Катарсис

***

🎶Tears In The Rain ( The Weekend )

Джисон наконец то отсидел свои три сраные пары. Каждая минута в душных аудиториях казалась вечностью, а голоса преподавателей сливались в один назойливый гул. Последней каплей стал семинар по ботанике, где он провалился с ответом, вызвав снисходительные усмешки одногруппников. Хан чувствовал себя выжатым лимоном, и единственным желанием было добраться до дома, завалиться на кровать и отключиться, желательно под громкую музыку, заглушающую все мысли. Он не знал, что Минхо пробил его в тот же вечер, как они встретились. Не знал, что тот сидел тогда ночью с телефоном, листая страницы, которых у Джисона почти не было. Нашел закрытый профиль, потом открытый — друга, с которым парень был отмечен на фото два года назад. Потом еще одного. Собирал информацию, как пазл, складывал кусочки: желтый дом на Парковой, четвертый подъезд, третий этаж. Окно с треснувшим стеклом в ванной — его выдал снимок, выложенный Феликсом год назад с подписью «Вид из душа, Джисон, как тебе такой интерьер?». Минхо тогда усмехнулся, отложил телефон и долго смотрел в потолок. Мотоциклист не знал, зачем ему это. Знал только, что не сможет уснуть, пока не найдет. Джи ничего этого не знал. Он вылетел из главного корпуса, подставив лицо прохладному ветру. Свобода. Почти. Оставалось лишь пересечь парковку, и вот он, заветный путь к забытью. Парень уже ощущал прохладу подушки, как вдруг его мозг, заторможенный усталостью, зафиксировал уже знакомый, ненавистный силуэт. Черный «Кавасаки», словно хищник, притаился у бордюра. И прислонившийся к нему Минхо. Высокий, небрежный, в темных очках, несмотря на пасмурный день. Ли лениво сканировал толпу студентов, и Хан инстинктивно натянул капюшон глубже на лоб, пытаясь стать невидимкой. «Ну конечно, — с горькой иронией подумал он. — Ждет своего принца, Хенджина. Идеальная картинка: богатый мажор и его верный пес». Джисон попытался стать еще незаметнее, сделать вид, что он часть пейзажа, камешек на дороге. Он сделал осторожный шаг в сторону, надеясь проскользнуть к воротам, пока этот тип смотрел в другую сторону. — Ооо, Хааани! Не вышло. Голос Минхо прозвучал на всю парковку, громкий, радостный. Брюнет растягивал его имя, словно вкусную конфету, Хан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Десятки пар глаз мгновенно устремились на него, выискивая в толпе того самого «Хани». Шепотки, любопытные взгляды — парень ненавидел это. Ненавидел быть на виду. Он замер на месте, сжав кулаки в карманах. Промолчать? Сделать вид, что это не ему? Но Минхо уже видел его. Видел и явно получал удовольствие. Внутри у Джисона все сжалось в один тугой, яростный комок. Адреналин, который только что гнал его домой, сменился другим, более едким и знакомым — бешенство. Джи рванулся к мотоциклисту не шагами, а какими-то короткими, яростными бросками, словно продираясь сквозь невидимую стену. Подбежав вплотную, он не стал ничего говорить. Вместо этого его рука взметнулась, и парень с силой прижал указательный палец к своим же собственным губам. — Тсссс! — это прозвучало резче, чем крик. Его глаза, горящие из-под капюшона, были полны такого немого, дикого требования заткнуться, что на секунду могло показаться, будто Хан сейчас кого-то придушит. — Чо ты тут устроил? — прошипел он, обжигая Минхо взглядом. — Закрой. Рот. Брюнет лишь шире расплылся в улыбке. Его глаза, темные и насмешливые, скользнули по лицу Джисона, будто читая его как открытую книгу. — А что? — Ли наклонился чуть ближе, его голос прозвучал громче, невинно. — Тебе не нравится, что все на тебя смотрят? Это было уже слишком. Без единой мысли, на чистом рефлексе, ладонь парня взметнулась и со всей дури шлепнула Минхо по губам. Что то похожее на пощечину, но мимо. Детский жест отчаяния и ярости. — Что ты сюда приперся? — Хан был близок к истерике, его голос срывался на визг. — Я не буду тебя слушать, если немедленно не заткнешься! Мотоциклист медленно, очень медленно провел языком по внутренней стороне губы, куда пришелся удар. Его улыбка на секунду сползла, сменившись чем-то более серьезным, изучающим. Но уже через мгновение она вернулась, став лишь шире и язвительнее. — Истеричка, — констатировал Минхо, и в его голосе слышалось не оскорбление, а какое-то странное удовольствие. — Нахуй ты сюда приперся? — Джисон повторил сквозь зубы, его дыхание сбилось от ярости. Джи стоял так близко, что чувствовал исходящее от брюнета тепло. — Тебя подвести? — бросил Ли наконец, отстраняя ладошку парня одним легким, но железным движением. Его тон стал нормальным, почти деловым. — Чо? — голос Хана сорвался на визгливую ноту. — Ты с дубу рухнул? Сам доеду. На своих. На автобусе. Пешком, в конце концов! У меня ноги есть! — он фыркнул, отступая на шаг. — Пешком? — Минхо окинул его насмешливым взглядом с ног до головы. — С такими-то худыми ножками? До вечера будешь тащиться. Садись. — Нет. Ни за что, — проговорил Джисон и скрестил руки на груди, занимая оборонительную позицию. — У меня есть ноги и есть автобус. И то, и другое меня вполне устраивает. — выпалил парень. После чего снова попытался уйти, развернувшись к мотоциклисту спиной. — Отстань, придурок! — Боишься скорости? — голос брюнета догнал его, в нем снова зазвучали ядовитые нотки. — Или боишься ко мне прикоснуться? Боялся? Да, черт возьми, Хан боялся. Он боялся этой неконтролируемой власти, которую этот тип имел над ним. Боялся той странной, липкой зависимости, что начинала закипать в животе при виде его ухмылки. — Я боюсь словить твой ебаный синдром бога! — выкрикнул Джи, уже разворачиваясь, чтобы уйти окончательно. Он выиграл. Он сказал нет. — Ты же в том желтом доме на Парковой, да? — спокойный голос Минхо догнал его, впиваясь лезвием между лопаток. — Четвертый подъезд. Квартира на третьем этаже. Окно с треснувшим стеклом в ванной. Джисон замер, будто его ударили током. Холодный ужас медленно пополз от копчика вверх по позвоночнику. Парень обернулся. Мотоциклист стоял на том же месте, сняв очки. Его взгляд был пустым и абсолютно серьезным. — Как... — голос Хана предательски задрожал. — Как ты узнал? — Я внимательный, — Ли пожал плечами. — И я не спрашиваю. Я говорю — Садись. В последний раз. Это была уже не угроза. Это была демонстрация власти. Брюнет знал, где он живет. Он, возможно, знал все. Если этот ублюдок думает, что может его сломать простой демонстрацией силы, он жестоко ошибается. — Знаешь что? — голос Джисона стал низким, хриплым, почти шепотом, но он несся через всю парковку с чудовищной силой. — Иди нахуй. Серьезно. Иди нахуй со своим мотоциклом, со своей наглой рожей и со своей больной, ебанутой игрой. Ты меня пугаешь? Отлично. Бояться — это нормально. Но ты знаешь, что пугает меня больше, чем ты? — Джи сделал шаг вперед, его лицо исказила гримаса чистого презрения. — Мысль о том, что когда-нибудь я могу стать таким же, как ты. Настолько ебнутым, что единственная радость в жизни — это терроризировать тех, кто слабее, потому что других чувств ты уже не помнишь. Ты — жалкий. И ты хочешь, чтобы я был жалким рядом с тобой. Нет. Не выйдет. Минхо не шелохнулся. Но его ухмылка наконец исчезла. Лицо мотоциклиста стало каменной маской. Только в глазах, что-то промелькнуло — не гнев, а скорее... шок. Как будто его ударили не по лицу, а по самому больному, глубоко спрятанному месту, о существовании которого брюнет сам не подозревал. — Я не сяду к тебе в мотоцикл, — продолжил Хан, уже не крича, а говоря с ледяной, истощающей ясностью. — И ты не придешь ко мне домой. Если я увижу тебя в радиусе километра от моего подъезда, я вызову копов. И расскажу им все. Как ты преследуешь, угрожаешь. Попробуй, сука. Джисон повернулся и пошел. На этот раз его спину держала белая ярость и животное желание выжить. Его сердце колотилось так, что звенело в ушах, но парень не оглядывался. Он слышал за спиной только тишину. Это была просто самооборона, язвить, значит всегда держать дистанцию. Этот принцип двигал Хана. Он дошел до угла, свернул за него и только тогда прислонился к холодной кирпичной стене, закрыв лицо руками. Тело Джи трясло мелкой, противной дрожью. Он только что сжег все мосты с одним из самых опасных людей, которых знал. Наверное. Через несколько минут, когда дрожь немного утихла, парень вытащил телефон. На экране, поверх обоев, горело уведомление о новом сообщении от незнакомого номера.

«Еще увидимся. Хани.»

Хан медленно опустил телефон. Он отстоял свою территорию. Но почему у Джисона было чувство, что он только что разбудил что-то гораздо более страшное, чем простые ухаживания нахального байкера? И почему в глубине души, под страхом и яростью, шевелилось это крошечное, предательское чувство... ожидания? Он стряхнул его с себя, как грязь с ботинок, и зашагал к дому, сжимая телефон в потной ладони. Война была объявлена. И Джи, черт возьми, не собирался проигрывать.

***

Ботинки. Черные или белые? Феликс метался по комнате, держа в каждой руке по одному экземпляру, как будто от этого выбора зависела судьба вселенной. Черные — строго, безопасно, слиться с толпой. Белые — вызов, наглость, «посмотрите на меня». Его пальцы сжали конец белого ботинка. Нет. Слишком. Слишком откровенно, слишком... как он. Как тот, с черными волосами. «А что, если он там будет?» — мысль пронеслась, быстрая и неотвязная. Блондин тут же отогнал её, ощутив прилив досады. Какое ему дело до этого урода? Сегодня вечер про отца. Про выживание. Про то, чтобы выстоять под ледяным душем родительского разочарования и выйти сухим. Это был экзамен на профпригодность в семье Ли, от которого Феликс сбежал три года назад. И теперь его, как щенка на поводке, вела на него Адель. Парень швырнул белые ботинки в угол и натянул черные. Костюм — темно-синий, почти черный, идеального кроя, подарок матери на последний день рождения перед... перед смертью. Он смотрел в зеркало. Отражение было безупречным и абсолютно чужим. Феликс-кукла. Феликс для светской хроники. Под этой идеальной оболочкой все сжималось в один тугой, тревожный комок. Нужно выглядеть на все сто. Нужно... Нужно было уже ехать. Ли схватил ключи от своей бмв и вылетел из квартиры, словно из западни. Машина резала вечерний город, отражаясь в витринах размытым серебряным пятном. Феликс лихо выруливал из полосы в полосу, его пальцы барабанили по рулю в такт яростному биту, грохотавшему из колонок. Блондин пытался заглушить этим шумом внутренний диалог, но он прорывался обрывками. «Что сказать отцу?.. Как уклониться от вопросов о «будущем»?.. Блять, Аделин..» Парень резко затормозил у знакомого особняка. Девушка уже ждала на освещенном крыльце, и вид у неё был такой, словно её только что извлекли из рекламного ролика для девушек, чья главная цель — выгодно выйти замуж. Бардовое платье, струившееся по её телу, как жидкий рубин, глубокий вырез, подчеркивающий безупречные линии, и улыбка — холодная, созданная для фотокамер. — Феликс, солнышко, ты опоздал ровно на четыре минуты, — её голосок прозвучал сладко, но с легким, знакомым укором. Она скользнула на пассажирское сиденье, наполнив салон удушливым ароматом дорогих духов. — Пробки, — буркнул он, даже не глядя на неё, и снова рванул с места. Дорога до ресторана-клуба на набережной прошла в гнетущем молчании. Адель изучала свой идеальный маникюр, изредка бросая взгляды на его профиль. Феликс чувствовал её взгляд на своей коже, как легкое жжение. — Папочка уже здесь, — наконец сказала она, когда вдали показались огни роскошного заведения. — Он очень ждет тебя. Говорит, соскучился. Блондин сглотнул. «Соскучился» в устах его отца всегда означало «У меня для тебя новые плохие новости. Принимай» Их прибытие было обставлено как маленькое шоу. Швейцары в ливреях бросились открывать двери, вспышки фотокамер ослепили на секунду. Феликс вышел, автоматически натянув на лицо улыбку — ту самую, вымученную, которая держалась только на мышечной памяти. Парень обогнул машину, чтобы подать руку Аде, и они предстали перед объективами во всей красе: она — роковая красавица в багровом шелке, он — безупречный блондин в идеально сидящем темном костюме, с лицом, которое так и просилось на обложку. — Феликс! Аделин! Сюда, детки! — кричали знакомые голоса. Ли ощущал, как десятки глаз сканируют его, оценивают, взвешивают его стоимость на социальном рынке. Адель прижалась к его руке чуть сильнее, её улыбка стала еще лучезарнее. Ей это нравилось. Нравилось быть частью этой картинки, использовать его, его внешность, его имя как еще один аксессуар. Щас вырвет. Внутри было еще хуже. Зал сиял хрустальными люстрами, отражаясь в полированном паркете. Воздух гудел от смеха, звона бокалов и приглушенных, но бесконечных разговоров о сделках, яхтах и последних политических скандалах. Феликс потерял Адель из виду почти сразу, она растворилась в стае таких же нарядных хищниц, и слава богу. Теперь его миссия была одна — найти отца, отбыть повинность и сбежать. Чем быстрее, тем лучше. Блондин пробирался сквозь толпу, кивая знакомым лицам, пожимая протянутые руки, отвечая на однотипные вопросы: «Как учеба?», «Чем занимаешься?», «Когда же вступишь в дело отца?». Его ответы были отшлифованными и пустыми. «Все хорошо, спасибо». «Пока ищу себя». «Еще есть время». Время. Его как раз не было. Парень чувствовал, как под маской спокойствия начинает нарастать паника. Отца нигде не было. Ни у бара, ни в кругу важных мужчин с сигарами, ни за столиками. Может, он на втором этаже? Там был балкон, выходящий на реку, любимое место отца для «более приватных» бесед. Феликс направился к широкой мраморной лестнице. Его шаги замедлились по мере того, как он поднимался. Здесь было тише, музыку доносило приглушенно. Ли сделал последний шаг на площадку, и его взгляд упал на фигуру, стоявшую у перил балкона. Спиной к нему, опершись локтями о перила и наблюдая огни города, стоял Хенджин. Черный, идеально сшитый смокинг подчеркивал ширину его плеч. Растрепанные, как всегда, черные волосы отливали синевой при свете неоновых огней снаружи. В его позе читалась привычная, презрительная небрежность, но в ней была и какая-то усталая сосредоточенность. Хван был здесь. В самом сердце этого мира, от которого Феликс бежал. Первой эмоцией была чистая, белая ярость. Какого хуя? Что этот... этот отпрыск, этот ублюдок из вонючего бара делает здесь, в месте его детских кошмаров?! Хенджин, словно почувствовав на себе взгляд, медленно обернулся. Его темные глаза нашли блондина в полумраке площадки. На секунду в них мелькнуло самое настоящее, неподдельное удивление. Оно быстро растаяло, сменившись медленной, наглой, до зубовного скрежета знакомой улыбкой. Улыбкой человека, который только что нашел под рождественской елкой неожиданный, но чертовски интересный подарок. Для Хвана эта встреча была как удар током. Он видел Феликса грязным, испуганным щенком в баре, истеричным мальчишкой в туалете университета. Хенджин ставил его в один ряд со всеми остальными, напыщенными, глупыми, жаждущими внимания. А теперь этот щенок стоял перед ним в костюме, который стоил больше, чем брюнет тратил на себя за месяц, в месте, куда не пускали по одному лишь желанию. Его зад, оказывается, чего то стоил. И это что-то явно имело вес. Интересно. Очень интересно.

🎶Merry-Go-Round of Life (Joe Hisaishi)

Внизу оркестр, прежде игравший легкий джаз, заиграл первые, томные аккорды вальса. Знакомую, вечную мелодию. Хенджин не сводил с Феликса глаз. Его улыбка стала шире, почти хищной. Он медленно, с театральной неспешностью, сошел с балкона и направился к нему. Каждый его шаг отдавался в тишине площадки гулким эхом. Блондин стоял, не в силах пошевелиться, пригвожденный к месту этим взглядом и бушующим внутри хаосом. Хван остановился перед ним. Он окинул парня медленным, оценивающим взглядом — с ног до головы и обратно, в его глазах читалось откровенное любопытство. — Какая неожиданная встреча, — произнес он наконец, и его голос, низкий и бархатный, звучал здесь, в этой обстановке, еще более противоестественно. — Белоснежка в своем замке. — Что... что ты здесь забыл? — голос Феликса прозвучал хрипло, сдавленно. Но он нашел в себе силы разжать челюсти. — Наслаждаюсь видом, — парировал Хенджин, жестом указав на город за стеклом. — И видимо, не один. А ты? В поиске принца? Внизу вальс набирал силу. Пары выходили на паркет. И тогда брюнет сделал нечто, от чего у блондина перехватило дыхание. С легким, почти неуловимым полупоклоном, он протянул ему руку. Чистый, безупречный жест джентльмена, приглашающего на танец. Но в его глазах не было ничего джентльменского — только вызов, насмешка и азарт охотника. — Не заставим прекрасную музыку пропадать даром, — сказал Хван, и это прозвучало как приказ. Вся логика, все самосохранение кричало внутри Феликса: «Шагни назад! Плюнь ему в лицо! Уйди!». Но его ноги, будто завороженные, не слушались. А взгляд... взгляд Хенджина держал его, как удав кролика. Это был вызов, публичный и унизительный. Отказаться — значит показать слабость, признать, что парень его боится. Принять... принять означало вступить в игру на его условиях. Игра, которая уже началась, стоило им встретиться взглядами. Феликс медленно, будто сквозь сопротивление невидимой толщи воды, поднял руку и положил её на ладонь Хенджина. Тотчас же сильные пальцы сомкнулись вокруг его кисти, теплые и твердые. Хван потянул его за собой на лестницу, ведущую вниз, в самый центр бального зала. — Расслабься, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала знакомая едкая усмешка. — Просто следуй за мной. Или... ты не умеешь? Они сошли вниз, и шепоток, пробежавший по залу, был почти осязаем. Две мужские фигуры, одна — темная, мощная и опасная, другая — светлая, изящная и напряженная, направлялись к пустующему центру паркета. Адель, стоявшая в кругу подруг, замерла с бокалом в руке, её лицо на мгновение стало маской холодного потрясения. В углу Феликс мельком увидел своего отца — седого, невозмутимого, с бокалом виски. Их взгляды встретились на долю секунды, и в глазах отца блондин прочитал не осуждение, а... любопытство? Расчет? Хенджин развернул его к себе, положил одну руку ему на талию, властно, уверенно, а другую поднял, все еще держа его руку. — Ну что, поехали, Белоснежка? — прошептал он, и его губы почти коснулись уха парня. Они закружились в танце. Первые такты были кошмаром. Феликс двигался скованно, его тело было напряженной струной. Хван вел уверенно, почти грубо, корректируя его движения сильным нажимом руки. — Что за хуйню ты творишь, Хенджин? — прошипел блондин, глядя куда-то ему в плечо. — А ты мог и отказаться, — парировал тот, легко вращая его под рукой. Его голос был низким, для их двоих. — Но не отказался. Интересно, почему? — Ты что тут забыл, сука? — У меня к тебе тот же вопрос, — растянул Хенджин, насмешливо копируя его панику. Он сделал широкий шаг, заставляя Феликса отклониться назад, и тот инстинктивно вцепился ему в плечо. — Расслабься. Все смотрят. Ты же любишь, когда смотрят, да? Актерская душа. Блондин заставил себя поднять взгляд. Он смотрел не на Хвана, а поверх его плеча, на мелькающие огни, лица, открытые рты. Парень был в центре цирка. И этот ублюдок был его, так назвать дрессировщиком. — Я тебя раньше здесь не наблюдал, — сквозь зубы процедил Феликс, пытаясь вернуть хоть какую-то иллюзию контроля. Хенджин закрутил его в резком, стремительном повороте, так что у блондина на секунду зарябило в глазах. — А я тут и не жил, — ответил он просто, и все встало на свои места. Германия. Перевод. Новый круг. Аделин. Она, конечно, сразу обратила бы внимание на такого — нового, дикого, с дурной репутацией и деньгами. Идеальная добыча для неё и... идеальный инструмент мести для него. Ирония была горькой, как полынь. Музыка текла вокруг них, шикарная и бессмысленная. Феликс начал, против своей воли, подстраиваться под ритм, под руководство Хенджина. Это было... неестественно. Страшно. И чертовски интенсивно. Рука на его талии жгла через ткань костюма. Дыхание брюнета касалось его виска. — Ты танцуешь лучше, чем дерешься, — заметил Хван, и в его голосе парень уловил ноту чего-то, кроме насмешки. Любопытства? — Но лицо все равно, как у убитого лося. Улыбнись. На нас все смотрят. — Отстань, — буркнул Феликс, но уголок его губ дрогнул, не в улыбку, а в нервный тик. — Не могу. Ты слишком забавен. Ты слишком яркий. Белая ворона среди павлинов. Или наоборот.. — Хенджин задумался на секунду, кружа его. — Неважно. Ты выделяешься. Это либо глупо, либо смело. Я еще не решил. — Решай быстрее, мне надоело, — блондин попытался вырваться, но хватка на его талии стала железной. — Тише, тише... Музыка еще не кончилась. И наша маленькая пьеса — тоже. Вальс приближался к кульминации. Движения стали шире, размашистее. Хенджин вел его уже не с грубой силой, а с какой-то неожиданной, почти профессиональной четкостью. Феликс, захваченный вихрем, на мгновение забыл, где он и с кем. Было только движение, музыка и этот всепоглощающий, опасный взгляд, прикованный к нему. И вот последний, протяжный аккорд. Они замерли. Хван все еще держал его, один из его локтей согнут, рука блондина лежала на нем, другая — на его талии. Задыхаясь, парень попытался отстраниться, но Хенджин не отпускал. Тот медленно, не сводя с него глаз, поднял руку, которая все еще сжимала его пальцы, к своим губам. Брюнет не поцеловал её. Он лишь слегка, почти невесомо, коснулся её тыльной стороны губами. Жаркий, мимолетный, невероятно интимный жест посреди сотни глаз. Электрический разряд пробежал по коже Феликса от кончиков пальцев до самого затылка. — Ну что ж... — прошептал Хенджин, его губы все еще были в сантиметре от его кожи. — Хороший танец, Белоснежка. Жаль, Злая Королева, кажется, уже точит ножи. — Он кивком указал куда-то за спину блондина, где, он был уверен, стояла Ада с лицом, высеченным из призрения. И только тогда Хван разжал пальцы. Феликс отпрянул, как от раскаленного металла. Его рука повисла в воздухе, обожженная этим прикосновением. Парень был раскрыт, унижен, выставлен на посмешище. И самое ужасное, часть его, та самая, которую он ненавидел, отозвалась на этот жест. На эту игру. На эту опасность. — До скорого, Феликс. Был рад внести немного... драмы в твой вечер. Хенджин развернулся и пошел прочь, растворяясь в толпе так же легко, как и появился. За ним тут же устремились несколько взглядов — восхищенных, заинтригованных. Воздух в зале, только что наполненный музыкой и движением, вдруг стал для блондина густым и вязким, как сироп. Прикосновение губ Хвана к его руке жгло кожу, оставляя после себя не тепло, а ледяной, парализующий шрам. В ушах стоял звон от собственного унижения, кричащего изнутри. Парень дернулся и поплелся прочь, куда угодно, лишь бы не видеть ухмыляющуюся физиономию того, кто только что его публично клеймил. Его взгляд, лихорадочно метавшийся по залу, наконец зацепился за малиновое пятно платья. Адель. Она сидела за одним из столиков у колонны, одна. Идеально. Феликсу нужно было к ней. Сейчас же. Выцарапать у нее всю информацию о Хенджине. Кто он здесь? Как давно? Что за связь? Эта мысль стала единственным якорем в море хаоса. Блондин уже сделал несколько шагов в ее сторону, собравшись с духом для очередного спектакля, улыбки, легкой небрежности, но один-единственный, ровный голос, без повышения тона, прозвучал как хлопок ремня. Парень вздрогнул и замер на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Он медленно, преодолевая сопротивление всех мышц, повернул голову. И замер. Внутри все сжалось в один ледяной, знакомый ком. Блять. Блять. Не сейчас. — Сынок. Перед ним стоял его отец, господин Ли Чанёль. Высокий, подтянутый, седина у висков лишь добавляла ему веса и неоспоримого авторитета. Его темный костюм сидел безупречно, в руке он держал бокал с коньяком, не пролив ни капли. Он улыбался. Но это была не улыбка радости от встречи. Это была холодная, расчетливая гримаса человека, только что получившего в свои руки очень интересную информацию. Феликс почувствовал, как его собственное тело автоматически вытягивается в струнку, плечи расправляются, подбородок приподнимается. Годы дрессировки. Инстинкт выживания. Парень поднял взгляд, встретившись с пронзительными, оценивающими глазами отца. — Как давно ты вращаешься в одной орбите с наследником семьи Хван? — спросил Чанёль, пропуская все формальности — ни приветствия, ни как поживаешь. Он сразу перешел к сути. Феликс почувствовал, как по щекам разливается краска, ярости и унижения. Блондин заставил себя не отводить глаз, слегка прищурился, пытаясь переварить удар и нанести ответный. — А… — голос парня прозвучал хрипло. Он сглотнул, заставив себя мыслить. Нельзя показывать слабость. Никогда. — Это то самое отребье — Хван? — сделал он вид, что только сейчас осознал масштаб личности своего танцора. — Ну, теперь понятно, в кого он такой. — Феликс правда попытался вложить в слова презрение, но получилось лишь жалко и натянуто. — Феликс. Одно слово. Имя, произнесенное с такой ледяной интонацией, что оно прозвучало как приговор. В нем было разочарование, которое давно переросло в привычку, и усталость от постоянного сопротивления. Все эмоции и чувства, бурлящие после танца, ударили в голову. Блондин выпрямился, сбросив с себя остатки роли «сбитого с толку сынка». — Здравствуй, отец, — выдавил он, намеренно делая паузу. — Будем и дальше обмениваться бессмысленными фразами, или, может, на этот раз ты попробуешь поговорить с сыном? Не как с неудавшимся активом, а как с человеком? Может хочешь отношения наладить? — В его голосе прозвучала горькая, выстраданная ирония. Господин Ли слегка усмехнулся в усы. Непокорный. Как всегда. Сын все еще строил из себя дерзкого бунтаря, надевал маску независимости, которую отец видел насквозь. — Здравствуй, сын, — наконец произнес он, и в его голосе впервые за вечер прозвучали нормальные, человеческие интонации. Почти теплые. — Искренне рад тебя видеть. Хотя бы в таком… приличном обществе. — Чанёль снова сделал крошечную паузу, давая словам осесть. — Почему не заезжаешь домой? Сестра спрашивает. Это было низко. Грязно. Использовать сестру — его боль, его вечное чувство вины, которое отец никогда не понимал, а лишь презирал как слабость. — Ты все и так прекрасно знаешь, отец, — бросил Феликс, пытаясь обойти его сбоку. — Отчитал? Можно идти? Но Чанёль легким, почти небрежным движением снова преградил ему путь. Он не был агрессивен, он был неумолим, как сила притяжения. — Ну же, Феликс, — его голос стал тише, почти заговорщицким. Это был тон, который он использовал на переговорах, чтобы загнать оппонента в угол. — Не убегай. Поговори с отцом. Или снова исчезнешь на полгода, будет нам всем только интереснее гадать, чем ты занят? — Отец, — голос блондина прозвучал низко, с предупреждением. — А что «отец»? — Чанёль приподнял бровь, разводя руками в недоумении. — Я что-то не так сказал? И вообще не разговаривай со мной таким тоном. Ты не в своем сарае с приятелями. — пробурчал Ли — Ты где-то преуспел в своем… увлечении? — Он выдержал паузу, чтобы слово «увлечение» повисло в воздухе, полным презрения. — Или все так же мечешься по кастингам, где тебя даже слушать не хотят? Феликс почувствовал, как по его щекам разливается жар. Не от стыда. От ярости, которая грозила взорвать его изнутри. Парень видел себя со стороны — мальчишка в дорогом костюме, трясущийся от бессильной злости перед своим невозмутимым, всемогущим отцом. Жалко. Жалко и глупо. — Если у тебя нет ничего, кроме яда, — прошипел блондин, глядя отцу прямо в глаза, — то я ухожу. Прямо сейчас. Мужчина покачал головой с видом глубокого, почти театрального разочарования. Он сделал шаг ближе, понизив голос так, что его слова стали ядовитым шепотом, предназначенным только для Феликса. — И как тебе там, сынок? Нравится? — голос отца догнал его, приглушенный, но от этого еще более ядовитый. Он не повышал тона. Он не нуждался в этом. — Нравится жить в этой… мусорке? — Чанёль сделал микроскопическую паузу, давая слову замереть и умереть, заменившись более точным, по его мнению, определением. — Чувствуешь себя своим среди отбросов? Внутри Феликса что-то оборвалось. Это был не просто удар. Это было то самое, самое больное место, которое отец нащупывал с убийственной точностью годами. Чувство собственной никчемности, ненужности, неправильности. Оно поднялось комом в горле, горькое и удушающее. Блондин хотел закричать. Хотел швырнуть ему в лицо бокал. Хотел исчезнуть. Парень ничего не сделал. Лишь стоял, чувствуя, как под взглядом отца он снова становится тем самым маленьким мальчиком, который никогда не мог соответствовать ожиданиям. — Все? — его собственный голос прозвучал чужим, лишенным эмоций. — Ты все сказал? Тогда отойди. И не лезь больше в мою жизнь. Пожалуйста. Последнее слово вырвалось само, детское, молящее, и от этого стало еще горче. Феликс рванулся в сторону, на этот раз отец не стал его останавливать физически. Он просто отступил на полшага, пропуская его. — Феликс, — позвал он ему вслед, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не расчетливая холодность, а что-то иное. Что-то усталое. — Феликс, вернись. Но блондин уже не слышал. Он шел, как слепой, сквозь толпу, отталкивая плечами безликие фигуры, не видя лиц. Парень искал только одно, Аделин. Но её столик у окна был пуст. Бокал одиноко стоял на скатерти, а рядом смятая салфетка. Она ушла. Оставила его одного разбираться в себе. Феликс метнулся к выходу, его дыхание стало прерывистым, в глазах потемнело. Ему нужно было выбраться. На воздух. Из этого ада блеска и лжи. Господин Ли Чанёль остался стоять на том же месте, медленно потягивая коньяк. Он смотрел на удаляющуюся, прямую, как стрела, спину сына. Мужчина не побежал бы за ним, даже если бы захотел. Это было бы ниже его достоинства. И бесполезно. Феликс унаследовал его упрямство в квадрате. Внутри, под слоем холодного расчета и разочарования, шевельнулось что-то тяжелое и неудобное. То самое гложущее чувство, которое Чанёль так тщательно хоронил под грудами отчетов и деловых встреч. Он любил сына. Не как продолжение себя или будущего наследника. Просто любил. Того мальчишку с веснушками и слишком добрыми глазами, который когда-то забирался к нему на колени, чтобы послушать сказку. Но он не знал, как это проявить. Его язык умел составлять контракты, вести переговоры и раздавать указания. Отец не умел говорить — «мне тебя не хватает» или «я волнуюсь». В его мире такие слова были синонимом слабости. А слабость вела к поражению. И Чанёль боялся, что его слабость, эта неправильная, неконтролируемая любовь к сыну-мечтателю, погубит и того, и дело всей его жизни. Мужчина видел, как Феликс танцевал с тем парнем. С Хван Хенджином. Чанёль знал о нем все. Знакомый сценарий — бунтующее чадо влиятельного семейства, проблемы с законом за границей, перевод под присмотр, громкая ссора с отцом-магнатом. Опасный, нестабильный элемент. И его сын, его Феликс, впутал себя в эту историю. Не как деловой партнер, а как… как что? У Чанёля не было готовых ответов. Но он видел, как тот Хван смотрел на блондина. Не так, как смотрят на делового контакта или даже на любовницу. Это был взгляд охотника, который нашел не просто добычу, а интересную, сложную дичь. Взгляд, полный вызова и любопытства. А Феликс… Феликс в ответ не отводил глаз. В его позе была борьба, отторжение, но не было страха. «Во что ты ввязался, дурак?» — пронеслось в голове у отца. Но вместе с тревогой пришло и другое чувство, холодное любопытство дельца. Хван Хенджин был проблемой. Но проблемы, если подойти к ним с умом, иногда превращались в активы. Феликс, сам того не желая, оказался в точке пересечения интересов. И Чанёль был не из тех, кто упускает такие возможности. Он допил коньяк, поставил бокал на поднос проходящему официанту и медленно направился к группе коллег у бара. Улыбка вернулась на его лицо — профессиональная, непроницаемая. Но в глубине глаз, куда никто не мог заглянуть, оставалась тяжелая, неразрешимая дума. О сыне. И о том, что танец, который он только что видел, был лишь первым актом в чем-то гораздо более масштабном и опасном.

***

Феликс вылетел на балкон, захлопнув за собой тяжелую стеклянную дверь, будто отсекая целый мир, мир сияющих люстр, притворных улыбок и отцовского леденящего взгляда. Воздух, пахнущий речной сыростью и дорогими сигарами, ударил в лицо, но не смог погасить внутренний пожар. Грудь блондина вздымалась, в висках стучало. Отец. Этот сраный Хенджин. Этот цирк. Его пальцы вцепились в холодный камень перила, и парень готов был закричать от бессилия в ночную пустоту, когда его прервал звук. Тихий, сдавленный всхлип. Не плач, а именно всхлип, такой резкий, болезненный, будто у человека перехватило горло. Феликс замер. Он медленно обернулся, отрывая взгляд от огней города. В дальнем конце балкона, в глубокой тени, где свет из зала не доставал, стояла фигура в багровом платье. Аделина. Она стояла, прижавшись спиной к стене, её плечи мелко, предательски вздрагивали. Одна рука закрывала лицо. Ситуация ударила блондина, как пощечина. Конечно. Кто же еще? Злая королева, раненая в самое сердце. Парень почувствовал нечто липкое и неприятное, смесь злорадства и… да, блять, жалости. Жалости к той, кто не знал, что такое жалость. Он сделал шаг в ее сторону. — Что ты уставился? — её голос вырвался из темноты, хриплый, смазанный слезами, но острый, как лезвие. Она убрала руку от лица. В тусклом свете глаза Адель блестели мокро и враждебно. — Иди отсюда, Феликс. Не видишь, что ли? Блондин остановился в паре метров от неё, скрестив руки на груди. Его собственная ярость немного остыла, превратившись в холодное, циничное любопытство. Вот она, живая, дышащая, истекающая ядом. — Да брось, — сказал парень, и его голос прозвучал непривычно спокойно, почти устало. — Ты же знаешь, я отсюда уже никуда не денусь. Как ты. Мы оба в ловушке этого праздника. — Какая разница. Убирайся. Я не хочу тебя видеть. Особенно после этого… этого позора. — Она фыркнула, вытирая тыльной стороной ладони щеку, смазывая идеальный макияж. — Я тебе чем-то обязан? — Феликс нарочно медленно осмотрел балкон. — Место общее. Дышать надо. А там, внутри, уже нечем. Адель молчала, глядя куда-то мимо него, в темноту. Её гордая осанка дала трещину, спина слегка ссутулилась. В этом была какая-то неправильная уязвимость. Блондин видел её только железной, насмешливой, всесильной. Такую сломанную, он не видел никогда, даже на лестнице в ней еще горело хоть что то. И тут парня осенило. Мысль, холодная и расчетливая, пронеслась в голове, заглушая остатки эмоций. Её слабость. Его шанс. Жалость, это роскошь. Информация — оружие. Феликс прислонился к парапету рядом с ней, но не глядя на неё, а уставившись в тот же мрак. — Слушай, — начал он, и тон его стал менее язвительным, более… нейтральным. Почти дружеским. Игра, игра, вечная игра. — Давай начистоту. Я только что отгремел с отцом. Ты, судя по всему, отгремела с… ну, с кем там. Мы оба в дерьме. Можешь не отвечать, но… — парень сделал небольшую паузу. — Ты его правда любишь? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Ада резко повернула к нему голову. В её глазах плескалась буря, и обида, и ненависть, и стыд. — О чем ты? — прошипела она. — О Хенджине. О том, кто только что со мной танцевал, а до этого, как я понимаю, разнес тебе сердце в клочья у университетской лестницы. Это он? — Какая тебе разница? — Она снова отвернулась. Её пальцы вцепились в складки своего платья. — Чтобы позлорадствовать? Чтобы сказать «Я же говорил, что все мужики козлы»? Поздравляю, Феликс, ты был прав. Доволен? Нет, блондин не был доволен. Он был сбит с толку. Эта боль на её лице была слишком настоящей. Слишком глубокой. Не похожей на её обычные, театральные истерики. — Не для злорадства, — сказал парень тихо, и это была даже не совсем ложь. Любопытство перевешивало. — Просто… не понимаю. Ты, Адель. Ты, которая всех рвет на части. Которая смотрит на людей сверху вниз, как на букашек. И вот… этот тип. Что в нем такого? — «Этот тип». — Она засмеялась. Звук был горьким, надломленным. — Ты сам только что вальсировал с этим «типом». Он тебе не показался… убедительным? Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Убедительным. Да, есть такое. Убедительным в своей жестокости, в своей безразличной силе. — Он мудак, — просто сказал блондин. — Да, — тихо согласилась Аделина. И это «да» прозвучало как выдох, как признание самого страшного. — Он мудак. Самый настоящий, законченный мудак. — Она вдруг сползла по стене, опустившись на корточки прямо на холодный камень. Платье, стоившее целое состояние, растянулось вокруг неё темной, багровой лужей. Она не обращала внимания. Её палец начал бесцельно водить по пыльной поверхности пола, вырисовывая невидимые круги. Парень смотрел на неё сверху. Это падение с пьедестала было почти физически больно видеть. Феликс медленно, осторожно, опустился рядом, присев на корточки, но сохраняя дистанцию. — И что? Красивый мудак? Богатый? — он подбросил дрова в костер её откровенности, стараясь звучать как можно проще. — Красивый, да, — она прошептала, глядя в пол. — Не как все эти вылизанные манекены. В нем есть… что-то не такое как у всех. Опасное. Ты же видел. И из нашего, с тобой общества, — продолжила она с горькой усмешкой. — Отец — приличный человек. Все как надо для папочкиной дочки, правда? Я подумала… почему бы нет? Он новенький, с историей. Не скучно. — Она замолчала, а палец ее замер. — И что? Не скучно оказалось? — подтолкнул блондин. — Сначала… нет. Он был другим. Не таким, как сейчас. Закрытым, да, холодным, но не жестоким. Хван мог слушать, иногда даже шутить. Казалось, он… понимает. Понимает эту всю дурацкую гонку, эти маски, которые мы все носим. Казалось, он тоже от этого устал. Феликс слушал, и в голове складывался странный пазл. «Понимает. Устал.» Это совпадало с тем, что он видел в баре, не человека, а побег. Побег в музыку. Но это не совпадало с тем, кто издевался над ней и над ним. — А потом что случилось? — голос парня был тише, почти шепотом. Он ловил каждое слово, как шпион. Девушка сжала губы. Слезы снова навернулись на глаза, но она яростно моргнула, сгоняя их. — Потом… потом я захотела большего. Не просто прогулок и поцелуев в темноте. Я хотела… чтоб он был моим. Официально. Чтоб все знали. Чтоб отец мой видел. — Она замолчала, её дыхание участилось. — Он говорил — «Не сейчас. Не дави. Мне нужно время.» А я… я боялась его потерять. Боялась, что он уйдет, как все уходят, если ты не держишь их на поводке. — Ада обхватила себя руками, будто от холода. — И в одну из ночей… мы были у него. Выпили. Хенджин был в странном настроении, тихий, задумчивый. А я… я подумала, что если мы станем ближе… по-настоящему ближе… он поймет. Он останется. — Голос её стал едва слышным. — Я сказала, что не хочу, что не готова. А он… он посмотрел на меня такими глазами. Пустыми. И сказал — «Если ничего не будет, Аделин, то зачем мы вообще все это продолжаем? Просто тратим время друг друга.» — Он… настаивал? — Феликса сковало ледяное оцепенение. Парень смотрел на её согнутую спину, на дрожащие плечи. — Не силой, нет. Не… не так. — Девушка запиналась, но продолжала рассказывать. — Хван просто… перестал быть тем человеком. Стал стеной. Говорил эти слова… холодно, без эмоций. А я… я испугалась. Испугалась, что он уйдет прямо сейчас. И подумала… может, он прав? Может, это цена? Цена за то, чтобы его удержать? — Она заглотала воздух, пытаясь сдержать рыдание. — Я согласилась. Как дура, а на следующий день… на следующий день он прислал сообщение — «Все было ошибкой. Не звони. Не пиши. Ты красивая все такое, но слишком навязчивая.» И все. Блокнул везде. Как будто ничего и не было. Как будто я… грязь, которую стряхнули с ботинка. Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. Феликс не знал, что сказать. Все, что он чувствовал, так это огромную волну отвращения. Не только к Хенджину. К этому миру. К этим играм, где близость — это валюта, а любовь — оружие для контроля. Девушка использовала так других. Теперь использовали её. Замкнутый круг насилия, только в дорогих костюмах. — И сегодня… этот танец… — прошептала она. — С тобой. На глазах у всех. Это было… ужасное, последнее унижение, чтобы я поняла окончательно. Я — ничто. Меня можно заменить первым встречным. Даже тобой, Феликс. В её голосе не было злобы к нему сейчас. Была лишь тотальная, всепоглощающая боль. И в этой боли блондин увидел не Адель как змею, а Адель как маленькую девочку. Такую же испуганную, одинокую и травмированную, как он сам. Только её раны были скрыты под слоем яда и высокомерия. Парень неосознанно протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но остановился в сантиметре. Прикосновение было бы фальшью. Феликс здесь не для утешения. Он здесь для сбора информации. И эта мысль вызвала в нем новый приступ стыда. — Хван говорил что-нибудь… о своем отце? О семье? — спросил он, ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах остановиться. План. Месть. Он не мог это забыть. Адель подняла на него заплаканные глаза. В них мелькнуло подозрение, но оно тут же угасло, задавленное усталостью. — Говорил, что ненавидит его. Что тот хочет сделать из него копию себя. Ломает все, что для него важно. Говорил про какую-то музыку… что отец уничтожил его инструменты. — Она вытерла лицо. — Я думала, он преувеличивает. Что это фигня просто. А теперь… теперь думаю, что из такого дома только уроды и выходят. Которые потом сами ломают других. Музыка. Инструменты. В голове Феликса щелкнул еще один пазл. Бар. Гитара. Ярость в его игре. Это была не просто страсть. Это была боль. Боль, которую Хенджин теперь выплескивал на окружающих. — Он с кем-нибудь еще… так поступал? — парень почувствовал, как его тошнит от собственного любопытства. — Не знаю. Не интересовалась. Думала, я особенная. — Она горько усмехнулась. — Наивная дура. Ада медленно поднялась, опираясь на стену. Платье было помято, макияж размазан, но в её позе снова появилась тень прежней, холодной Адель. — Доволен? — повторила она свой вопрос, глядя на блондина уже сухими, пустыми глазами. — Узнал все, что хотел? Можешь теперь идти и строить свои планы. Мне уже все равно, Феликс. — Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась на мгновение. — Ад, — окликнул он её, не зная зачем. — Он не стоит твоих слез, — сказал парень, и это была, наверное, самая честная фраза за весь вечер. — Это я уже поняла. Поздно. — И она ушла, растворившись в свете, льющимся из дверей бального зала. Феликс остался один на холодном балконе. Информация, которую он получил, жгла его изнутри не меньше, чем собственная ярость. Блондин узнал, что Хенджин не просто бессовестный, он травмированный продукт жестокой семьи, который воспроизводит ту же жестокость на других. Узнал, что его методы включают эмоциональный шантаж и откровенное презрение. Узнал, что под маской скрывался тот самый монстр. И теперь у парня был выбор. Использовать эту слабость Аделины, эту историю, чтобы ударить по Хенджину еще больнее? Или… эта картина была слишком знакомой. Боль, порождающая боль. Травма, порождающая травму. Феликс посмотрел на свои руки, которые только что дрожали от ярости на отца. Он был не лучше. Блондин собирался использовать чужое страдание для своей мести. Разве это делает его другим? Или он просто следующий в этой цепи? Но мысль о Хенджине, о его губах на своей руке, о том унизительном поцелуе в туалете, о его ледяных глазах — все это перевешивало. Нет. Парень не будет таким, как он, как она. Его месть будет другой. Умнее. Точечнее. Он заставит Хвана почувствовать то же самое. Полную потерю контроля, унижение, осознание собственной ничтожности. Феликс выпрямился. Воздух больше не горел в легких. Он был холодным и четким. План, расплывчатый и эмоциональный, начал обретать новые, жесткие контуры. У блондина появилось оружие. Не только его актерское мастерство, но и знание. Знание боли Хенджина. И знание того, какую боль тот причиняет. Парень в последний раз взглянул на огни города, на темную ленту реки. В отражении в стекле он видел не мальчика в смокинге, а человека с холодным, решительным взглядом.

***

Время в этом баре текло иначе, чем в остальном мире. Здесь оно было густым, вязким, как прокисший кисель, и Хан ненавидел это чувство каждой клеткой своего существа. Каждая минута длилась вечность, каждая секунда отзывалась глухим стуком в висках, и единственным, что помогало не взвыть от скуки, были часы на стене. Еще три часа. Потом еще два. Потом еще один. И только потом дом, кровать, забытье. Джи методично протирал стойку, скользя тряпкой по одному и тому же месту в сотый раз, просто чтобы занять руки. В баре было людно, сейчас пятница, вечер, час пик. Пьяные рожи, громкий смех, липкие взгляды. Парень давно научился не замечать их. Смотреть сквозь. Становиться частью удобного интерьера, функциональной мебелью, которая приносит выпивку и не отсвечивает. Вон тот, в углу, в дорогом пиджаке, который явно стоит больше, чем Хан зарабатывает за месяц. Приходит уже третью пятницу подряд. Сначала садится с таким видом, будто он здесь хозяин, заказывает виски, дорогой, выдержанный, и сидит с прямой спиной, сканируя зал хищным взглядом. А потом, ближе к полуночи, когда алкоголь делает свое дело, сползает по стулу, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, и глаза его становятся мутными, потерянными. Джисон видел кольцо на его пальце. Женат. Дети есть, наверное. И каждый раз, когда этот мужик уходит под утро, шатаясь, парень думает: «Интересно, ты к ним возвращаешься или у тебя есть еще одна жизнь, другая, где ты не такой жалкий?» Хан разглядывал людей. Это было единственное развлечение. Составлять истории, придумывать причины, почему они здесь. Вон та парочка в углу — любовники, точно. Слишком близко сидят, слишком часто касаются друг друга под столом, но при этом оглядываются по сторонам, проверяют, не смотрит ли кто. У обоих кольца на левой руке, но не друг друга. Джи усмехнулся про себя. «Весело вам будет завтра утром, когда проснетесь и вспомните, что натворили». За другим столиком трое мужиков, явно бизнесмены, что-то бурно обсуждали, тыкая пальцами в бумаги, разложенные прямо на липкой поверхности. Парень знал этот взгляд, взгляд людей, которые решают чужие судьбы, пока их собственные разваливаются на части. Джисон видел, как один из них, самый молодой, нервно теребил край пиджака и пил воду вместо виски. Новичок. Боится. И правильно боится. Хан видел такие сделки не раз. Чем они заканчиваются, он не знал и знать не хотел. Не его дело. Он никогда не влезал. Никогда. Это было первое правило выживания в этом городе — не суй нос в чужие дела. Смотри, анализируй, делай выводы, но молчи. Будь пустым местом. Безликой тенью, которая приносит заказы и исчезает. С персоналом Джи тоже не сближался. Пара слов со сменщиком, просто по делу, сухо, функционально. Остальные официантки и бармены давно поняли, что этот худой парень в черной бейсболке не создан для разговоров. Кто-то считал его высокомерным, кто-то просто странным. Хану было плевать. Ему нужно было только одно, чтобы его оставили в покое и платили в конце смены. Однообразная музыка долбила из динамиков, с одним и тем же ритмом, от которого начинало тошнить уже через час. Звон бокалов, гул голосов, чей-то пьяный смех, слишком громкий, слишком фальшивый. Голова гудела, в висках пульсировало, и Джисон мечтал только об одном, чтобы этот день наконец закончился. Парень поднял взгляд, чтобы снова посмотреть на часы, и замер. Вон там. У окна. Хенджин. И этот мотоциклист. Сердце дернулось, пропустило удар, потом забилось чаще. Хан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Только не они. Только не сегодня. У него и так сил нет, чтобы снова смотреть в эту наглую рожу и притворяться, что ему плевать. Они сидели за столиком у окна, и Джи видел их как на ладони. Хенджин что-то рассказывал, жестикулировал, наклонялся вперед, сжимал стакан с такой силой, что костяшки побелели. В его обычно холодных, насмешливых глазах сейчас читалось что-то другое. Злость? Да. Огорчение? Тоже. Но главное, что там была какая-то дикая, почти животная тоска, от которой у парня внутри все сжалось. А мотоциклист... Минхо. Джисон запомнил это имя, хоть и пытался забыть. Тот сидел напротив, слушал, и на его лице было написано такое... Хан не мог подобрать слово. Усталость? Да. Но еще и какой-то немой ужас. Как будто Ли смотрел на друга и видел не то, что хотел бы видеть. Видел что-то страшное, необратимое, и не знал, как это остановить. «Бля, ну тут и дураку понятно, — подумал Джи, отводя взгляд. — Один что-то натворил, второй теперь расхлебывает. И мне какое дело?» Парень резко отвернулся и принялся с удвоенной энергией протирать бокалы. Делать вид, что не заметил. Что ему плевать. Что этих двоих вообще не существует в его вселенной. Бокал за бокалом. Протереть, поставить на место. Взять следующий. Музыка все так же долбит, посуда звенит, пьяные рожи смеются. А Хан стоит за стойкой и чувствует, как его взгляд снова и снова, против воли, возвращается к тому столику у окна.

🎶Lockdown ( Amy Lee, Dave Eggar )

— Расскажешь? Минхо плюхнулся на стул напротив друга, устало откинулся на спинку и посмотрел на Хенджина. Тот уже успел прилично накачаться — бутылка виски на столе была наполовину пуста, а в глазах плескалась та самая муть, которая появлялась, когда его демоны брали верх. Брюнет приехал сразу, как получил сообщение. Одно слово — название бара. Ни «привет», ни «как ты», ни «помоги». Просто адрес. И Минхо знал: если Хенджин зовет, значит, там реально пиздец. Значит, не справляется сам. Ожидать можно было чего угодно. Агрессии, да, частенько. Молчания, тоже бывало, когда слова застревали в горле и не хотели вылезать. А иногда — вот такого. Когда прорывало, и Хван начинал говорить. Говорить то, что никогда не сказал бы трезвым. — Дженифер, — коротко бросил Хенджин, устало зарываясь пальцами в волосы и опуская голову. Плечи его были напряжены, вся поза выдавала человека, который несет на себе неподъемный груз. — Дженифер? — Минхо попробовал имя на вкус, перебирая в памяти всех бывших девчонок друга. Их было много, слишком много, но эту он помнил. Блондинка, длинные волосы, кукольное личико. Хенджин таскался за ней как привязанный почти год, пока она не послала его куда подальше. — Это ведь та блонда, да? Которая тебя бросила? — Я ее во всех вижу, — Хван поднял голову, и в его глазах была такая пустота, что у Минхо на секунду перехватило дыхание. — Даже в этом белобрысом щенке. Мотоциклист промолчал. Он знал, о ком речь. Феликс. Тот самый парень, который вернул Хенджину студенческий. Хван рассказывал. Не все, но достаточно, чтобы брюнет понял: это просто очередная интрижка. — Так вы разошлись уже почти как три года назад, — осторожно заметил Минхо. Он сделал один глоток прямо из горла бутылки, просто чтобы поддержать компанию, и поставил обратно. За рулем, нельзя. Даже если внутри все горит от желания напиться и забыться. — Три года, Джин. А ты все еще... — Да блять! — Хенджин перебил его, и в голосе прорезалась та самая злость, которую Ли ждал. Но вместе с ней была и усталость. Выжженная, бесконечная усталость человека, который устал от самого себя. — Они все ебанутые! Почему они ко мне лезут? Я же стараюсь сразу показать свою гниль. С первого взгляда. Я не строю из себя принца, не обещаю золотые горы. Я говорю: «Я мудак, я сломаю тебе жизнь, беги». А они... — Хван запнулся, сжал стакан так, что затрещали костяшки. — Их будто на эту гниль и тянет. Мазохисты ебаные! Минхо кивал, слушая этот поток отчаяния. Он не спорил. Хенджин был прав — по-своему, по-больному, но прав. Брюнет не скрывал, кто он есть. Он предупреждал. И все равно находились те, кто лез в этот огонь, надеясь не обжечься, спасти. — Шлюху Люси помнишь? — Хван говорил, и слова вылетали из него рваными, болезненными кусками. — Тоже была отпадная девчонка. Пополняла элитные ряды шлюх, до которых хуй доберешься. Влюбилась. Представляешь? Влюбилась в меня, как последняя дура. И когда увидела с другой — покончила с собой. Мотоциклист молчал. Он помнил. Помнил, как Хенджин неделю не выходил из дома, как пил беспробудно, как смотрел в одну точку и не реагировал ни на что. Тогда Минхо впервые увидел в глазах друга не злость, не пустоту, а самую настоящую, человеческую боль. — А Жанет? Ее помнишь? — Хенджин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, больной. — Мы с ней тупо трахались. Даже не встречались. Просто секс, разрядка, ничего больше. Меня даже её чувства не заботили. А она в этом любовь увидела. Манипулировала беременностью, психовала, угрожала. А потом... — брюнет сглотнул, провел рукой по лицу. — Потом от моей вечной агрессии потеряла ребенка. От стресса. Представляешь? Я даже не знал, что она беременна, пока она не начала орать, что я убийца. Хван замолчал. В баре играла музыка, кто-то смеялся, звенели бокалы, а за этим столиком у окна стояла такая тишина, что Минхо слышал собственное сердце. — Тупые блондинки, — выдохнул Хенджин. — Все они тупые блондинки. А эта Адель... — он скривился, будто от боли. — Думала, у нас все серьезно. Понимаешь? Я даже старался. Реально старался не сделать ей больно. Думал, может, в этот раз получится. Может, если я буду мягче, если буду держать свою гниль внутри, все будет иначе. А потом... — Хван развел руками. — Потом поймал себя на том, что снова срываюсь. Снова говорю те же слова, что говорил всем остальным. И понял — не выходит. Не получается быть другим. Эта гниль — она внутри, она не выходит наружу, она просто есть. И я заслуживаю только таких же гнилых отношений, которые сам и создаю. Минхо молчал. Он смотрел на друга и видел не того наглого, самоуверенного Хенджина, которого все боялись и ненавидели. Мотоциклист видел сломанного мальчишку, которого отец годами превращал в монстра, а теперь этот монстр не знал, как быть человеком. — А вот нынешняя пассия... — Хван вдруг усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то странное. Не злость, не презрение. Что-то другое, чему Минхо не мог подобрать названия. — Бесит меня, — продолжил Хенджин, и в голосе появились нотки почти... восхищения? — Мордой и телом удался, это да. Там реально есть на что посмотреть. А остальное хромает. Хромает так, что я иногда смотрю на него и не понимаю — он реально такой дурак или просто прикидывается? — Феликс? — уточнил Ли. — Он самый. — Хван откинулся на спинку стула, уставился в потолок. — Он смотрит на меня так, будто я... не знаю. Будто я не монстр. Будто под всей этой гнилью есть что-то, что можно спасти. Идиот. Наивный, конченый идиот. Но... — брюнет запнулся, подбирая слова. — Но он единственный, кто не сбежал сразу. Кто смотрел на меня в том туалете не с ужасом, а с вызовом. Понимаешь? Минхо слушал и чувствовал, как внутри закипает что-то странное. Он никогда не слышал, чтобы Хенджин говорил о ком-то так. С такой смесью злости, восхищения и... надежды? Нет, надежды быть не могло. Хван давно растоптал в себе надежду. — Ох, где моя Джени... — выдохнул Хенджин, и это прозвучало как молитва. Как стон человека, который потерял единственное, что держало его на плаву, и теперь тонет. Минхо внимательно слушал, не перебивая. Перед глазами проносились лица всех этих девушек, которых перечислил Хван. Люси, Жанет, Адель, десятки других, о которых он даже не упомянул. Красивые, яркие, живые и сломанные. Каждая из них верила, что сможет его изменить. Каждая думала: «Я особенная, я справлюсь». И каждая разбилась о его стену, оставив на ней кровавые следы. — Правда, глупые блондинки, — тихо сказал Минхо. — Что повелись на твоего дружка. — Безумно, — выдохнул Хенджин и не глядя, долил в стакан очередную порцию виски. Мотоциклист молча поднялся из-за стола. Судя по тому, как быстро Хван уничтожал содержимое, нужно было взять еще бутылку, этой надолго не хватит. А оставлять друга одного в таком состоянии нельзя. Брюнет уже сделал шаг в сторону барной стойки, как вдруг его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Тот парень. Джисон стоял за стойкой и смотрел прямо на него. Их взгляды встретились на долю секунды, и Хан мгновенно отвернулся, сделав вид, что ужасно занят протиркой абсолютно чистого бокала. Минхо замер. В груди кольнуло, это было неожиданно. Этот мальчишка здесь. Снова смотрит на него этим своим испуганным, злым взглядом, но при этом каким-то... живым. Настоящим. Не как все эти пустые куклы, которые липли к Хенджину. Ли перевел взгляд на друга. Хван сидел, уставившись в одну точку на столе, и казался таким потерянным, таким одиноким, что у Минхо сердце сжалось. Два сломанных человека в одном баре. Два разных способа не справляться с жизнью. Брюнет бросил последний взгляд на Хана — тот все еще делал вид, что не замечает его, но спина была напряжена, плечи застыли, — и направился к стойке. За новой бутылкой, за временем, за возможностью просто быть рядом с теми, кому это нужно. Даже если они оба, и Хенджин, и этот странный мальчишка в черной бейсболке, никогда не попросят о помощи вслух. Минхо шел к барной стойке, и каждое движение давалось с трудом. Не физически, его ноги несли легко, тело слушалось идеально. Тяжело было только заставить себя не смотреть в ту сторону, не ловить взгляд, который только что обжег его и спрятался. Этот мальчишка был как мелкая заноза, почти незаметная, но если заденешь, больно так, что рука сама тянется ее выковырять. Хан делал вид, что ужасно занят. Он протирал один и тот же бокал уже минуты три, водя тряпкой по идеально чистому стеклу с таким остервенением, будто от этого зависела его жизнь. Спина прямая, плечи напряжены, взгляд уперся в одну точку, куда угодно, только не в сторону приближающегося Минхо. В голове у Джисона было пусто и шумно одновременно. Пусто, потому что он отказывался думать о том, почему этот тип снова здесь, почему именно сегодня, когда и так сил нет. Шумно, потому что сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Парень чувствовал этот взгляд кожей. Тяжелый, изучающий, какой-то... неправильный. Не такой, как у всех. Обычно на Хана смотрели с жалостью, с презрением, с похотью, с безразличием. На любой вкус. А этот смотрел так, будто Джи был единственным человеком в комнате. Будто остальные просто декорации. Это пугало, бесило и заставляло внутренности скручиваться в тугой узел, который парень не умел распутывать. Минхо остановился в метре от стойки. Не подошел вплотную, не навис, не стал нарушать личное пространство. Просто встал там, где Хан не мог его не заметить, даже если очень старался. — Бутылку виски. Такую же, — сказал он негромко, кивнув в сторону столика, где сидел Хенджин. Голос был ровным, спокойным, без той насмешливой интонации, которой мотоциклист обычно дразнил его. Сейчас он звучал иначе. Устало, что ли. Или серьезно. Джи не мог разобрать, да и не хотел. Не его дело. Замерев на секунду, Джисон, не поднимая глаз, поставил бокал на место, развернулся к стеллажу с бутылками и начал медленно, почти демонстративно, выбирать нужную. Делал вид, что изучает этикетки, хотя прекрасно знал, где что стоит. Спиной парень чувствовал, что Минхо не смотрит на бутылки. Смотрит на него. И от этого по позвоночнику бежали противные мурашки, заставляющие хотеть то ли убежать, то ли обернуться и закричать: «Чего тебе надо? Чего ты от меня хочешь?». Пальцы Хана чуть заметно дрожали, когда он снял с полки тяжелую бутылку. Дорогая. Хенджин пил дорогое. Конечно. Еще бы. — Наличка или карта? — голос Джи прозвучал глухо, безжизненно. Он все еще не смотрел на Минхо. Смотрел на бутылку, на стойку, на свои руки, куда угодно, только не в эти глаза. — В счет столика. Парень кивнул. Поставил бутылку на стойку, уже собираясь отойти, спрятаться за стеллажами, за другими клиентами, за любой преградой, которая отделит его от этого человека, как вдруг сзади раздался голос. Такой пьяный, наглый и с характерными интонациями человека, который давно перестал контролировать себя, но все еще мнит себя центром вселенной. — Эй, красавчик! А мне налей! К стойке, пошатываясь, подвалил мужик лет сорока пяти. Дорогой костюм, дорогие часы, дорогой парфюм и мутные глаза, в которых плескалась та самая агрессия, которая вылезает наружу, когда алкоголь снимает все социальные маски. Он уже был изрядно пьян, если судить по тому, как заплетался язык и как он навалился на стойку, едва не сметая локтем чужой недопитый бокал. От него разило перегаром и дешевой уверенностью в собственной безнаказанности. Хан внутренне сжался. Он знал этот тип людей. Не этого конкретного мужика, а тип. Такие приходили в бар раз в неделю, напивались до состояния, когда чужая боль начинала казаться забавной, и начинали искать жертву. Ту, кто слабее. Ту, кто не даст сдачи. Ту, кого можно унизить, чтобы на час почувствовать себя большим и сильным. В баре, где работал Джисон, таких было много. Парень научился с ними справляться. Улыбнуться, налить, сделать вид, что тебе не страшно, и они отвалят. Обычно отваливают. Если не кормить их реакцией, они теряют интерес. Всегда так было. Но сегодня было сложнее. Сегодня внутри все кипело от усталости, от этого бесконечного дня, от присутствия Минхо, от всего, что накопилось за последние недели. И сил на улыбку не было. Совсем. — Чего молчишь, красавчик? — мужик уставился на Хана с той особенной, липкой улыбкой, от которой хотелось вмазать. Он окинул Джи взглядом с ног до головы, медленно и грязно. — Обслужи клиента. Или ты только для своих наливаешь? Хан сжал челюсть так, что свело скулы. Желваки заходили под кожей. Пальцы парня вцепились в край стойки с такой силой, что костяшки побелели. Но голос, когда он заговорил, был ровным, почти механическим, был голосом человека, который уже научился терпеть, потому что иначе не выжить. — Что будете заказывать? — О! Заговорил! — мужик довольно оскалился, обнажив желтые прокуренные зубы. Он повернулся к своим друзьям, которые остались за столиком и с интересом наблюдали за происходящим, перешептываясь и скалясь. — Слышали? Заговорил! А я уж думал, он немой. Молчит, как рыба. Может, он вообще не говорит? Может, ему язык отрезали за грубость? Друзья заржали. Громко, противно, с причмокиванием. Джисон чувствовал, как к щекам приливает жар, как внутри закипает что-то темное и злое. Он знал это чувство. Знал, чем оно кончается. И ненавидел его. Ненавидел себя за то, что не может просто взять и стерпеть, как нормальный человек. Что внутри всегда что-то взрывается, когда на него смотрят как на вещь, как на мясо, как на то, что можно взять и сломать. Мужик снова повернулся к нему, и в его взгляде появилось что-то совсем нехорошее. Не просто пьяное бахвальство. Что-то более глубокое, более темное. Желание унизить, доказать — себе, друзьям, этому молчаливому бармену с огромными глазами, — что он здесь главный. Он протянул руку через стойку. И Хан мгновенно дернулся, но не успел отшатнуться, пальцы мужика скользнули по его щеке, грубые, влажные, липкие. Провели по скуле, задержались на подбородке и сжали. — Слышь, красавчик, а ты вообще пацан или так, непонятно? — мужик наклонился ближе, дыша перегаром прямо в лицо. Его пальцы больно впились в челюсть Джи, заставляя поднять голову. — Худой такой, гладкий... Может, ты вообще не пацан? Может, ты девочка? Давай проверим? Хана трясло от ярости, от унижения, от того, что это снова происходит. Снова кто-то лезет. Снова кто-то считает, что имеет право прикасаться, брать, решать, кем ему быть. Рука парня сама сжалась в кулак. Он уже занес его для удара, уже плевать на последствия, плевать на работу, плевать на все, когда вдруг услышал голос. Негромкий. Но в нем было что-то такое, от чего у Джисона мурашки побежали по спине, а мужик замер с открытым ртом. — Руку. Убрал. Минхо стоял вплотную к мужику, и если секунду назад он казался просто высоким парнем в кожаной куртке, то сейчас от него веяло такой холодной, первобытной угрозой, что воздух вокруг, казалось, замерз. Его лицо, обычно такое расслабленное, с вечной усмешкой в уголках губ, сейчас было каменным. А глаза брюнета смотрели на мужика с таким спокойным, безжалостным презрением, что тот на секунду забыл, как дышать. Хан ни разу еще не видел Минхо таким. Обычно Ли улыбался. Нагло, снисходительно, как-то по-своему, но улыбался. Даже когда Джи бил его по лицу, он улыбался. А сейчас не улыбался. Сейчас мотоциклист смотрел на мужика так, будто тот был не человеком, а мусором, который нужно вынести, и чем быстрее, тем лучше. Мужик опешил. Его рука, все еще сжимавшая подбородок Хана, дрогнула, но он не убрал. Пьяная уверенность в собственной безнаказанности боролась в нем с инстинктом самосохранения. Побеждала уверенность. — Ха?! А ты-то что мне сделаешь, сопляк? — он попытался изобразить браваду, но голос дрогнул. — Я тут отдыхаю, имею право. А ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Он снова повернулся к Джисону, игнорируя Минхо, и в его глазах вспыхнула злая, мстительная искра. Он хотел унизить. Прямо сейчас. При всех. Показать этому парню в косухе, что он здесь никто. — Ты, красавчик, — он снова потянулся к Хану, — может, пойдем со мной? Поговорим? Я заплачу. У меня деньги есть. Я тебя хорошо отблагодарю... — его слова оборвались. Договорить он не успел. Минхо двинулся так быстро, что парень не успел моргнуть. Одно движение, и мужик уже не стоял, а летел на пол, сбитый плечом, как кегля. Дорогой пиджак задрался, открывая бледное пузо, часы звякнули о линолеум, изо рта вырвался сиплый выдох. — Ты... ты охренел?! — заорал мужик, пытаясь подняться. — Я тебя... Мотоциклист не дал ему договорить. Он навис сверху, тяжелый, опасный, и первый удар пришелся в челюсть. Глухой, смачный звук, от которого у Хана внутри все перевернулось. Второй — в скулу. Третий — в нос, и кровь брызнула на белоснежную рубашку мужика, закапала на пол алыми каплями. — Минхо! — Хенджин вскочил из-за столика, но не вмешивался. Стоял в стороне, наблюдая, и в его глазах плескалось понимание. Или просто усталость. Со столиков повылезали люди. Кто-то кричал, кто-то пытался остановить эту вакханалию, кто-то просто смотрел, открыв рты. Официанты суетились, кто-то уже звонил в охрану. А Ли все бил. Размеренно, жестко, методично. Без лишней жестокости, но так, чтобы мужик запомнил. Чтобы навсегда отбить охоту лапать тех, кто слабее. — Хватит! — Хан рванул из-за стойки, оттолкнул плечом какого-то зеваку и вцепился в плечо Минхо. — Хватит, блять! Остановись! Минхо замер. Кулак, уже занесенный для следующего удара, медленно опустился. Брюнет повернул голову и посмотрел на Джисона. В его глазах все еще кипела ярость, но когда взгляд упал на это бледное, испуганное лицо, на эти огромные глаза, в которых плескалась паника и какое-то непонимающее «зачем», ярость начала отступать. Медленно, неохотно, но отступать. — Уберите его отсюда, — бросил кто-то из охраны, уже подоспевшей к месту драки. — Обоих уберите, пока полицию не вызвали. — Сам уйду, — Минхо поднялся. Отряхнул куртку. Посмотрел на мужика, который лежал на полу и тихо скулил, зажимая разбитый нос. — Если еще раз увижу — добью. Понял? Мужик закивал, не в силах вымолвить ни слова. После чего брюнет развернулся и со спокойной душой пошел к выходу. Хенджин, бросив на стол пару купюр, двинулся за ним, на ходу закатывая глаза и что-то бормоча себе под нос. Хан остался стоять посреди бара. Вокруг него суетились люди, кто-то мыл пол, кто-то успокаивал посетителей, кто-то кричал на охрану. А Джи стоял и смотрел на дверь, за которой исчез Минхо. Смотрел и чувствовал, как внутри все переворачивается.

***

Минхо проводил взглядом друга. Хенджин шел к своей машине, и шаги его были уже тверже, чем полчаса назад. Воздух, холодный и резкий, ударил в лицо, и это помогло, голова прояснилась, мысли перестали путаться. Пара минут на ветру — и брюнет будет в норме. Более-менее. — Езжай, — бросил Минхо вслед. — Проспишься. — А ты? — Хенджин обернулся, прищурился. — А я посижу. Подышу. Хван посмотрел на него. Посмотрел так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Махнул рукой, сел в машину. Двигатель взревел, и белый «Порш» растворился в ночной темноте, оставив после себя только запах выхлопных газов и тишину. Минхо остался один. Мотоциклист прислонился спиной к холодной стене, откинул голову и закрыл глаза. Бровь саднила, щека горела, но это было даже хорошо, ведь боль отвлекала от того, что творилось внутри. От пустоты, которая наваливалась каждый раз, когда он оставался один. В баре за его спиной стихла музыка. Последние посетители разошлись, кто-то выносил мусор, кто-то пересчитывал выручку. Жизнь шла своим чередом, равнодушная, чужая. Ли сидел на холодной земле, прислонившись затылком к стене, и смотрел в небо. Звезд было много, даже городская подсветка не мешала им гореть. Брюнет смотрел на них и думал о том, что где-то там, за этими звездами, есть что-то другое. Может, лучшее. А может, такое же дерьмо, только в других декорациях. Он не знал, сколько просидел так. Минут десять. Или полчаса. Время потеряло смысл. Бровь перестала болеть, или мотоциклист просто перестал это замечать. Холод пробирался сквозь куртку, но идти домой не хотелось. Дома было хуже. Там были стены, которые давили, тишина, которая кричала, и мысли, от которых хотелось выть. Звук шагов заставил Минхо открыть глаза. Это Джисон выходил из бара. Не через парадный вход, а через черный, сбоку, ту самую дверь, которую брюнет заметил еще в первый раз, когда искал, где тот работает. В руках у парня был какой-то сверток, белая ткань, лед, наверное. Или просто тряпка, которую он прихватил, сам не зная зачем. Они встретились взглядами. Хан дернулся, будто его поймали на чем-то постыдном. Сделал шаг назад, к двери, явно собираясь нырнуть обратно. — Стой, — сказал Минхо. Негромко, даже не просьба, скорее констатация. Джи замер. Стоял в полуметре от двери, сжимая в руках этот дурацкий сверток, и смотрел на мотоциклиста так, будто тот был привидением. Или бомбой, которая вот-вот взорвется. — Чего тебе? — голос парня прозвучал грубее, чем он, наверное, хотел. В нем слышалась и злость, и растерянность, и что-то еще, чему Минхо не мог подобрать названия. — Сижу. Дышу. — Тут холодно. Сидел бы в баре. — Выгнали. Джисон скривился. Сделал шаг вперед, потом еще один. Подошел ближе и остановился в паре метров, не решаясь подойти вплотную. — У тебя бровь, — сказал Хан, кивнув в сторону лица Минхо. — Знаю. — Кровь запеклась. Так нельзя. Заражение будет. — Бывало и хуже. Парень сжал челюсть. С минуту они молчали, Джи стоял, переминаясь с ноги на ногу, Минхо сидел, прислонившись к стене, и смотрел на него снизу вверх. — Сядешь? — спросил брюнет, кивнув на траву рядом. — Нет. — Ну как хочешь. Мотоциклист закрыл глаза, давая понять, что не собирается уговаривать. Тишина повисла между ними, тяжелая, неуютная, но не враждебная. Минхо чувствовал, что Джисон все еще здесь. Стоит, мнется, не уходит. И это было странно. Приятно. Непонятно. — Ты зачем ввязался? — голос Хана прозвучал глухо, с надрывом. Минхо открыл глаза. Парень стоял, вцепившись в свой сверток, и смотрел куда-то в сторону. Не на него. На стену, на землю, на что угодно, только не в глаза. — А ты зачем вышел? — спросил Ли в ответ. — Я... — Джи запнулся. — Лед принес. Чтобы ты... чтобы бровь обработать. — Ага, — Минхо кивнул, и в голосе его появилась та самая усмешка, которая, как считал Хан, означала, что ему не верят. — Лед. Конечно. — Не смотри на меня так, — огрызнулся парень. — Я просто... ты из-за меня в драку полез. Это по-любому. Не хочу, чтобы потом проблемы были. Из-за заражения. — Угу. — Чего угукаешь? Я серьезно. — Я тоже серьезно. Джисон начинал злится. Это было заметно по тому, как напряглись его плечи, как сжались кулаки, как дернулся желвак на скуле. Минхо наблюдал за этим с каким-то странным, почти болезненным интересом. Этот парень был как открытая книга, которую никто не хотел читать. Все эмоции на лице. Все страхи в глазах. И Хан думал, что никто не замечает. — Сядь уже, — сказал мотоциклист, кивая на траву. — А то стоишь как памятник. Мне шею ломит на тебя смотреть. Джи колебался. Минхо видел, как парень взвешивает варианты: уйти, остаться, послать его куда подальше. Потом, с каким-то обреченным выдохом, опустился на корточки. Потом сел. Не рядом, а в метрах так в полутора. Достаточно далеко, чтобы не касаться. Достаточно близко, чтобы видеть лицо. — Дай сюда, — сказал Ли, протягивая руку к свертку. — Что? — Лед твой. Дай обработаю. Джисон замер. Его рука, уже протянутая, повисла в воздухе. Парень посмотрел на сверток, потом на Минхо, потом снова на сверток. — Я сам, — сказал Хан. — Дай. — Ты не видишь, куда лезть. Дай сюда. Парень хотел возразить. Минхо видел это по его лицу, по тому, как дернулись губы, как свело брови. Но вместо этого Джи просто протянул сверток. Их пальцы соприкоснулись на секунду. Холодные, дрожащие пальцы Джисона и теплые, спокойные пальцы брюнета. Хан дернулся, будто его ударило током, и отдернул руку. Минхо не стал комментировать. Просто развернул ткань, приложил лед к брови, и поморщился. — Больно? — спросил Джи. В его голосе мелькнуло что-то, чего Минхо не ожидал. Беспокойство? Или просто любопытство? — Нормально, — Минхо прижал лед сильнее, чтобы кровь быстрее остановилась. — Терпимо. — Он сильно ударил? — Да кто ж его знает. Я не помню. В пылу. — Дурак, — выдохнул Хан. Но в голосе не было злости. Была усталость. Было что-то еще, чему Минхо не знал названия. — Зачем ты полез? Он же меня просто... он бы отстал. Я бы сам... — Отстал бы? — Ли усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. Скорее горечь. — Ты видел его глаза? Он бы не отстал. Такие не отстают. Пока не получат свое. — И что? — Джисон сжал кулаки, упер их в колени. — Я привык. — К чему? — К тому, что ко мне лезут. Я умею с этим справляться. — Справляться? — Минхо отнял лед от брови, посмотрел на парня. — Ты умеешь терпеть, Джисон. Это не одно и то же. Парень дернулся, будто его ударили. Вскочил, сделал шаг назад. Его лицо было бледным, глаза горели злостью, страхом, чем-то еще, что брюнет не мог разобрать. — Ты меня не знаешь, — сказал Хан, и голос его сорвался на хрип. — Ты понятия не имеешь, что я умею. И что я не умею. Ты... — Сядь, — перебил Минхо. Спокойно. Без напора. — Не указывай мне. — Я не указываю. Просто сядь. А то упадешь сейчас. Джи замер. Его дыхание было рваным, прерывистым, как будто он только что пробежал марафон. Мотоциклист смотрел на него снизу вверх, не двигаясь, не пытаясь приблизиться. Просто ждал. Да Хан сел. Опустился на траву, уронив голову на согнутые колени. Его плечи вздрагивали,не от плача, просто от напряжения, которое некуда было деть. — Я не знаю, зачем ты это сделал, — сказал парень глухо, не поднимая головы. — Но мне это не нравится. Не делай так больше. Я не просил. — Знаю, — Минхо снова приложил лед к брови. — Не просил. — Тогда зачем? — Не знаю, — честно сказал Ли. — Просто... не мог стоять и смотреть. Как он к тебе лезет. Как ты терпишь. Как сжимаешься весь, будто... — брюнет замолчал, подбирая слова. — Будто ты уже привык. И это... это было неправильно. Джисон поднял голову. Посмотрел на Минхо. Его глаза, брюнет видел уже такие. В его глазах было столько всего, что мотоциклист на секунду забыл, как дышать. Боль. Страх. Злость. И еще что-то хрупкое, незащищенное, то, что Хан, наверное, прятал от всех. — Ты ничего обо мне не знаешь, — повторил парень. Но в голосе уже не было той злости. Была только усталость. — И ты обо мне ничего не знаешь, — ответил Минхо. — И что? Джи замолчал. Отвернулся, уставился куда-то в темноту. Брюнет не торопил. Сидел, прижимал лед к брови, чувствовал, как холод постепенно сменяется тупой, ноющей болью. — Посмотри, — сказал Минхо, кивнув вверх. — Звезды красивые. Хан поднял голову. Небо было чистым — ни облачка, ни единой помехи. Тысячи мелких, холодных огней горели над ними, равнодушные, вечные. Парень смотрел на них, и лицо его постепенно разглаживалось. Напряжение уходило, сменяясь чем-то другим. Тишиной? Покоем? Мотоциклист не знал. Но ему нравилось смотреть на этого парня в этот момент. Нравилось видеть, как он перестает сжиматься, как расправляются плечи, как на лице появляется что-то, похожее на... не улыбку, нет. Но что-то близкое. — Ага, красивые, — сказал Джисон. Голос его звучал ровно, спокойно. Почти нормально. — Да, — Минхо смотрел не на небо. Он смотрел на Хана. На его профиль, острый, почти болезненно-худой. На то, как свет уличного фонаря падает на его лицо, высвечивая темные круги под глазами. На то, как ветер треплет выбившиеся из-под бейсболки пряди. — Очень красивые. Парень почувствовал взгляд. Повернул голову, и встретился глазами с Ли. На секунду, всего на секунду. Смотрел прямо, не отворачиваясь, не прячась. И в этой секунде было что-то, от чего у Минхо перехватило дыхание. А потом Джисон так же быстро отвел глаза. Быстро, резко, будто обжегся. Спрятал лицо, надвинул бейсболку ниже. — Хватит на меня пялиться, — буркнул он. — А я и не пялюсь, — Минхо улыбнулся. — Я смотрю. Это разные вещи. — Одно хуже другого. — Может быть. Хан замолчал. Брюнет тоже молчал. Тишина была другой, не той, напряженной, которая была минуту назад. А такой... спокойной. Как будто можно было просто сидеть рядом и ничего не говорить, и это было нормально. — Ты всегда такой? — спросил Джи. — Какой? — Такой... — парень запнулся, подбирая слова. — Который лезет. Которому все равно, что о нем думают. — Нет, — Минхо отнял лед от брови, посмотрел на него. Кровь остановилась, только темная полоса запеклась на коже. — Только когда вижу что-то, что мне... важно. — Важно? — Хан усмехнулся, но в усмешке не было злости. Скорее удивление. — С чего бы я тебе был важен? — А с чего бы нет? — Потому что ты меня не знаешь. Потому что я тебе никто. Потому что... — Потому что ты первый, кто посмотрел на меня и не отвел глаза, — сказал Минхо. Просто. Без пафоса. — Потому что ты ударил меня, а потом испугался. Потому что ты работаешь в этом баре, хотя ненавидишь эту работу. Потому что ты... — мотоциклист замолчал, посмотрел на свои руки. — Потому что ты есть. И мне этого достаточно. Джисон молчал. Долго. Так долго, что Минхо уже подумал, тот сейчас встанет и уйдет. Но парень не ушел. Сидел, смотрел куда-то в темноту, и в его лице было что-то, чего брюнет не видел раньше. Не злость, не страх. Что-то другое. Что-то, что он боялся даже назвать. — Ты странный, — сказал наконец Хан. — Знаю. — И надоедливый. — Бывает. — И я тебя не звал. — Знаю. Джи сжал губы. Посмотрел на Минхо, быстро-быстро, искоса, будто проверяя, не издевается ли тот. Но мотоциклист не издевался. Сидел, смотрел на звезды, и на его лице не было ни наглости, ни насмешки. Только усталость. И что-то еще, чему парень не знал названия. — Спасибо, — выдохнул Хан. Слово далось с трудом, застряло в горле, но он выдавил его. — За что? — Минхо чуть повернул голову в его сторону. — За то, что вступился, — Джисон сжал кулаки. — Хотя я не просил. — Я знаю, что ты не просил, — Ли снова улыбнулся. — Ты вообще никогда ничего не просишь. Это видно. — И что? — И то, что иногда можно просить, — сказал Минхо просто. — Иногда можно не терпеть. Иногда можно... не быть одному. Хан дернулся, будто от удара. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Парень просто сидел, сжавшись, и смотрел куда-то в сторону, и его лицо было бледным, а губы дрожали. — Мне пора, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, сдавленно. — Иди, — Минхо кивнул. Не стал удерживать. Джисон встал. Отряхнул штаны, поправил бейсболку. Сделал шаг в сторону двери, потом остановился. — Лед, — сказал он, обернувшись. — Твой лед. Забери. — Оставь себе, — брюнет пожал плечами. — Пригодится. — Для чего? — Ну, вдруг еще кому-нибудь вмажешь. Будешь лед прикладывать. Хан скривился. Хотел, наверное, огрызнуться, но передумал. Просто сунул сверток в карман. — Спокойной ночи, — бросил Джи и двинулся к двери. — Спокойной ночи, Хани, — сказал Минхо ему вслед. Парень замер у двери. Не обернулся. Стоял спиной, и мотоциклист видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Меня никто так не называл, — сказал Джисон глухо. — Хан. Все зовут Джисоном. Или Джи. — А ты как хочешь? — спросил Минхо. Джи молчал. Секунду. Две. Потом дернул плечом, толкнул дверь. — Без разницы, — бросил он через плечо и скрылся в темноте. Дверь захлопнулась. Минхо остался один. Сидел на холодной земле, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри, в груди, разгорается что-то теплое. Не то, что он чувствовал раньше — не боль, не пустоту. Что-то другое. Что-то, что брюнет не умел называть, но что заставляло его улыбаться. Мотоциклист поднял голову. Звезды все так же горели над ним, такие холодные, равнодушные, красивые. Но он смотрел не на них. Он смотрел на дверь, за которой только что исчез этот странный, злой, испуганный парень в черной бейсболке. — Джисон, — повторил Минхо вслух, пробуя имя на вкус. — Хани. Ли посидел еще немного, потом поднялся. Бровь больше не болела, только ныла глухо, напоминая о том, что случилось. Брюнет сунул руки в карманы и пошел к мотоциклу. В голове было пусто и спокойно. Не было ни мыслей о Хенджине, ни тяжести от дома, ни той пустоты, которая наваливалась по ночам. Было только одно — воспоминание о том, как Джисон смотрел на звезды. И о том, как он сам смотрел на Хана. «Очень красивые», — сказал он тогда. И это была правда. Самая настоящая. Минхо сел на мотоцикл, завел двигатель. Мотор заурчал, выплевывая в ночную тишину низкий, тяжелый звук. Мотоциклист натянул шлем, поправил зеркала. И перед тем как нажать на газ, бросил последний взгляд на дверь бара. Там было темно. Джисон не вышел. Ли улыбнулся сам себе, нажал на газ и влился в ночной поток машин, оставляя позади этот бар, эту драку, эту странную, неправильную, но такую нужную встречу. Впереди был дом. Была тишина. Были мысли, которые, он знал, вернутся. Но сейчас, в эту минуту, было только тепло в груди и странное, давно забытое чувство, похожее на надежду.

***

Белый порш замер в тени высоких ворот особняка, как провинившаяся собака. Двигатель, еще секунду назад ревущий яростью на пустынных ночных улицах, заглох. И тут же на Хенджина обрушилась тишина. Та самая, гробовая тишина дома, которую не могли заглушить ни рев мотора, ни бит из колонок. Хван сидел, сжав руль до хруста в костяшках, и смотрел сквозь лобовое стекло на освещенное крыльцо. Каждая клетка его тела вопила против того, чтобы выйти. Войти туда. Снова. Внутри все было сжато в один тугой, болезненный узел, это была смесь остаточного адреналина от бала, едкой злости и… какого-то странного, щемящего чувства, которое оставил после себя тот самый блондин. «Белоснежка.» — Уголок его губ дрогнул в тени. Маска цинизма сползала, оставалась лишь усталость. Этот дурацкий танец… Зачем брюнет это сделал? Чтобы позлить Адель? Да, конечно. Чтобы доказать что-то отцу Феликса, который смотрел на него с тем же оценивающим взглядом, что и его собственный? Возможно. Но была и другая причина, более простая и потому отвратительная. Хенджину стало интересно. Феликс в смокинге был как призрак из другого измерения. Тот же испуг в огромных карих глазах, что и в университетском туалете, но прикрытый ледяным слоем светских манер. Та же внутренняя дрожь, которую Хван чувствовал сквозь ткань, ведя его в вальсе. Но и вызов. Когда он поднял руку блондина к своим губам, то почувствовал не сопротивление, а… настороженность. Как будто тот не просто терпел унижение, а анализировал его. — Что ты задумал, Феликс? — прошептал Хенджин в темноте салона. Голос звучал хрипло. Брюнет потянулся за сигаретой, но пачка была пуста. Раздавленная. Как и все сегодня. Дверь дома открылась, и в прямоугольнике света возникла фигура. Не слуги. Отец. Хван Дэсон стоял, заложив руки за спину, в домашней шелковой рубашке, и смотрел прямо на машину. Ждал. В его позе не было ни гнева, ни нетерпения. Была лишь непоколебимая уверенность в том, что сын рано или поздно подчинится и войдет. Хенджин резко выдохнул. Игра в неповиновение была закончена. На сегодня. Он вышел из машины, и холодный ночной воздух обжег легкие. Шаги по гравиевой дорожке громко хрустели, нарушая ночную тишину, словно Хван намеренно хотел быть как можно громче, навязчивее. — Поздно, — голос отца был ровным, без упрека. Констатация факта. Он пропустил сына вперед. — Знаю, — буркнул Хенджин, проходя мимо, стараясь не вдыхать знакомый запах подавленных эмоций. — Я слышал, ты развлекался на балу у Ли, — продолжил Дэсон, следуя за ним в кабинет. Не в гостиную. Никогда не в гостиную. Только кабинет, это место для разборов полетов. Хван замер посреди комнаты, залитой мягким светом настольной лампы. Он не стал садиться в кожаное кресло, предложенное отцом. Остался стоять, засунув руки в карманы, хотя внутри все сжималось от давней, животной трусости. — А что, уже докладывают? — спросил Хенджин с небрежностью. — Твои шпионы работают без выходных. — Мне доложили, что ты публично вальсировал с Ли Феликсом, — отец проигнорировал колкость, сел за массивный стол и сложил руки. Его лицо, усеянное морщинами, но не утратившее жестокой силы, было непроницаемо. — Сын моего давнего… партнера. Интересный выбор для демонстрации своего бунта. — Это не демонстрация. Это просто танец, — сквозь зубы процедил брюнет, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он ненавидел этот тон. Этот взгляд, который видел в каждом его поступке лишь политический жест, ошибку в расчетах. — В нашем мире, Джинни, не бывает просто танца, — отец медленно покачал головой. — Все — сообщение. Все — ход. Ты что хотел сказать? Что у тебя теперь новый… проект? Слово «проект», сказанное с легким оттенком брезгливости, вонзилось в Хенджина, как нож. Так он говорил о его музыке. О его друзьях. О всем, что не укладывалось в узкие рамки наследника. — Может, мне он просто понравился? — выпалил Хван, и сам ужаснулся своей же глупости. Но остановиться не мог. Хотелось раскачать эту ледяную гладь, бросить в нее камень, пусть даже это был камень его собственного унижения. Отец на секунду замер. Потом его губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — Ли Феликс, — произнес Дэсон, будто пробуя имя на вкус. — Сбежал из дома. Играет в артиста. Дружит со всяким… сбродом. — Он сделал микроскопическую паузу, давая сыну представить, что он знает о Джисоне, о квартире. — Несерьезно, Джинни. Красивая игрушка для короткого развлечения. Но не более. Не трать на него время. У тебя есть обязанности. Завтра в пять встреча с японскими инвесторами. Ты будешь присутствовать. Это был даже не приказ. Это был приговор. Оглашение расписания. Его жизнь, расписанная по минутам. Танец с Феликсом был для отца лишь досадным, ребяческим эпизодом, который надо пресечь, перенаправив внимание на важное. Ярость, которую Хенджин давил в себе весь вечер, закипела с новой силой. Она поднялась комом в горле, горячая и удушающая. Все тот же мальчишка, трясущийся от бессильного гнева перед своим всесильным тюремщиком. — А если я не приду? — голос брюнета сорвался на хрип. — Придешь, — отец спокойно отвёл взгляд к бумагам на столе. Разговор был окончен. Угроза висела в воздухе неназванной, но от этого лишь более весомой — снова отберут всё. Свободу передвижения. Машины. Доступ к деньгам. Оставят в этих стенах под присмотром, как несмышленыша. Пройденный урок. Хенджин резко развернулся и вышел, не закрывая дверь. Его шаги гулко отдавались в пустом холле. Брюнет взбежал по лестнице, ворвался в свою комнату и с силой захлопнул дверь, надеясь, что звук разобьёт хоть что-то в этом проклятом доме. Комната была стерильной. Чистой. Пустой. Теперь пустой. Снова был лишь дизайнерский интерьер, подобранный матерью. Ни одной лишней вещи. Ни одного плаката. Ни одного намёка на то, что здесь живёт человек, а не манекен для примерки костюмов. Пару дней назад, комната выглядела совсем иначе. Хван подошёл к гардеробу, к потайной нише за полкой с бельём. Пусто. Гитара, купленная втайне и разбитая отцом, была утилизирована. Как мусор. От неё не осталось даже щепок. Хотелось её видеть там. Очень хотелось. Он рухнул на кровать, закрыв лицо руками. В ушах снова зазвучала музыка. Не та, что играла на балу, а та, что рождалась у него в голове. Сложные, яростные, живые аккорды. Музыка, которая была единственным, что принадлежало только ему. И которую у него отбирали снова и снова. И тогда, сквозь этот внутренний рёв, всплыло лицо Феликса. Не на балу, а в баре. В тот самый первый раз. Тот взгляд — не восхищения, а… узнавания. Как будто тот тоже слышал музыку под каменной маской мира. Потом и страх в туалете и вызов, прикрытый светскими манерами. «Несерьёзно. Игрушка.» Слова отца жгли. Но в них была и горькая правда. Феликс был игрушкой в этой большой игре. Красивой, хрупкой, забавной. И Хенджин взял его в руки, чтобы почувствовать власть. Чтобы доказать себе, что он ещё может что-то контролировать. Убрав руки с лица, брюнет уставился в безупречный белый потолок. Усталость сменилась странной сосредоточенностью. Отец видел в Феликсе помеху. Значит, в этом что-то есть. Если что-то злит или настораживает Дэсона — это уже стоит внимания. Хван встал, подошёл к окну. Внизу, в темноте сада, тускло светился фонтан. Всё здесь было под контролем. Выверено. Предсказуемо. Феликс со своим побегом, своей мечтой о сцене, своей взрывной дружбой с тем чумазым парнем, был дикостью. Диковинкой. А хаос… хаос был единственным, чего Хенджин не мог контролировать, но от чего приходил в себя. Как от скорости на мотоцикле. Как от первой, хриплой ноты на разбитой гитаре. Он не хотел проекта. Он хотел… отвлечения. Живого, опасного, способного укусить. Игрушки, которая заставит забыть о завтрашней встрече с инвесторами. Которая будет только его. Уголки его губ снова поползли вверх, но в этой улыбке не было тепла. Была азартная, решимость. «Ладно, Белоснежка, — мысленно обратился Хван к тому, кто променял особняк на какую-то собачью конуру. — Ты хочешь играть? Хочешь быть интересным? Посмотрим, как долго продержится твой лоск, когда я начну рвать его в клочья. Не для отца. Не для Аделин. Для себя. Чтобы просто чувствовать хоть что-то.»