку. — Я… не хочу от тебя ничего, — солгал Феликс, глядя в пол. — Врешь, — Палец Хенджина поддел его подбородок, грубо заставив поднять голову. — Ты хочешь доказать что-то. Себе. Может, кому то другому. Что ты можешь со мной справиться. Что я обращу на тебя внимание. — Феликс не нашелся что ответить. Это было слишком близко к правде. — Знаешь, как приручают диких зверей? — Хенджин наклонился еще ближе, его губы почти касались уха Феликса. — Их сначала ломают. Показывают, кто здесь главный. И прежде чем Феликс успел что-то сообразить, Хенджин резко закрыл оставшееся между ними расстояние. Его губы грубо прижались к губам Феликса. Язык сам полез в полуоткрытый рот. Это не было поцелуем. Это был акт захвата. Власти. Унижения. В нем не было ни капли нежности, только жесткий, безразличный нажим. Феликс застыл в оцепенении. Мир сузился до этого прикосновения, до вкуса чужого табака и собственного бешеного сердца. Он попытался оттолкнуть его, но его руки повисли в воздухе, лишенные силы. Хенджин отстранился так же внезапно, как и начал. Он смотрел на Феликса с тем же холодным любопытством, словно наблюдал за реакцией подопытного кролика. — Ну? — спросил он. — Это то, чего ты хотел? Немного грубой силы вместо сладких слов? Феликс не отвечал. Он стоял, опершись о кабинку, и пытался перевести дыхание. — Я… — он сглотнул. — Я тебя ненавижу. — Конечно, ненавидишь, — Хенджин рассмеялся — коротко, глухо. После чего он отступил на шаг, давая тому пространство. — Все ненавидят то, чего боятся. И чего жаждут. — Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Но у двери остановился. — Запомни, щенок. Не играй с огнем. Обожжешься. Дверь захлопнулась, оставив Феликса в одиночестве. Он медленно сполз по двери кабинки на пол, запустив дрожащие пальцы в волосы. Губы все еще пылали. Тело отказывалось слушаться. И тогда пришла ярость. Она накатила не на Хенджина. Нет. Она обрушилась на него самого. Горячая, удушающая волна самоотвращения. Он с силой ударил кулаком по плитке рядом с собой. Боль пронзила костяшки, но он почти не почувствовал ее на фоне внутреннего пожара. Он пришел сюда мстить. Отомстить Аделин. Отомстить ему. Сломать его, как он ломает других. Покорить. А что сделал? В памяти всплыло его собственное тело, застывшее и податливое. Его губы, безвольно принявшие этот грубый, унизительный поцелуй. Не отпор. Не пощечина. Не язвительная насмешка, которую он так долго репетировал в голове. А тихий, предательский стон, застрявший в горле. Он дал ему это сделать. Он, блять, разрешил. Он стоял и трясся, как последняя сучка. Нет, Хенджин не изнасиловал его в туалете, он просто взял то, что Феликс ему молча предложил всей своей жалкой, подобострастной позой! Он снова ударил по полу, на этот раз ощутив тупую боль. Слезы злости и стыда выступили на глазах, и он яростно вытер их тыльной стороной ладони. «Он все про тебя понял. С первого взгляда. Увидел не опасного соперника, не мстителя, а… фанатика. Еще одного поклонника, готового лизать его ботинки. И он поступил с тобой соответственно. Как с мусором. А ты? А ты ничего не сделал. Потому что тебе понравилось. Понравилось, что этот циничный ублюдок, этот продукт больной семейки, обратил на тебя внимание. Хоть какое. Даже такое. Ты предал сам себя. Ради чего? Ради секунды его презрительного внимания?» Он сжал голову руками, словно пытаясь выдавить из себя эту слабость, эту гниль. Какой, нахуй, план? Какая месть? Он выиграл, даже не зная, что играл. Он поставил на него клеймо. И теперь Феликс будет помнить этот вкус. Вкус его табака, губ и собственного унижения. Каждый раз, глядя на него. Феликс поднялся на ноги, его тело все еще дрожало, но теперь — от сконцентрированной, бессильной злобы. Он подошел к раковине, с силой ударил по крану и сунул лицо под ледяную струю воды. Она обожгла кожу, смывая с губ чужой привкус, но не в силах была смыть стыд. Блондин посмотрел на свое отражение в потресканном зеркале. На испуганные глаза. На распухшие губы. «Нет.» — пронеслось в голове с новой, стальной решимостью, рожденной из ненависти к самому себе. Так не закончится. Он не позволит этому так закончится. Феликс выпрямился, все еще чувствуя дрожь в коленях, но его взгляд стал тверже. «Ты хотел игры, ублюдок? Ты ее получишь. Но правила буду устанавливать я. Ты думаешь, сломал меня? Ты просто дал мне новую роль. И я сыграю ее так, что ты сам не заметишь, как окажешься на дне.» Он вышел из туалета, оставив за спиной место своего поражения. Но внутри теперь горел не страх, а холодная, яростная решимость. Он проиграл битву. Но война только начиналась. И на кону было уже не просто унижение Аделины. На кону было его собственное самоуважение, которое он должен был отвоевать любой ценой.

***

Дверь туалета захлопнулась за спиной Хенджина с оглушительным, финальным щелчком, отсекая его от той душной каморки. Он сделал первый шаг по скользкому полу коридора, и тишина, нарушаемая лишь его собственными шагами, обрушилась на него, как тяжелое, мокрое одеяло. «Ну вот. Идиотский цирк окончен» — Первая мысль была именно такой — усталой и раздраженной. Не мысль, а скорее ощущение — липкий осадок на коже, который хотелось стряхнуть. Он сунул руки в карманы косухи, стараясь идти ровно, хотя внутри все еще кипела та самая ярость, что привела его в туалет изначально. Ярость на отца, на их очередной утренний разговор, на весь этот бред под названием «правильная жизнь». Этот белобрысый щенок просто попал под горячую руку. Назойливая муха, сама лезет на изоленту. Он прошел мимо пары студентов, что-то оживленно обсуждавших у окна. Они замолчали, почуяв его. Он видел их боковым зрением — как они отводят глаза, как их позы становятся чуть более скованными. Всегда так. Боятся. И правильно делают. Он не искал этого, не культивировал — это было данностью, как цвет его волос или разрез глаз. Он был Хван Хенджином. Сын того самого Хвана. Проблема. Угроза. Диковинка. Его пальцы в кармане нащупали пачку сигарет. Закурить. Прямо сейчас. Забить этим дымом все внутри, выжечь тот противный привкус — смесь его собственной жестокости и чужого, щенячьего страха. Привкус победы, которая была пустой, как выеденное яйцо. «И чего ты добился?» — вдруг спросил у себя внутренний голос, на удивление спокойный и ясный. — «Напугал пацаненка. Записал себя в ублюдки. Поздравляю.» Он стиснул зубы. Этот голос — голос его матери, тихий и уставший, — появлялся всегда после вспышек. Когда адреналин схлынет, и остается только стыд. Не за поступок. Никогда не за поступок. А за то, что он не может это контролировать. За то, что становится точной копией своего отца — тем, кто решает вопросы силой, кто ломает тех, кто слабее. «Он сам лез», — оправдывался он перед самим собой, ускоряя шаг. — «Смотрел, как голодный щенок. Думал, я не замечу? Все они думают, что они особенные. Что их наигранная невинность меняет правила.» Он вспомнил широко раскрытые карие глаза Феликса. В них был не только страх. Было что-то еще. Ошеломление. И… да, блять, возбуждение. Он это почувствовал, когда тот на секунду перестал вырываться. Эта предательская податливость тела. «Вот же сука. Еще один, кто путает страх с влечением. Еще один мазохист, которому нравится, когда его унижают.» — Мысль была едкой, но в ней не было того удовлетворения, которого он ожидал. Вместо этого возникло странное, щемящее чувство… почти жалости. Жалости к этому глупому, красивому мальчику, который так отчаянно искал его внимания, не понимая, что найдет в лучшем случае — боль, а в худшем — свое полное уничтожение. Хенджин был не тем, к кому нужно тянуться. Он был черной дырой, которая засасывала все светлое и живое, чтобы перемолоть в ничто. Он дошел до конца коридора и резко толкнул дверь, ведущую на пожарную лестницу. Ему нужен был воздух. На лестнице пахло пылью и бетоном. Он прислонился лбом к прохладной шершавой стене, закрыв глаза. «Зачем?» — этот вопрос вертелся в голове снова и снова. Зачем он это сделал? Чтобы доказать ему, что ублюдок? Феликс и так это знал. Чтобы доказать это себе? Он выпрямился, с силой проводя рукой по лицу. Нет. Никаких самоанализов. Это путь в никуда. Он поступил так, потому что мог. Потому что в тот момент ему это было нужно. Потому что это был самый простой и быстрый способ выпустить пар и отвадить от себя очередного наивного искателя приключений. Все. Он достал наконец сигарету, закурил, сделал первую глубокую затяжку. Едкий дым заполнил легкие, и он почувствовал, как хоть какая-то часть напряжения начинает отпускать. «Ладно, Белоснежка», — мысленно обратился он к Феликсу. — «Урок усвоен? Или ты из тех, кто наступает на одни и те же грабли?» Он посмотрел в узкое, грязное окно лестничной клетки на серый университетский двор. Внутри что-то екнуло — неясное, тревожное предчувствие. Что-то подсказывало ему, что этот щенок не так прост. Что эта навязчивость — не просто глупость. В его глазах была не только паника. Была искра. Упрямая, живучая искра вызова. Интересно. Он усмехнулся сам себе, стряхнув пепел. Возможно, он ошибся. Возможно, это была не муха. Возможно, это была оса. Маленькая, назойливая, и способная больно ужалить. Хенджин докурил и раздавил окурок о бетонный пол. Чувство пустоты никуда не делось, но его теперь разбавлял легкий, щекочущий нервы азарт. «Ну что ж, посмотрим. Если полезешь снова — винить будешь только себя.» Он толкнул дверь и снова вышел в ярко освещенный коридор, натянув на лицо привычную маску холодного безразличия.