Катарсис

***

🎶The Fall ( The Weeknd )

— Ты не понимаешь!! Для меня это важно, а я стою тут уже полчаса! Где тебя носит?! Голос Феликса, срывающийся на визгливую истерику, резал утренний воздух на парковке университета. Он топтался на одном месте, сжимая телефон с невероятной силой. На экране — пятнадцатый по счёту вызов Крису. Каждый предыдущий заканчивался одним и тем же: «Уже подъезжаю, солнце, пробка на Лейк-Шор». Ложь. Сладкая ложь заботы, которая сейчас душила его вернее любой петли. Все его уныние смешивалось с яростью, образуя гремучую смесь в его крови. Новый кастинг. Не главная роль, нет. Маленькая, крошечная роль в независимом проекте, о котором никто, возможно, и не узнает. Но для Феликса это была не роль. Это был единственный шанс зацепиться за край пропасти, в которую он медленно сползал. И он опаздывал на этот кастинг. Снова. — Эй, Феликс! Голос прозвучал сзади, негромкий, но чёткий. Феликс вздрогнул и медленно,через силу обернулся. И все внутри у него на мгновение провалилось в ледяную пустоту. Сука Хенджин. Он везде. Он шел через парковку неспешной, размашистой походкой, которая казалась здесь чужеродной. Он не вписывался в пейзаж из потрепанных студенческих машин и суетливых фигур. Он был как чёрная пантера, случайно забредшая на птичий двор. В уголке губ играла та самая, знакомая до зубной боли полуулыбка — не добрая, не злая. Снисходительная. «Ну только не сейчас, — мысленно застонал Феликс. — О, Боже, ну пожалуйста, не сейчас». Феликс почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не страх. Предвкушение? Паника? Он машинально скривил губы, изобразив гримасу, в которой было и раздражение, и растерянность, и капля того самого влюблённого обожания, которое он решил играть. Получилось неестественно и жалко. Вообще отвратительно одним словом. Видеть надо было эту рожу. — Кого-то ждёшь? — спросил Хенджин,что остановился в двух шагах, слегка склонив голову набок, и его взгляд на мгновение скользнул за спину Феликса, будто ища невидимого собеседника. Потом вернулся к нему. Феликс почувствовал, как по щекам разливается предательский жар. Он заставил мышцы лица расслабиться, потом выстроить на них что-то, отдаленно напоминающее смущенную улыбку. Роль. Сейчас нужна роль. «Влюбленного, сбитого с толку фанатика». — А… я? — его голос прозвучал выше, чем он хотел. Он попытался оглядеться, изображая наивность. — Ты… ко мне? — К тебе. — Хенджин приподнял бровь, — ещё кого-то тут видишь? — закатил глаза, — не суть. Какие у тебя планы? Вопрос повис в воздухе, простой и в то же время невероятно наглый. Феликс застыл, его мозг лихорадочно пытался обработать информацию. «Какие планы?» Его планы? Феликс на секунду реально завис. Его мозг, ещё секунду назад метавшийся между кастингом и Чаном, выдал ошибку. Какие у него планы? Кто он такой вообще, чтобы спрашивать? Четыре дня знакомы, и в один из этих дней он оттрахал Феликса взглядом, а в другой — унизил в туалете. А теперь решил спросить какие планы? Да катись ты к черту, Хван Хенджин. — Я… на кастинг опаздываю, — выдавил он наконец, и это прозвучало как жалкое оправдание перед учителем. — Такси ждёшь? — Нет. — А чего тогда стоишь, раз опаздываешь? Хенджин видел противоречие и тыкал в него пальцем, наблюдая за реакцией. Феликс почувствовал, как к щекам снова прилила кровь. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел свою неуклюжесть. Он стоял, потому что его бросили. Потому что его надежный Чан оказался ненадежным. И этот урод Хенджин видел это с первого взгляда. — Я… — он начал и запнулся, глядя в эти тёмные, непроницаемые глаза. — Подвести? — брюнет произнес фразу, которая перевернула все с ног на голову. Спокойно, просто, как будто предлагал стакан воды. Феликс смотрел на Хенджина притупив взгляд. Он правда не понимал, что вообще происходит. А точнее, какого хуя он — Хенджин, сначала интересуется какие у него планы. Теперь вообще предлагает подвести. Причем он сам, сам тогда в туалете показал, что лезть к нему не надо. А теперь сам лезет. Нет, это было именно то, чего хотел Феликс, когда затевал этот безумный план, но теперь, когда это случилось, стало жутко. «Какой же позор», — пронеслось в голове, но уже без внутреннего крика. Феликс проигрывал этот раунд с разгромным счетом. И единственный способ не побежать в панику — принять правила игры. — Извини? А, да… Да, конечно. Подвези. Если не сложно. — Он заставил уголки своих губ дрогнуть в нервную, благодарную улыбку. Но последняя фраза все равно вылетела почти шепотом. — Поехали, — коротко бросил Хенджин и, не дожидаясь, развернулся и пошел к дальнему ряду парковки, где стояло его авто. Феликс поплелся за ним, как пес на поводке, набирая на ходу сообщение Чану: «Не приезжай. Уже еду». Палец дрожал. Он ненавидел себя в эту секунду больше, чем когда-либо. Машина Хенджина была не тем ослепительно-белым Porsche, что он видел раньше. Это был низкий, агрессивного вида Audi R8 цвета мокрого асфальта. Хенджин щелкнул брелком, двери с тихим шипом приподнялись вверх. Феликс, чувствуя себя нелепо, пролез в кокон из черной кожи. Запах внутри был стерильным — кожа, слабый аромат парфюма. Двигатель завёлся с низким, мощным урчанием, будто пробудился зверь. Хенджин вырулил на улицу. — Адрес? — спросил он, не глядя на Феликса. Феликс продиктовал. В салоне повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенным рокотом мотора. Феликс смотрел в боковое окно, но не видел улиц. Он видел отражение своего растерянного лица в тонированном стекле. Почему? Зачем он это сделал? Из жалости? Скуки? Чтобы ещё раз продемонстрировать власть? Нахуя он вообще с ним заговорил? Ему что то нужно? — Вопросы бегали в голове один за другим,а ответа так и не было. Это он должен заводить Хвана в заблуждение, а не тот его. — Что за кастинг? — Хенджин нарушил молчание. Его голос в замкнутом пространстве звучал ещё более бархатно и низко. — А… так, на роль, — пробормотал Феликс, менее увереннно, руки жалко полезли теребить край куртки. — Снимался уже где-нибудь? — тон был обыденным, как будто они обсуждали погоду. — Нет… — и в этот момент Феликса накрыла волна такого стыда, что он чуть не скривился. «Нет». Ничего. Он боролся с отцом, сбежал из дома, променял будущее главы отцовской фирмы на… на это «нет». И он говорил это Хенджину, который, вероятно, все в жизни получал просто по праву рождения. Чья жизнь была глянцевой обложкой, под которой, как теперь знал Феликс, скрывался тот же гнилой компост, но это не имело значения. Внешне — у Хенджина было все. А у него — «нет». Он почувствовал, как оценочный взгляд Хенджина на секунду скользнул по нему, но быстро вернулся к трассе . Феликс отвернулся к окну, чтобы не видеть этого. За стеклом проплывали серые дома, мокрые деревья, люди в куртках, которые куда-то спешили. У них были нормальные жизни. Они не сидели в машине с человеком, который унижает, а теперь вёз его на кастинг, будто ничего не случилось. — А чего тогда? — Хенджин хмыкнул, не глядя на него. — Мечтаешь? Или просто время убиваешь, пока папочка не позовёт в свой кабинет? Феликс сжал зубы. Ему хотелось ответить, но он промолчал. Не сейчас. Не в этой машине. Он уже сделал шаг назад, когда согласился ехать. Ещё один — и Хенджин сожрёт его заживо. — Молчишь? — Хенджин усмехнулся. — А в туалете ты был поживее. Тогда хоть голос подавал. Это была последняя капля. Не потому что слова были обидными. А потому что Хенджин говорил так, будто Феликс был вещью. Которую можно взять, выкинуть, потом снова подобрать для развлечения. Он уже был готов отвечать, но Хенджин заговорил быстрее. — Приехали, — он затормозил у невзрачного здания. Именно здесь Феликс собирался снова потерпеть поражение, и вывалился из машины, как ошпаренный. — Спасибо! — крикнул он уже на бегу, не оборачиваясь, и ринулся к двери. Феликс влетел в здание, взлетел по лестнице, ворвался в указанную дверь. Не опоздал. Ровно в срок. В небольшой комнате с голыми стенами сидели три человека. Все те же усталые лица. — Ли Феликс? — спросила женщина. — Да. Здравствуйте. — Начинайте. Феликс сделал шаг вперед, в зону, отмеченную на полу скотчем. Вдох. Он закрыл глаза на долю секунды, отсекая все — и эмоции от поездки с Хенджином, и ярость на Чана, и собственный стыд. Остался только монолог. Текст о потерянном ребёнке, о пустоте, о поиске. Он проживал его. Каждое слово выходило из горла с хрипотцой настоящей боли. Он не играл отчаяние, он помнил его. Мать. Адель. Отца. Всех, кто считал его пустым местом. Его голос дрожал, руки непроизвольно сжимались в кулаки, в глазах стояли не сыгранные, а самые настоящие слёзы. Он отдавался роли, как Хенджин отдавался гитаре в баре — с той же яростной, разрушительной самоотдачей. Вот он дошел до кульминации. До тихого, надтреснутого шепота. В комнате повисла тишина. На лице режиссёра мелькнуло что-то похожее на интерес. Феликс почувствовал прилив дикой, безумной надежды. Сейчас. Сейчас скажут… — Хорошо. До свидания. Мы вам позвоним, — голос кастинг-директора разрубил этот миг, как тупой нож. — Я по-другому ещё могу…! — сорвалось у Феликса, отчаянный, детский лепет. Он увидел, как трое обменялись усталыми взглядами. Интерес потух, а он снова стал неудобным, навязчивым просителем. — А… Да. До свидания. Он выскочил из комнаты, не помня, как оказался на улице. Феликс стоял, глядя на грязный асфальт, и чувствовал, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. Пустота. Та самая, о которой он только что так проникновенно говорил. Она накрыла его с головой. Ради чего он все это делает? Ради того, чтобы слышать это снова и снова? Ради того, чтобы быть клоуном, который выворачивает душу перед людьми, у которых на лбу написано «нам все равно»? Он боролся с отцом, с уставом, с самим собой — и все для этого? Чтобы стоять тут, на пустыре, и чувствовать, как его мечта тихо сдохла, даже не вздохнув? — Какого хуя. — его взгляд упал на черное пятно в дальнем конце улицы. Машина. Она стояла там, где он из нее вышел, как последнее доказательство того, что сегодняшний день был сплошным абсурдом. Хенджин ждал. Это осознание всколыхнуло в нем не благодарность, а новую, свежую волну бешенства. На кого? На себя? На Чана? На эту женщину? На всю эту проклятую жизнь? Неважно. Ему нужен был адресат. И этим адресатом стал тот, кто был ближе всего. Хенджин сам творит, ересь что. А ему что? Стоять? Нет, конечно можно строить дальше плаксивого идиота. Но Феликс же не такой, у него есть сила духа, смелость и гордость. Все это он делает, лишь дабы не быть отвергнутым. Феликс быстрыми, резкими шагами дошел до машины, рывком открыл дверь и плюхнулся на сиденье. Хенджин сидел, откинувшись на спинку кресла, склонив голову к рулю, будто дремал. Но Феликс чувствовал — он ждал. Ждал его реакции. — Ну чего? — наконец раздался его голос. Спокойный, без единой нотки любопытства. — Иду я нахуй, блять. Снова, — выдохнул Феликс, и в его голосе не было ни театральности, ни попытки произвести впечатление. Была плоская, выжженная правда. Хенджин не шевельнулся. Прошла секунда. Две. И вдруг он рассмеялся. Не тихо, не усмехнулся. Это был короткий, резкий, почти животный хохот, который вырвался из его груди и оглушительно прозвучал в тишине салона. Он даже потер ладонью глаза, будто вытирая слезу, которой там не было. Феликс остолбенел. Он не понял,что смешного? Хенджин перестал смеяться так же внезапно, как начал. Его лицо снова стало каменным, только в уголках губ играла дьявольская усмешка. — Я просто думал, что ты дохуя артист, — произнёс он, растягивая слова. — С руками и ногами тебя отбирают. Ну, знаешь, звездная болезнь с пеленок. А ты… Он повернул голову, и его глаза наконец встретились со взглядом Феликса. В них больше не было смеха. А теперь была лишь холодная жестокость. Его слова впились в Феликса, как лезвия. Они попали точно в цель, в самое больное место его тщеславия и его страха — что он всего лишь мажорный щенок, играющий в искусство. И сказал это не отец, не кастинг-директор. Сказал он. Тот, чье мнение, блять, почему-то начало что-то значить. — М. Ну и правильно, что по себе не судишь, — бросил он, пытаясь ударить хотя бы словом. — Ого, — Хенджин приподнял бровь. Выдержал театральную паузу. — Ну ты и сравниваешь… Говно с палкой. Феликс почувствовал, как его собственная маска «влюбленного» рассыпается в прах. — То есть ты хочешь сказать, что моя мечта стать актером — говнище, а твоя — бренчать по струнам — нет? — голос Феликса набирал силу, поднимаясь вместе с волной горячей, праведной ярости. Это была не его роль. Это был он, настоящий, униженный и оскорблённый. Хенджин медленно повернулся к нему всем корпусом. Что аж в салоне стало тесно. — Именно так, — кивнул он с уверенностью. — Музыка — это живое. Это дыхание. Ты либо чувствуешь его, либо нет. А твое… — он жестом, полным презрения, махнул в сторону здания, где только что провалился кастинг, — …это просто примерка чужих масок. Игра в понарошку. Ты даже себя самого сыграть не можешь, куда уж там кого-то другого. Каждое слово било наотмашь. Феликс видел перед собой не Хенджина, а сборище всех, кто когда-либо смотрел на него свысока. Отца. Кастинг-директоров. Адель. Чана с его жалостью. И этот… этот выкормыш в золотой клетке осмелился сравнивать их боль? Их стремление? — Да катись ты хуем, уродец! — закричал Феликс, и его голос сорвался на визг. Он не контролировал себя. Он был чистым воплем боли. — Я хотя бы что-то делаю, чтобы добиться цели! А ты блять?! Ты блять что! На шее папочкиной сидишь! Папочка тебе машинку, папочка тебе карманные деньги, папочка тебе жизнь разжевывает! А ты только и можешь, что ныть и гитары ломать! Или это он их ломает, а ты просто скулящая сучка?! — голос срывался. — Деньги не пахнут, да?! Ими можно прикрыть свою ебаную гниль?! Весь шум улицы, весь гул города словно выключили. Все чувства блондина смешались воедино, Хенджин сам виноват, что после его снова неудавшегося кастинга, начал говорить с ним о таком. Задыхаясь, Феликс видел только одно — как медленно Хенджин повернул к нему голову. На его лице не было ярости. Не было даже презрения. Лишь темные глаза сузились до щелочек, отражая искаженное гримасой лицо Феликса. — Заткнись, — прозвучало тихо, приказ. Фундаментальный и не терпящий возражений. Но Феликса уже понесло. Эмоции, обида, ярость — все смешалось в один клокочущий поток. — Что, правда не нравится?! Боишься ее услышать, мажорная… Он не успел договорить. Рука Хенджина взметнулась с нечеловеческой скоростью. Она впилась в шею Феликса. Он ахнул, но звук не вышел — лишь хриплый выдох. Сила, с которой его откинули назад, была чудовищной. Затылок с глухим стуком ударился о стекло. И весь мир теперь сузился до этого захвата, до жгучей боли в шее и до лица Хенджина, наклонившегося к нему вплотную. Теперь Феликс видел все. Каждую пору на его коже. Каждую черную ресницу. Глаза, в которых бушевала не просто злость, а что-то первобытное — ярость того, чью территорию посмели топтать. Хенджин не давил на горло. Он держал. Его пальцы впивались в мышцы шеи, в яремную впадину, демонстрируя абсолютный, физический контроль. Феликс не мог пошевелиться. Любое движение — и хватка могла бы стать смертельной. Он замер, а глаза расширились от ужаса и ошеломления. — Я сказал, — прошипел Хенджин, и его голос был низким, будто исходил из самой глубины грудной клетки. Он пригвоздил Феликса к сиденью, не только рукой, а всем своим телом, всей своей волей. Феликс не мог дышать. Он был парализован — даже не силой, а шоком от этой внезапной, абсолютной власти. — Ты щас очень громко говоришь, Белоснежка. И очень много. О вещах, в которых нихуя не смыслишь. — Он надавил сильнее. Боль пронзила шею, отдалась звоном в ушах. В глазах у Феликса поплыли темные пятна. — Видишь? — Хенджин наклонился еще ближе, почти касаясь лбом его лба. — Вот так. Без папочкиных денег. Без папочкиных связей. Только я. И ты. И моя рука на твоей гребанной шее. И ты — ничто. Пустое место, которое я могу заставить заткнуться одной левой. Это та «правда», которую ты так хотел услышать? Он отпустил хватку так же резко, как и сжал. Феликс рухнул на сиденье, захлебываясь воздухом. Горло горело, в висках стучало. Он беспомощно кашлял, пытаясь отдышаться, чувствуя, как по коже, где были пальцы Хенджина, разливается жар и стыд. Хенджин откинулся на свое сиденье, вытер ладонь о джинсы, будто прикоснулся к чему-то грязному. Дыхание выровнялось. Лицо снова стало каменным, но в глазах еще тлели угольки. — Теперь можешь идти, — сказал он ровно, глядя прямо перед собой в лобовое стекло. — И в следующий раз, прежде чем орать про чужих отцов… подумай, сможешь ли выдержать взгляд своего собственного в зеркале. Или, если я не ошибаюсь, ты тоже от него сбежал, как трус? Это был удар точнее любого физического. Он попал прямо в незажившую рану. Феликс почувствовал, как кровь отливает от лица. Он больше не мог здесь находиться. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным его унижением и… чем-то ещё. Чем-то опасным и щекочущим нервы. Он, не глядя на Хенджина, потянулся к ручке, толкнул дверь и вывалился на тротуар. Ноги едва держали. Он захлопнул дверь, не оглядываясь. За спиной раздался ровный, мощный рёв мотора. Машина плавно тронулась с места и растворилась в потоке машин. Феликс не оглядываясь, зашагал прочь, растирая шею. Под пальцами прощупывалось болезненное, горячее пятно — отпечаток. Он проиграл. Его план лежал в руинах. Он показал свои карты и получил в ответ не ответный удар, а демонстрацию силы. Хенджин не стал его бить. Он его приструнил. Как непослушного щенка. И в этом было унижение в тысячу раз более глубокое. Но в самой глубине, под слоем страха, стыда и ярости, шевельнулось что-то твёрдое и холодное. Решимость. Искаженное, грязное, но решимость. «Хорошо,» — подумал Феликс, глядя вслед исчезнувшей машине. — «Ты сильнее. Ты контролируешь. Ты можешь заставить замолчать. Но ты тоже ошибся» Потому что теперь Феликс знал наверняка. Под маской цинизма и вседозволенности скрывалась точно такая же рана. Такая же ярость. Такое же бессилие перед другим, более сильным — отцом. Хенджин был не монстром. Он был таким же пленником. И у пленников есть слабые места. Он достал телефон. Экран был пуст. Ни Чана, ни надежды. Только он сам. Феликс сунул руки в карманы и пошел прочь, ощущая на шее жгучую метку, которую оставили чужие пальцы.

***

Шарф? — Взял. Перчатки? — Тоже. Джисон хлопнул себя по карманам, проверяя в сотый раз, ничего ли не забыл. Ключи, телефон, наушники, — всё при нём. Он стоял на пороге крошечной прихожей, застегивая куртку, и краем глаза видел своё отражение в мутном зеркале. Осунувшееся лицо, тени под глазами, вечная чёрная бейсболка. Ничего нового. Сегодня он собирался найти ещё одну подработку. Потому что денег с бара и круглосуточного не хватало. Аренда, еда, эта дурацкая привычка покупать самую дешевую наркоту, от которой уже тошно, но на нормальную всё равно не наскребсти. А вечно жить за счёт Феликса... как-то некомпетентно. Парень и так сделал для него больше, чем кто-либо. Слишком много, если честно. Джисон до сих пор не понимал, зачем тот тогда подобрал его, сломанного, полуживого, на том гребаном перекрёстке. Не понимал — но помнил. Каждый день помнил. Он замер на секунду, глядя в пустоту коридора. Четыре года назад. Целая жизнь назад. Тогда даже сил не было на простой приём пищи, ложка казалась неподъёмной, а каждое движение отдавалось болью в ещё не до конца заживших ранах. А Феликс, этот сумасшедший белобрысый мажор, который сбежал из дома в никуда, просто сидел рядом и заставлял его есть. Угрожал, ругался, умолял — но не давал сдохнуть. «Хочешь жить — умей вертеться», — сказал он тогда. И эта фраза въелась в память, как татуировка под кожей. «Придурок» — Джисон фыркнул, отгоняя воспоминания. Он нащупал на полке чужой флакон. Духи. Дорогие, пафосные, пахнущие чем-то цитрусовым и слишком сладким. Джисон брызнул на шею — раз, другой. И тут же скривился. Ну и гадость. Как вообще этим Феликс пользуется? Вкус у друга был отличный — в одежде, в музыке, в выборе фильмов. Но парфюм он выбирал, будто нанимал для этого слепого консультанта. Ладно. Приходится переступать через себя. Он вышел на улицу, и холодный утренний воздух ударил в лицо, смывая остатки сна. Пахло мокрым асфальтом, выхлопными газами и приближающейся зимой. Джисон натянул шарф повыше, спрятал нос в вязаную ткань и зашагал к остановке. День тянулся медленно,скучно,будто не закончится. Сначала собеседование в маленьком кафе недалеко от дома, душном, прокуренном, с липкими столиками и уставшей официанткой, которая окинула его взглядом с ног до головы и спросила: «Справляться-то будешь?». Джисон кивнул. Справлялся и не с таким. Потом — две чашки бесплатного кофе, попробовать, чтобы знать меню, и час объяснений, как работает касса. Хозяин кафе, грузный мужик лет пятидесяти, говорил монотонно, и слова слипались в кашу. Джисон кивал, запоминал и думал о том, что теперь его свободного времени не останется совсем. Но это было нормально. Когда нет свободного времени, и времени нету думать. К пяти вечера он вывалился на улицу, уставший, как после марафона. В кармане лежал договор и новенький график смен. Вечером — в бар. Завтра — сюда. Послезавтра — снова в бар. И так по кругу. Джисон шёл к остановке, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. Серый асфальт, лужи, отражения фонарей. Город жил своей жизнью — шумной, равнодушной, чужой. А он просто плыл по течению, цепляясь за мелкие якоря: работу, учёбу, Феликса. Единственное, что у него было. Интересно, как бы всё сложилось, если бы Феликс тогда не помог ему? Мысль пришла неожиданно, царапнула изнутри. Джисон сжал челюсти. Не надо. Не думать. Не вспоминать. Но память — сука. Она не спрашивает разрешения. Тот перекрёсток. Ночь. Дождь. Он сидит на бордюре, обхватив себя руками, и не может подняться. Тело болит так, что кажется — внутри ничего целого не осталось. А вокруг — ни души. Только фары проезжающих машин, равнодушно скользящие по его фигуре. А потом — резкий визг тормозов. И голос: «Эй! Ты живой вообще?». Феликс. С дурацкими белыми волосами, в дорогой куртке, которая через минуту будет накинута на его плечи. С глазами, в которых плещется такой искренний, такой неподдельный ужас, будто это не Джисон умирает, а он сам. — Ты чего тут сидишь? Вставай! — Не могу. — Блять, почему не можешь? Что случилось? Кто это сделал?! — Отвали. Просто... отвали. — Нет. Не отвалю. Вставай, я сказал. Джисон зажмурился, прогоняя картинку. Хватит. Прошло. Всё прошло. Он жив. Он работает. У него есть крыша над головой и друг, который не бросил. Он жив. Но внутри, где-то очень глубоко, всё ещё сидел тот мальчишка, который ждал на восемнадцатилетие. Который просидел весь день, глядя на дверь. Который поверил, что в этот раз всё будет иначе. И которого нашли полуживым. — Автобус мой, — выдохнул Джисон, увидев знакомые огни. Он вбежал в салон, приложил карточку к терминалу, плюхнулся на свободное сиденье у окна. Голова гудела, глаза слипались. Впереди была ночь в баре, а потом, короткий, тревожный сон до утра. Автобус тронулся, качнувшись на кочках. Джисон прижался виском к холодному стеклу и закрыл глаза.

***

Утро в отделении неотложной помощи Чикагской Северо-Западной больницы никогда не бывает спокойным. Для Минхо, который здесь уже вторую неделю на «ознакомительной практике» , этот день начался как обычно — с крика. — Скорую! Скорую встречайте, живо! Двойные двери реанимационного зала с шипением распахнулись, впуская каталку. На ней, скрючившись в позе, противоречащей всем законам человеческой анатомии, лежало тело. Минхо, стоявший у стены с планшетом для записей, на котором ничего не было записано, инстинктивно вжался в кафель. «Еще один», — подумал он устало. За эту ночь он видел пять «еще одного». Пьяный водитель, сбивший семью. Мальчик, проглотивший батарейку. Старик с остановкой сердца, которого вколотили обратно в жизнь, но не в сознание. Скорая привозила смерть на колесах, а врачи отгоняли её пинками и дефибрилляторами. — Переломы! — выкрикивала медсестра, сверяясь с планшетом, пока каталка неслась к третьей палате. — Множественные переломы конечностей, гематомы, подозрение на внутреннее кровотечение! — Кто? — коротко бросил старший хирург, даже не глядя на лицо пациента. Ему было достаточно рентгена, который он видел на мониторе. — Пациент из приёмного покоя, доставлен без сознания. Данных нет, документов при нём не обнаружено. — Медсестра замолчала, а потом добавила тише. — Вызвали с Энглвуда. Девятнадцать, двадцать лет на вид. Минхо, как и положено практиканту — паиньке, полез за носилками, надеясь пригодиться. «Принеси-подай» — его удел. Он уже привык. Схватить перчатки, подать зажим, отодвинуть шторку. Быть тенью. И только когда каталку зафиксировали в палате интенсивной терапии, и медсестры принялись отцеплять датчики и вводить катетеры, Минхо поднял взгляд на пациента. Даже в бессознательном состоянии, даже с закрытыми глазами, это лицо источало такую усталость, словно мальчишка прожил уже три жизни и все три неудачно. Тёмные волосы разметались по подушке, бледная кожа с синеватым отливом, губы сжаты в тонкую, упрямую линию. И синяки. Много синяков. Они не были свежими — желтовато-коричневые разводы, словно кто-то методично, день за днём, разрисовывал его тело. Но хуже всего были его руки. Они лежали поверх одеяла, исцарапанные, с обломанными ногтями, с венами, которые наливались синевой там, где должны были быть капельницы. Худые. Слишком худые для взрослого человека. Минхо смотрел на этого парня, и внутри него, глубоко в груди, заскреблось что-то странное. Не жалость. Жалость — удел слабых, он давно выжег её из себя во время первой операции, когда смотрел, как у ребёнка останавливается сердце, и ничего не мог сделать. Нет. Это было любопытство. «Кто тебя так, парень? — подумал Минхо. — И почему ты всё ещё дышишь?» — Займись бумагами, практикант, — окликнула его медсестра, вырывая из транса. — Нечего столбом стоять. Возьми историю болезни, заполни шапку. Минхо кивнул. Подошёл к тумбочке, где лежала ещё пустая папка. Взял ручку. И прежде чем написать «Пациент неизвестный», его палец замер над пустой строкой. В этот момент медсестра, подключавшая капельницу, выронила из кармана брюк сложенный листок — направление из приёмного покоя. Минхо машинально поднял его, хотел вернуть, но взгляд зацепился за строчку. «Хан Джисон. 18 лет. Поступил без сознания. Предположительный диагноз: множественные травмы, несовместимые с жизнью». Минхо замер. Он перечитал строчку три раза, и каждый раз цифра «18» врезалась в мозг, как заноза. Восемнадцать. Два дня назад ему стукнуло восемнадцать. Минхо посмотрел на календарь на стене. 2 декабря. Два дня назад был его день рождения. Два дня назад кто-то или что-то превратило восемнадцатилетие этого парня в ад. — Вы это выбросите или так и будете держать? — голос медсестры прозвучал резко, но Минхо её уже не слышал. Он смотрел на парня. На его закрытые глаза. На худые руки. На синяки, которые кричали громче любых слов. Хан Джисон, 18 лет, родился 29 ноября. Теперь у него было имя. И была цифра. И был вопрос, который поселился в голове Минхо и не собирался уходить: «Что с тобой случилось?» Первые три дня Джисон не приходил в сознание. Вообще. Совсем. Минхо, у которого была смена за сменой, так как «практикантам не положено отдыхать, практиканты должны учиться», каждый раз, заходя в палату № 309, проверял один и тот же показатель — зрачковый рефлекс. Светит фонариком в глаз, реакции нет. Тень, а не человек. — Он так и будет овощем? — спросил он как-то у старшей медсестры, старой карги с лицом, покрытый морщинами, как географическая карта. — Если выживет, — ответила та равнодушно. — Парня кормить будут через трубку, если ты об этом. Само не пройдёт. Кормить через трубку. Минхо представил эту картину: резиновый катетер, введённый в нос, тонкую трубочку, уходящую в желудок. И парень, который даже не может возразить, не может выплюнуть эту чужеродную, унизительную штуковину. Потому что он в коме. Потому что он почти умер. На четвёртый день Джисон открыл глаза. Минхо был рядом — протирал стерильным раствором капельницу, хотя медсестра не просила, но ему нужно было быть в этой палате. Нужно. Он не знал, зачем, но его ноги сами несли его сюда каждый раз, когда выпадала свободная минута. — Пришёл в себя, — констатировал он, глядя в эти мелькнувшие глаза. Чёрные, огромные, нечеловечески уставшие. — Как ты? Джисон не ответил. Вообще. Даже не шевельнулся. Просто смотрел в потолок, и на его лице не было ни боли, ни страха. — Тебя зовут Джисон, да? — Минхо говорил, потому что молчание в этой палате давило сильнее, чем крики в реанимации. — Хан Джисон? Ничего. Ноль. — Меня зовут Минхо, — вдруг сказал он, и на его лице, помимо воли, появилась улыбка. От которой в уголках глаз появляются морщинки, а на душе становится теплее. Он сам не знал, зачем улыбается. Перед ним лежал почти труп. Парень, чья медицинская карта была длиннее молитвы. Но внутри Минхо что-то щёлкнуло — как выключатель, который он не знал, где искать. — Меня зовут Минхо, — повторил он тише. — Я здесь, чтобы... ну, помогать. Если что-то надо — говори. Джисон медленно перевёл взгляд с потолка на него. Секунду они смотрели друг на друга. Минхо не отвёл глаза. Он не умел отводить глаза от того, что его интересовало. — ... Воды, — прошептал наконец Джисон. — Пить. Можно? Минхо протянул стакан. Помог приподнять голову — осторожно, боясь задеть. Джисон сделал глоток, поперхнулся, закашлялся. В нем было столько слабости, столько унижения, что Минхо захотелось закрыть глаза. Но он не закрыл. Он смотрел. Запоминал. Это было лишь начало. Медицинская карта Хана Джисона стала для Минхо наваждением. Он выучил её наизусть. Каждую строчку, каждую запись, каждый анализ. Он мог процитировать содержание любого рентгеновского снимка, не глядя.

«... множественные переломы рёбер (3,5,6 слева, 4 и 7 справа), осложнённые гемотораксом... перелом лучевой кости правой руки со смещением... перелом левой бедренной кости... гематомы внутренних органов, подозрение на разрыв селезёнки... следы старых переломов...»

Старых переломов. Минхо зациклился на этой фразе. Значит, это не в первый раз. Значит, кто-то делал это с ним раньше. Систематически. Методично. Бил так, чтобы не убить, но чтобы запомнил. Или бил, потому что ему было всё равно. «Кто ты, Хан Джисон? — спрашивал Минхо у спящего парня, когда тот впадал в забытьё после обезболивающих. — От кого ты бежишь?» Он начал копать. Неофициально, конечно. У практиканта не было доступа к закрытым базам. Но у Минхо были глаза, уши и нечеловеческое упрямство. Он расспрашивал медсестёр, те пожимали плечами — «скорая привезла, без документов, полиция не заинтересовалась». Он пробивал фамилию Хан по внутренней картотеке, пусто, не лежал раньше, не значится. Он даже попытался найти родственников, но в графе «ближайшие контакты» стоял прочерк. Никого. У него никого нет. Одна мысль — что восемнадцатилетний парень лежит в реанимации, едва живой, и никто его не ищет — засела в голове Минхо, как пуля, которую нельзя извлечь. Он стал задерживаться после смены. Сидел в палате № 309, делая вид, что заполняет журналы, но на самом деле просто смотрел. Как дышит Джисон. Как его грудная клетка поднимается медленно, с хрипом, потому что рёбра срослись неправильно и давят на лёгкие. Как он морщится во сне, когда начинают болеть швы. Это не была жалость. Минхо не испытывал жалости — он был практикантом в хирургии, он видел смерть каждый день. Ему нужно было понять. — Почему ты на меня так смотришь? — спросил однажды Джисон, когда Минхо в очередной раз сидел на стуле у его койки, уставившись в одну точку. — Как? — Минхо даже не смутился. — Как на... — Джисон запнулся, подбирая слово. — того, кого жалко. — Я не жалею. — Минхо покачал головой. — Я изучаю. — Что именно? — Тебя. Джисон отвернулся. Его профиль в свете ночной лампы был острым, почти хищным, но в этом была какая-то детская беззащитность. Худые плечи, выпирающие ключицы. Шея, на которой Минхо однажды заметил тёмные, бурые следы, похожие на отпечатки пальцев. — Я не интересный, — сказал Джисон в стену. — Это мне решать. Они замолчали. В соседней палате кто-то стонал, старик с перитонитом, которого оперировали вчера. Где-то в коридоре гремели тележкой. А здесь, в 309-й, было тихо. Тишина, которой Минхо боялся. Но сейчас, рядом с этим парнем, она казалась почти уютной. — Ты будешь есть нормально? — спросил Минхо, меняя тему. — Или мне опять просить медсестру ставить зонд? Джисон вздрогнул. Мелко, почти незаметно. Но Минхо заметил. Он всегда все замечал, не мог по другому. — Не надо зонд, — прошептал он. Он боялся этой трубки. Боялся чувствовать, как чужеродный предмет проходит через горло, спускается в желудок. — Тогда ешь сам, — спокойно сказал Минхо, протягивая ему стакан с йогуртом и ложку. — Я помогу. Джисон посмотрел на ложку. Потом на свою руку — загипсованную, беспомощную. Потом снова на Минхо. — Я не могу... — Можешь. Я подержу. Минхо взял ложку, зачерпнул йогурта, поднёс к его губам. Джисон сжался, будто ожидал удара. Но не отвернулся. Открыл рот. Прожевал. Сглотнул. — Ещё? — спросил Минхо. — Ещё. Они съели весь стакан. Медленно, по чайной ложке, останавливаясь, когда Джисон начинал задыхаться от усталости. Минхо не торопил. Он сидел, держал ложку, смотрел, как этот мальчишка борется с каждым глотком, и думал: «Тебя кто-то бил так, что ты разучился есть. Кто? За что? Где он сейчас?» Вопросы множились. Ответов — не было. И это сводило с ума. Вторая неделя пребывания Джисона в больнице стала для Минхо испытанием. Ему разрешили присутствовать на процедурах — как практиканту, как «помощнику», хотя на самом деле он просто стоял в углу и смотрел. Как реабилитолог заново учил Джисона ходить. — Шаг, — командовала женщина в белом халате, поддерживая его под локти. — Ещё шаг. Джисон стоял на костылях, его лицо было белым, как простыня, на лбу выступила испарина. Каждый шаг давался с таким трудом, будто он перетаскивал гору. Нога в гипсе волочилась по полу, оставляя белые следы на линолеуме. — Не могу, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Можешь! — рявкнула реабилитолог. — Давай, ещё раз. Минхо смотрел на его спину, на то, как напряжены мышцы под тонкой больничной рубашкой, как дрожат руки, сжимающие костыли. И чувствовал… восхищение. Он не знал, что случилось с этим парнем. Не знал, кто его так. Но он видел, как он борется. Как каждый новый шаг стоит ему неимоверных усилий. Как он не сдаётся, хотя мог бы — легко, просто лёг бы на койку и закрыл глаза. Никто бы не осудил. Он имел на это право. Но Джисон шёл. Шаг. Ещё шаг. Падал, вставал, шёл снова. — Хватит на сегодня, — сказала реабилитолог, когда он рухнул на койку без сил. — Завтра продолжим. Минхо вышел следом за ней в коридор. — Сколько ему ещё восстанавливаться? — спросил он. — Месяц. Два. Полгода. — Женщина пожала плечами. — И то, если не будет осложнений. Парень молодой, организм цепляется. Но с такими травмами... — она покачала головой. — Если бы его привезли на час позже, мы бы его не спасли. Чудо, что жив. Минхо вспомнил то утро. Скорую, которая мчалась с проблесковыми маячками. Врачей, которые сражались за каждую секунду. И парня, который лежал на каталке и умирал. Тогда Минхо ещё не знал его имени. Не знал, как он выглядит с открытыми глазами. Не знал, что этот худой, сломанный мальчишка станет для него наваждением. А теперь знал. И не мог остановиться. Он приходил в 309-ю каждый день. Даже в выходные, когда у него были законные выходные, он приезжал на автобусе через полгорода, сидел на стуле и делал вид, что читает учебник. Но на самом деле он наблюдал. Как Джисон медленно ест, с трудом, но уже без чужой помощи. Как он пытается причесаться левой рукой, потому что правая всё ещё в гипсе. Как он смотрит в окно часами, не отрываясь, будто там, за стеклом, есть ответ на вопрос, который он не решается задать. — Тебе не надоело? — спросил как-то Джисон, когда Минхо в очередной раз появился в палате с пакетом фруктов. — Что именно? — Сидеть здесь. Смотреть на меня. — Его голос звучал ровно, но в глазах была буря. — Я для тебя эксперимент? — Если эксперимент, — задумался, — то самый интересный в моей жизни. Джисон фыркнул. Это был не смех, нет. Скорее, хриплый выдох, похожий на усмешку. Но это было что-то. Первая эмоция, которую он проявил не через боль. — Ты странный, — сказал Хан. — Возможно. Была одна вещь, о которой Джисон молчал. Одна вещь, которую Минхо не мог выкинуть из головы. Шрамы. Они были не только от операций. Не только от переломов, которые сращивали металлическими спицами. На теле Хана были другие следы — старые, давно зажившие, но от этого не менее страшные. Минхо видел их случайно, когда медсестра меняла ему повязку. Белые полосы на спине, как от ударов ремнём. Круглые отметины на плечах, похоже на ожоги от сигарет. И на внутренней стороне бедра, что-то, напоминающее следы от… Минхо не хотел думать об этом. Но думал. Кто? Кто мог сделать это с ребёнком? Что с ним произошло? — Ты один живёшь? — спросил как-то, когда Джисон доедал суп. — Один. — Родители? — Нет. — Близкие? — Нет. — Джисон поднял на него взгляд. — Ты допрос устраиваешь? — Просто интересуюсь. — А я не хочу отвечать. Минхо замолчал. Он знал, что давить нельзя. Парень и так на грани, каждый сеанс реабилитации даётся с боем, каждый раз, когда он смотрит на своё отражение, он видит не себя, а того, кого сломали. Но Минхо не мог остановиться. Это было сильнее него. Он начал вести дневник. Не официальный, не медицинский. Свой. В толстой тетради в клетку, которую купил в круглосуточном ларьке, он записывал всё, что узнавал о Джисоне. «29 ноября — день рождения. Он сам сказал. Сказал равнодушно, как будто это не имеет значения». «2 декабря — поступил. Восемнадцать лет и два дня». «Любит чёрный цвет. Носит одну и ту же толстовку, когда выходит на прогулку по коридору. Я спросил, почему чёрный. Ответил: «Не пачкается»». «Ненавидит, когда на него смотрят. Но когда я смотрю — не отворачивается. Интересно». «Боится темноты. Я заметил, когда отключили свет на час — он сел на кровати и не двигался. Дышал часто. Я сел рядом, ничего не сказал. Через десять минут он успокоился». «Есть кто-то, кого он боится больше, чем темноты». Минхо писал ночами, когда возвращался в пустую квартиру, которую снимал на окраине. Писал и думал. Он был одержим. Не любовью, любовь у него была другая, она жила в другом человеке, и это чувство было как наркотик, сладкий, убивающий, но такой желанный. Нет, интерес к Джисону был другим. Он был одержим своей идеей узнать. Это было как собрать пазл, не зная, какая картинка должна получиться в итоге. Как решить уравнение, в котором половина переменных тайна. Минхо хотел понять. Понимание было его единственной слабостью. Если он понимал, как работает механизм — будь то человеческое сердце или человеческая душа, — он мог его починить. Или сломать. Или просто смотреть и знать, почему оно бьётся именно так, а не иначе. Джисон был самым сложным механизмом из всех, что он встречал. В последний день, когда они виделись в больнице, случилось то, что Минхо запомнил навсегда. Он зашёл в палату утром, как обычно. С пакетом йогуртов и яблок — Джисон уже ел твёрдую пищу, и это было маленькой победой. Надел перчатки для осмотра — формальность, потому что ему просто нужно было занять руки. — Что с тобой тогда случилось? — спросил он, не глядя на Джисона. Натянул перчатку на левую руку. Потом на правую. — В тот день, когда тебя привезли. Джисон не ответил сразу. Минхо поднял голову и встретился с ним взглядом. То, что он увидел в глазах восемнадцатилетнего парня с переломанными рёбрами и шрамами на спине, было страшнее. Это было абсолютное, беспросветное отчаяние, и одновременно вызов. «Ты хочешь знать? — говорили эти глаза. — Хорошо. Смотри. Смотри на то, что от меня осталось. Смотри и понимай, что я никогда не расскажу. И никогда не забуду». Минхо не отвёл взгляд. Он смотрел в эти черные, бездонные глаза, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, разрастается странное ощущение. Это было похоже на то, как если бы ты стоял на краю обрыва и смотрел вниз, зная, что там, на дне, лежит ответ на самый главный вопрос твоей жизни. Но дна не видно. — Молчишь? — спросил Минхо, хотя знал ответ. — Молчу, — сказал Джисон. И отвернулся. Этот жест — как он отвернулся, медленно, с достоинством, которого, казалось бы, у него не должно было остаться после всего, что с ним сделали — добил Минхо. Он понял. Понял, что Джисон никогда не расскажет. Что тайна умрёт вместе с ним, и Минхо, сколько бы ни копал, не найдёт ответа. Но это не значило, что он перестанет искать. Джисон сбежал в тот же день. Минхо узнал об этом, когда пришёл в палату вечером и увидел пустую койку, разобранную постель и записку на тумбочке. «Спасибо. Не ищи». Три слова. Минхо перечитал их раз десять, сжимая листок так, что бумага промокла от пота. — Он ушёл, — сказала медсестра, заглянув в палату. — Днём. Пока все были на обеде. Выписываться не стал, документы не забрал. Так и сбежал, в одной пижаме. Минхо кивнул, не ответил, сел на стул, на котором просидел множество часов, глядя на этого странного мальчишку с пустыми глазами, и уставился в окно. За ним темнело. Горели огни Чикаго. Где-то там, среди этих огней, прятался Хан Джисон — восемнадцатилетний парень, которого привезли в реанимацию с переломанными костями и старыми шрамами на спине. Который заново учился ходить, который боялся темноты и который никому не рассказывал, что с ним случилось. — Не ищи, — прошептал Минхо, повторяя слова из записки. — А если я не умею иначе? Он не знал, что будет дальше. Не знал, увидит ли этого парня снова. Не знал, что ответил бы ему, если бы они встретились. Но он знал одно. Он запомнил его навсегда. Запомнил взгляд, запомнил шрамы, запомнил, как он учился ходить заново и не сдавался. Запомнил и пообещал себе: если когда-нибудь судьба сведёт их снова, он не упустит шанса. Он докопается до правды. Он сделает все, что бы узнать, что с ним произошло.

***

Минхо моргнул. Раз. Другой. Перед глазами был уже не реанимационный зал, а его собственная, до боли знакомая комната. Старый торшер отбрасывал желтые круги на потолок, на спинке стула висела грязная рабочая футболка, а на кровати, прямо на его единственной подушке, развалился Хенджин. Ноги закинул на спинку кровати, руки сложил на животе, и смотрел в телефон, лениво листая ленту. — Ты чего тут? — голос Минхо прозвучал хрипло, с непониманием. Он провел ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. — Уже восемь, Минхо. — лениво протянул он, закатывая глаза. — Ты проспал весь день. Твоя мать начала волноваться, что ты впал в кому. — А ты, я смотрю, не волновался. — хмыкнул Минхо, садясь на кровати. — Волновался. Даже щипать пытался. — Хенджин зевнул. — Бесполезно. Спишь, как сурок. Минхо быстро глянул на часы. Почти восемь вечера. Он вырубился больше, чем на двенадцать часов. Пиздец. — Бессонница опять? — спросил Хенджин, откладывая телефон и наконец-то поворачивая голову к другу. В его взгляде мелькнула легкая, мимолетная тень беспокойства. Но тут же исчезла, сменившись обычной усмешкой. — Ага. — коротко ответил Минхо, спуская ноги с кровати. Он чувствовал себя разбитым, как после драки. Шея затекла, во рту сухость. — Мать чего сказала, когда ты приперся? — Сказала, что я красивый. — пожал плечами Хенджин, вставая и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — И чаем напоила с печеньками. Сказала, что я слишком худой, и что ты меня совсем не кормишь. Люблю твою маму. — Дебил. — Минхо устало усмехнулся, нашаривая ногой тапки. — Ты маму мою не трогай, она святая. — Я знаю. Поэтому и люблю её больше, чем тебя. Минхо не ответил, стягивая с себя футболку, в которой проспал весь день. За окном уже давно стемнело, холодный ноябрьский ветер гонял по стеклу мелкую крупу. Хенджин, как у себя дома, прошелся по комнате, критически осмотрел стопку грязной посуды на столе и брезгливо поморщился. — Бардак у тебя. — Спасибо, мамочка. Будешь убирать? — Заплатишь? — Нехуй. — Минхо натянул чистую футболку и наконец-то повернулся к другу. — Так чего ты реально приехал? Поздно уже. Отец не потерял? — Потеряет. — он замер на секунду у окна. Голос стал напряженным, веселая интонация пропала. — И, надеюсь, надолго. — Опять поругались? — Не то чтобы... — Хенджин обошел комнату и снова плюхнулся на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок. — Он мне выбор поставил. Минхо подошел к столу, облокотился о край, скрестив руки на груди. Нужно было слушать. И задавать правильные вопросы. — Какой еще выбор? — Ему нужна «пара», — Хенджин скривился, будто лимон проглотил. — До нового года. Чтобы всем своим партнерам показать, что его сын — не ебаный неудачник, а остепенившийся взрослый мужчина. С достойной женщиной. — Тебе двадцать четыре, блять. Ещё все впереди, — хмыкнул Минхо, но улыбка вышла напряженная. — Ему неважно, сколько мне лет. — голос Хенджина звучал устало. — Ему важно, чтобы я не позорил фамилию. Он сказал прямо: или я нахожу нормальную девушку, с репутацией, с семьей, или он мне ее найдет сам. — Найдет? — переспросил Минхо. — В смысле найдет? — В прямом. — Хенджин повернул голову, и в его глазах Минхо увидел неприкрытую тоску. — Он выберет мне жену, как суку элитной породы для вязки. Выберет и прикажет жениться. А если я откажусь... — он замолчал, сглотнул. — Он отберет всё. Закроет в доме, как в золотой клетке, и будет выпускать только в сопровождении. Проходили. Минхо почувствовал, как внутри закипает злость на старшего Хвана, человека, которого он никогда не мог переварить. — А нормальных, значит, у тебя не было? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нормальные от меня бегут. После первой же ночи. Или даже до. — Потому что ты ведешь себя, как мудак. — Потому что они ждут принца, а находят уебка. — Хенджин не обиделся, эту тему они пережевывали уже тысячу раз. — Я не умею по-другому. Я не научен. Я могу быть только таким. Минхо молчал. Он знал, что Хенджин прав. Отец, холодная мать, вечное давление — из такого не вырастают здоровые отношения. Вырастают либо марионетки, либо разрушители. Хенджин был вторым. — И что ты будешь делать? — спросил он наконец. — Не знаю. — Хенджин закрыл глаза. У него под глазами залегли синие тени. — Может, найду какую-нибудь авантюристку. Которая сыграет роль за хорошую плату. — И кто, по-твоему, согласится? — Есть одна. — Хенджин поморщился. — Адель? — догадался Минхо. — Она самая. — Хенджин кивнул. — Папочка был бы в восторге. Дочь партнера, невеста из приличной семьи. Но Адель... она меня сожрет. Не я её, а она меня. Либо переломает и сделает ручным кроликом, либо, если я сорвусь, устроит такой скандал, что моего отца хватит удар. — А ты? — спросил Минхо, неожиданно серьезно. — Что я? — Ты сам-то кого хочешь? Хенджин замер. Открыл глаза и посмотрел на друга. В его взгляде мелькнула и боль, и тоска, и отчаяние одновременно. — Я никого не хочу, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но это, кажется, непозволительная роскошь для сына Хван Дэсона. — После чего, сел на кровати, запустил пальцы в волосы и уставился в пол. — Блять, — выдохнул он. — Мне нужна жена. Понимаешь? Жена. Просто для галочки. — Или? — Минхо уже знал ответ, но хотел услышать. — Или я сам — никто. — Хенджин зарывался в волосах лишь сильнее. — Без отца я — пустое место. Он это знает. Я это знаю. Все это знают. — Это не так, — возразил Минхо. — Это так, — отрезал Хенджин. — И мы оба это знаем. За окном ветер завыл сильнее. Старый дом скрипел, оседая на ночь. Где-то на кухне мать гремела посудой — ужин готовила, наверное. Минхо смотрел на друга, злого, потерянного, и чувствовал, как в груди разливается обида за него. — Значит, месяц, — сказал он наконец. — Месяц, — подтвердил Хенджин. — И что будешь делать? — Не знаю. — он встал, подошел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. — Может, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Может, влюблюсь в кого-нибудь по уши. За месяц. Сказочно и безнадежно. Чтобы отцу не пришлось выбирать. — И в кого? — спросил Минхо. Хенджин повернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то странное. Привычное. — Есть один мальчик, — сказал он медленно. — С белыми волосами. Очень... эмоциональный. — Ты про того, со студенческим? — спросил он осторожно. — Ага. — Хенджин наконец улыбнулся. — Феликс. Он такой забавный. То трясется, как заяц, то орет, как резаный. Хорошая актерская игра, кстати. — Он отлепился от окна, и пошел вдоль комнаты. — Он же актер, да? Сыграть роль любящей пассии для него — раз плюнуть. — Ты серьезно? — Минхо не знал, смеяться ему или бить тревогу. — Ты хочешь представить отцу парня? — А почему бы нет? — Хенджин пожал плечами. — Парень из приличной семьи. Ли, между прочим. Сын Ли Чанёля. Не абы кто. — Он задумался. — Пусть даже сбежал из дома и играет в артистов. Формально, он подходит. Отец не сможет сказать, что это «снова шлюха». — Ты играешь с огнем, — покачал головой Минхо. — Я всегда играю с огнем, — парировал Хенджин. — Разве не поэтому ты меня терпишь? — Я терплю тебя, потому что ты идиот. И потому что твоя мать меня когда-то попросила. — Она тебя не просила. — Она намекнула. Оба усмехнулись, и напряжение немного спало. — Значит, Феликс, — подвел итог Минхо. — Ты серьезно намерен его использовать? — А он разве не планирует использовать меня? — Хенджин приподнял бровь. — Ты видел его взгляд? В нем столько амбиций, сколько у моего отца на миллионных сделках. Он что-то задумал. Только я не понимаю что. — И что тебе это даст? — Посмотрим. — Хенджин направился к выходу из комнаты, на ходу бросив: — Мать ужин звала. Пойдем? Я голодный, как пес. Минхо постоял секунду, глядя ему вслед. Феликс. Вот, значит, как. — Хенджин, — позвал Минхо, и друг остановился в дверях, и обернулся. — Если ты сделаешь ему больно — я тебя убью, — сказал Минхо без шуток. — Он молодой. И он... не заслужил тебя. Хенджин посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом уголки его губ дрогнули в кривой, почти грустной улыбке. — Все заслуживают меня, и моих игр, — сказал он тихо. — Иначе зачем же я существую? Он вышел в коридор, и через секунду оттуда донесся его голос: — Госпожа Ли! Ваш непутевый сын и я — голодные! Чем нас кормить будете? Минхо услышал, как мать заохала и загремела кастрюлями. Он остался стоять в комнате один. Все это было плохо. Но брюнет вздохнул и пошел на кухню — есть мамин пирог и слушать, как Хенджин притворяется нормальным. Потому что завтра наступит новый день. А в запасе был всего месяц.

***

🎶Can’t it be love? ( BLVKES )

Ключи звякнули о подставку у двери. Звук привычный, почти медитативный — обычно действовал на Феликса успокаивающе. Чан слышал его сотни раз: блондин влетал в квартиру, грохотал обувью, кидал рюкзак, плюхался на диван и начинал говорить. Говорить без остановки — о кастингах, о преподах, о глупых сплетнях в университете. Иногда жаловался, иногда смеялся, иногда орал на персонажей в очередной дораме. Но всегда было шумно. Сегодня было тихо. Крис не обернулся сразу. Сидел за столом, смотрел в ноутбук, делал вид, что работает. Но пальцы давно застыли над клавиатурой, а взгляд скользил по строчкам, не вникая в смысл. Он ждал. Пять минут. Десять. Феликс не говорил ни слова. Только когда в комнате повисла неестественная, давящая тишина, Чан повернулся. Феликс стоял у порога, всё ещё в кроссовках. Рюкзак валялся на полу, куртка — там же. Он сам застыл посреди прихожей, глядя в одну точку на стене, и выглядел так, будто его выключили. Красные глаза. Следы от пальцев на шее, которые он даже не пытался скрыть. — Привет, — сказал Чан тихо. Не вставая. — Ага, привет, — Феликс дёрнулся, будто очнулся. Он разулся, прошёл на кухню, открыл кран. Пил прямо из-под крана, запрокинув голову, не выключая воду. Чан смотрел, как движется его кадык, как вздрагивают плечи. Когда Феликс напился, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл к дивану. Не лёг, не уткнулся в подушку, как обычно. Сел прямо, почти напряжённо. — Что случилось? — Отложил ноутбук Чан. Феликс молчал. Долго. Так долго, что парень уже начал подниматься, чтобы подойти, но блондин жестом остановил его. — Мне нужно кое-что узнать, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём звучала такая сталь, которой Чан раньше не слышал. Это был не капризный Феликс, который просит чай с мёдом и жаловаться на жизнь. Это был другой. — О чём? — Чан сел обратно. — О Хенджине. Хван Хенджине. — Феликс наконец поднял на него взгляд. В больших карих глазах больше не было усталости. Была решимость. — Имя знакомое. — Ещё бы, — Феликс усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Сынок местного магната. Весь город его знает. — За что? — За то, что он мудак. — Феликс потёр шею, там, где желтели синяки. — Но мне нужно больше. Гораздо больше. Чан смотрел на него, и в голове уже щёлкали шестерёнки. Привычка журналиста — услышать вопрос и сразу начать искать ответ. Но сейчас он искал не ответ. Он искал причину. — Зачем он тебе? — Ты знаешь про Адель? — спросил Феликс вместо ответа. — Ту самую? Из твоего детства? — Ту самую. — Феликс кивнул. — Она влюбилась в Хенджина. А он её бросил. Унизил. И теперь она ходит, грустит. — И ты хочешь отомстить ей через него? — Я хочу отомстить им обоим, — поправил Феликс. — Ей — за детство. Ему — за... — он снова потрогал шею. — За то, что он считает, что ему всё можно. Чан молчал. Он знал Феликса. Знал, каким тот может быть одержимым. Знал, как он умеет зацикливаться на идее и не видеть ничего вокруг. И знал, чем это обычно заканчивается — Феликсом, который сидит на полу в ванной и смотрит в одну точку, потому что реальность разбила его планы вдребезги. — Зачем тебе информация? — спросил Чан тихо. — Чтобы управлять им. — Феликс подался вперёд, заговорил быстрее, почти шёпотом. — Он не дурак. Он чувствует фальшь. Если я буду просто подлизываться, он раскусит. Мне нужно знать, на что давить. Где у него болит. Чего он боится. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул. — Ты хочешь манипулировать им через его слабости. — Да. — Это плохо, Феликс. — Я знаю. — Это может кончиться плохо. — Я знаю. — Феликс сжал кулаки. — Но по-другому не получается. Я пытался. Я пробовал просто... забыть Адель. Просто жить. Просто быть с тобой, с Джи, ходить на кастинги и ждать, что когда-нибудь повезёт. Не получается. Эта злость меня сожрёт, если я не выплюну её обратно в них. Чан смотрел на него, и внутри всё сжималось. Он любил этого мальчишку. Так сильно, что иногда это пугало. И именно поэтому он не мог просто сказать «нет». Не мог отмахнуться. Не мог сделать вид, что ничего не происходит. — Что именно тебе нужно? — спросил он. Феликс моргнул, будто не ожидал, что Чан согласится так быстро. — Всё. — Он выдохнул. — Семья. Отношения с отцом. Что было в Германии. Девушки бывшие. Скандалы. Долги. Всё, что можно использовать. — Это не этично, — заметил Крис без напора. — А он этично? — Феликс показал на синяки на шее. — Это он мне оставил. За то, что я сказал правду. Он душил меня, Чан. Душил. В своей тачке. — Почему ты не сказал сразу? — Голос стал более грубым. — Потому что я не хотел, чтобы ты лез. — парень отвёл взгляд. — Потому что я знал, как ты отреагируешь. Как отреагируешь сейчас. — Полиция, — начал Чан, но Феликс перебил. — Бесполезно. Его отец купит любого следователя. Его не посадят. Ему вообще ничего не будет. — Он поднял голову, и в глазах горел почти безумный огонь. — Поэтому я сам. Я заставлю его заплатить. Не деньгами, не тюрьмой, а тем, что для него важнее всего. — Репутацией, — догадался Чан. — Контролем. — Феликс поправил. — Он одержим контролем. Надо всем: над людьми, над ситуацией, над своей жизнью. Если я заберу у него контроль — будет худо. Под маской крутого сидит парень, который боится родного папашу. Я сделаю так, что он будет бояться и меня. Или себя. Или... неважно. Главное то, что он проиграет. В комнате повисла тишина. Чан смотрел на Феликса и видел не своего парня, который любит дурацкое аниме и засыпает у него на плече. Он видел человека, которого били так много раз, что он решил бить сам. И это было неправильно. — У меня есть знакомые, — сказал он медленно. — В нескольких изданиях. Кое-кто в полицейских архивах. Кое-кто в налоговой. — Ты поможешь? — Феликс подался вперёд. Чан посмотрел на него. На белые волосы, падающие на глаза, на синяки на шее, на огромные карие глаза, в которых плескалась надежда. — Помогу, — сказал он. — Но с условием. — Каким? — Ты не врёшь мне. Ни о чём. Если узнаю, что ты что-то скрываешь — я не буду этого делать. Понял? — Понял. Обещаю. Чан не верил в обещания. Феликс нарушал их с завидной регулярностью. Но сейчас выбора не было. — Тогда так, — Чан подвинулся, жестом приглашая Феликса сесть рядом. Тот перебрался с дивана за стол, уставился в экран ноутбука, который Чан уже открыл. — Что ты знаешь о нём сейчас? — Почти ничего, — честно признался Феликс. — Перевелся в этом году из Германии. Говорят, его оттуда выгнали. Девушки у него меняются часто. Адель была последней, судя по всему. Ещё у него есть друг, Минхо. Они не разлей вода. — Минхо? — Чан быстро застучал по клавишам. — Фамилия? — Не знаю. — Внешность? — Высокий, темные волосы, на мотоцикле ездит. Он из приличной семьи, вроде. Адель его знает. Чан кивнул, что-то записывая. — Германия — это интересно. Если его выгнали, должна быть административная или уголовная история. Но если отец богатый — могли замять. — Вот и узнай, — Феликс подался ближе. — Что именно случилось. Может, там что-то, что можно использовать. — Может, — согласился Чан. — Но это не быстро. Немецкие архивы, это не соседний ларёк. — Я подожду. — Ещё что? — Ещё... — задумался. — Он играет на гитаре. Очень хорошо. Но отец запрещает. — Давление со стороны семьи, — парень записал. — Зацепка. — Может быть. — Феликс потёр переносицу. — Ещё он... странный. То добрый, то жестокий. Не поймёшь. — Типичное поведение абьюзера, — заметил Чан. — Периоды «хорошего отношения» чередуются с насилием. Жертва привыкает, начинает надеяться, что он исправится. Классика. — Я не жертва, — резко выкинул блондин. Чан поднял на него взгляд и ничего не ответил. Просто продолжил записывать. — Адель, — сказал он. — Ты говорил, она с ним была. Что она рассказала? — Не много. — Феликс поморщился, вспоминая тот разговор на балконе. — Сказала, что он жестокий. Что она боялась его потерять. Что он... — запнулся. — Что он её использовал. — Использовал в каком смысле? — В прямом. — Феликс сжал кружку. — Близость, потом игнор. Как с ней, так и с другими. Чан смотрел на него долгим взглядом. — Ты уверен, что хочешь в это лезть? — Уверен. — Хорошо. — Чан закрыл ноутбук. — Я начну завтра с утра. Поговорю с парочкой людей. Что смогу, то узнаю. — Спасибо, — тихо сказал Феликс. — Не за что. Они сидели в полумраке, и тишина между ними была уже не давящей, а тяжёлой. Каждый думал о своём. Чан, о том, во что он ввязывается и как это может кончиться. Феликс, о Хенджине. — Ты будешь с ним? — спросил Чан. — Если понадобится, — отозвался Феликс. Чан не стал отговаривать. Он знал, что бесполезно. Вместо этого он просто протянул руку и сжал пальцы Феликса. — Тогда будь осторожен, — сказал тихо. — И помни, что я здесь. Феликс посмотрел на их переплетённые руки. На чановы сильные пальцы, мозолистые от клавиш. На свои худые, с обкусанными ногтями. Он не ответил. Только сжал руку в ответ. Потом встал, пошёл на кухню, поставил чайник. Когда он стоял спиной, Чан сказал: — Феликс. — М? — Если он сделает тебе больно — я его убью. Не важно, кто его отец. Феликс усмехнулся, но в усмешке не было злости. Только какая-то странная, знакомая грусть. — Ты слишком хороший для меня, — повторил он свою любимую фразу. — Это не тебе решать, — ответил Чан. Чайник закипел. Блондин заварил чай — себе с сахаром, Чану чёрный, без сахара. Поставил кружки на стол. Сам не сел, просто оперся плечом о косяк, обхватил кружку ладонями, вдохнул пар. — Чан, — сказал он. — М? — Если всё пойдёт по плану... я не знаю, кем я стану в конце. Чан поднял на него глаза. — Ты останешься собой, — сказал он. — Просто более опытным. — Ты так думаешь? — Я знаю. Феликс не ответил. Отпил чай, поморщился. Поставил кружку, и пошёл к дивану, упал на него лицом в подушку. На этот раз не притворялся, что спит, просто вырубился. Чан сидел за столом, смотрел на него и думал. Он будет искать. Найдёт всё, что сможет. Потому что любит. Потому что боится. Потому что если Феликс полезет в это дерьмо один — его просто сожрут. Ночь тянулась долго. Чан не ложился — работал, делал запросы, пробивал по базам всё, что мог. К утру у него уже был список: три статьи о Хван Дэсоне (отец), два судебных иска, один отклонён, один с пометкой "урегулировано в досудебном порядке", и одно упоминание Хенджина в немецкой полицейской сводке двухлетней давности. "Нарушение общественного порядка, нанесение телесных повреждений". Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Забавно. Феликс проснулся, когда Чан уже пил третью чашку кофе. — Что нашёл? — спросил он хрипло, не открывая глаз. — Пока не много, — Крис пододвинул к нему на диван распечатанные листы. — Но начало есть. — Он помолчал. — Ты уверен, что хочешь этим заниматься? — Уверен. — Феликс открыл глаза. Красные, сонные, но уже собранные. Чан кивнул. — Тогда начнём.