Катарсис

***

🎶Take my breath (The Weeknd)

Экзамен всё таки провалил. Джисон смотрел на листок с результатом, не хватило одного балла. Из за вопроса про гребаные удобрения. Из за того, что он не попросил помощи раньше. Он не хотел просить помощи у Минхо, но его друг просил быть ближе. Он вообще не хотел ничего из того, что происходило последние недели. Не хотел снова видеть этого мотоциклиста. Не хотел втягивать его в историю с Хенджином. Но Феликс в этом нуждается, так что у него не было выбора. Он достал телефон, открыл диалог с Минхо. Последнее сообщение — от Минхо, недельной давности: «Дверь открыта». Джисон тогда не ответил. Сейчас набрал: — Приходи. Поможешь с ботаникой. Если делать нечего. Отправил и пожалел сразу. «Если делать нечего», прозвучало жалко, как будто он не просил, а делал одолжение. Ответ пришёл через минуту: — Буду через час. Час тянулся медленно. Джисон успел выкурить две сигареты на лестнице, выпить стакан воды, передёрнуть шторы и снова отдёрнуть. Он ходил по комнате, поправлял книги на столе, которых не трогал неделями, убрал пустые пачки из-под сигарет в ящик. Потом замер, понял, что прибирается, и выругался. — Это не свидание, — сказал он вслух. — Это помощь с учебой. Стены не ответили. Только часы на кухне тикали — слишком громко. Джисон сел на диван, взял учебник, открыл на первой странице. Закрыл. Открыл снова. Текст не складывался в слова, слова в смысл. Он думал о Феликсе. О том, что должен узнать о планах Хенджина. О том, что единственный способ это сделать — быть рядом с Минхо, довериться, то, чего он боялся больше всего. Звонок в дверь прозвучал резко. Джисон подскочил, поправился и пошел открывать. Рука зависла над ручкой. Сердце колотилось где-то в горле. — Чего ты? — прошептал он себе. — Это просто Минхо, помощь. Ты сам позвал. Открыв, в коридоре было пусто. Джисон высунулся на лестницу, и там ни души. Захлопнул дверь, вернулся в комнату, и тут же из окна, со стороны пожарной лестницы, раздался наглый, громкий голос: — Привет!! Джисон обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Минхо влезает в окно, спотыкается о подоконник и летит на пол, сшибая по пути стул. — Твою мать, — выдохнул Джисон, глядя, как тот поднимается, отряхивается и улыбается во весь рот. — Ты... как? Третий этаж, блять! — Пожарная лестница, — Минхо отряхнул колени. — Ты что, не рад? — Я в ахуе. Он пнул стул, который стоял на пути, отошёл к окну и выглянул снова, проверить, не видел ли кто этого цирка. Улица была пуста. — Ты бы хоть предупредил, — буркнул он, закрывая окно и задвигая щеколду. — А не ломился, как... — Как друг? — подсказал Минхо, проходя в комнату. — Как псих. — Джисон развернулся и замер. Минхо уже стоял у его стола и разглядывал стопку книг. — Не трогай, — сказал Хан. — А что тут можно трогать? — Минхо уже взял в руки первый попавшийся учебник, пролистал, повертел. — Цветы, растения... да ты живешь этим. — Положи. — Не вкусно пахнет. — Минхо. — Что? — Положи книгу. Джисон подошёл, выхватил учебник из рук Минхо и поставил обратно на стол. После чего резко отошел назад , задев локтем край и чуть не свалив настольную лампу. — Сядь, — сказал он, кивнув на диван. — И не рыпайся. — А ты и так умеешь, — Минхо усмехнулся, но сел. Развалился, закинул ногу на ногу, положил руку на спинку. Стиснув зубы, Джисон прошёл к столу, взял нужные учебники — два, нет, три — прижал к груди, как щит, и только тогда обернулся. Минхо уже тянулся к полке. К какой-то книжке, которую явно не стоило ему видеть. — Минхо! — Джисон метнулся к нему, бросил учебники на диван, перехватил запястье. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и отдернули руку от книг. — Сиди. И не лезь. — Больно, — Минхо потёр запястье, но улыбка не пропала. — На кого ты учишься, говоришь? Тебе б в… — Ты меня учить пришёл. А не доебывать. — Так садись, — Минхо кивнул на диван. Его рука лежала вдоль спинки, ноги расставлены. Места было ровно на того, кто сядет рядом. Джисон опешил на секунду. Минхо сидел, развалившись, и выжидающе смотрел на него снизу вверх. — Подвинься, — сказал Хан. — Не хочу. — Минхо. — Садись, как есть. Или стой. Джисон пнул его ногу. Минхо не убрал. Пнул сильнее. Минхо только хмыкнул. — Ты ребёнок, — сказал он. — Я не ребёнок, — Джисон плюхнулся на диван, аккуратно, чтобы не касаться. Аккуратно не получилось. Диван был старый, пружинистый, и он съехал в сторону Минхо, будто нарочно. Они замерли. Плечо Джисона прижалось к плечу Минхо. Хан отдернулся, но свободного места не было. — Ты как меня вообще учить будешь, — сказал он, глядя прямо перед собой, и тыкая в книгу. — Ты ж ничерта не знаешь. — В смысле? Я врач. — Реально? — Хан перевел взгляд на Минхо, и какое то время с шоком смотрел на него, — но, ты же.. Они сидели слишком близко. Не то чтобы вплотную, сантиметров десять между ними, но в его собственной квартире, на его собственном диване, это расстояние было неприличным. Неприличным настолько, что Хан почувствовал, как ноги, руки, всё начинает зудеть от напряжения. Еще и Минхо ничего не говорил, он наклонился к учебнику, который Джисон держал в руках, и ткнул пальцем в первую попавшуюся схему. — Вот это, — сказал Минхо. — Рассказывай. — Что — это? — Посмотри. Переведя взгляд на учебник, схема оказалась элементарной — цикл Кальвина, хлоропласты, световая и темновая фазы. Он учил это вчера, и позавчера, и неделю назад. Но сейчас, с этим пальцем, который уткнулся в страницу, с этим плечом, которое жгло через ткань футболки, он забыл абсолютно всё. — Хлоропласты, — выдавил он. — Это… органеллы. В листьях. — Угу. — Минхо не убрал палец. Не отодвинулся. Сидел и смотрел на схему так, будто она была единственным, что его интересовало. — И что они делают? — Превращают свет в энергию. — В какую? — В химическую, — Джисон заговорил быстрее, чтобы не думать о том, как близко находится лицо Минхо. — Это всё идёт в цикл Кальвина, там образуется глюкоза. Потом крахмал, целлюлоза. Всё. — Неплохо. — Минхо наконец убрал палец, но отодвинулся не больше, чем на пару сантиметров. — Значит, ты не безнадёжен. — Я и не говорил, что безнадёжен. — А что ты говорил? — Я говорил, что мне нужна помощь. — Нет, — Минхо покачал головой. — Ты сказал: «Приходи, если делать нечего». Это не «мне нужна помощь». — Какая разница, что я сказал, — буркнул Хан. — Ты пришёл. — Пришёл, — согласился Минхо. И снова наклонился к учебнику, на этот раз переворачивая страницу. Их пальцы случайно соприкоснулись. Минхо не отдёрнул руку, Джисон отдёрнул. — Не бойся, — усмехнулся тот, не глядя. — Я не кусаюсь. — Я не боюсь. — Дрожишь. — Слушай, — сказал он, резко отодвигаясь к краю дивана. — Ты будешь учить меня или сидеть и анализировать моё состояние? — А что, состояние интересное, — Минхо потянулся, зевнул, и в этом жесте было что-то нарочито расслабленное, почти театральное. — Но давай учить. Рассказывай про корни. — Какие корни? — Растений, ботаник. — Минхо приподнял бровь. — Или ты на других корнях специализируешься? Джисон почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он ненавидел эту его манеру, говорить так, будто каждое слово имело второй смысл. Будто они играли в какую-то игру, правила которой знал только Минхо. — Корни, — начал он, прокашлявшись, — бывают стержневые и мочковатые. Стержневые у двудольных, мочковатые у однодольных. — Функции? — Закрепление в почве. Поглощение воды и минеральных веществ. Иногда — запасание питательных веществ. — Хорошо. А у картофеля какие корни? — Клубни — это не корни. Это видоизменённые побеги. — Отлично. — Минхо кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на… уважение? Интерес? — А у моркови? — Корнеплод. Видоизменённый корень. — Ты не так глуп, как хочешь казаться. — Я не хочу казаться глупым. — Тогда зачем пытаешься? Снова вопрос, на который у него не было ответа. Или был, но он не хотел его произносить. Зачем он позвал Минхо? Чтобы помочь Феликсу — да, это была официальная версия. Чтобы подтянуть ботанику, правда, но не вся. А настоящая причина, та, что свербела под рёбрами и не давала спать по ночам… — Забей, — сказал он. — Давай дальше. Побеги. — Побеги, — Минхо не стал давить. Откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. Теперь расстояние между ними снова стало приличным. Джисон наконец смог выдохнуть. — Рассказывай. — Побег состоит из стебля, листьев и почек. Узел — место прикрепления листа, междоузлие — расстояние между узлами. Есть верхушечные почки, пазушные… Он говорил, и слова лились сами собой механически, почти бездумно. Учебник он выучил наизусть. Но всё равно чувствовал на себе этот взгляд, который сканировал не его знания, а его самого. — …и придаточные, — закончил он. — Всё. — Не всё, — Минхо покачал головой. — Ты забыл про ветвление. — Ветвление бывает моноподиальное и симподиальное. У голосеменных — моноподиальное, у покрытосеменных — симподиальное. — Молодец. — Минхо улыбнулся. Улыбка была короткой, почти небрежной, но от неё у Джисона внутри всё, как обычно перевернулось. — Ты это знаешь. Зачем тебе помощь? — Я не знаю вопросы. — Какие вопросы? — Которые будут на экзамене. Преподаватель любит давать не из учебника. Из своих статей. — А, — Минхо понимающе кивнул. — Ну, это мы тоже можем пройти. Что он пишет? — Про агротехнику. Про то, как удобрять… — Неудобно. — Что? — Неудобно, когда ты так стесняешься. — Минхо подался вперёд, сокращая расстояние. — Я же вижу, ты весь сжался, сидишь на краю, боишься, что я к тебе прикоснусь? — Нет. — А чего тогда? — Ничего. — Джисон встал, отошёл к столу, сделал вид, что ищет ручку. Хотя ручка лежала прямо перед ним. — Просто не люблю, когда кто-то сидит слишком близко. — Почему? — Потому что. — Потому что триггерит? — Минхо сказал это тихо, почти без интонации. Но слова ударили Джисона под дых. Он обернулся, и его глаза встретились с глазами Минхо. — Я не дурак, Джисон. Я вижу, как ты реагируешь на близкий контакт. Ты или нападаешь, или убегаешь. Сейчас ты убегаешь. — Я не убегаю, — сказал Хан. Голос его сел. — Я просто… дома. Я у себя дома, блять. Куда мне убегать? — От себя, — Минхо пожал плечами. — Самое популярное направление, между прочим. — Зачем ты пришёл? — Ты позвал. — Я позвал, потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что мне нужна была помощь. С учебой. — Помощь с учебой — это идти в библиотеку, находить статьи преподавателя, разбирать их. А ты позвал меня. Меня, Джисон. — И что? — Я хочу знать, почему. Джисон стоял у стола, сжимая край столешницы так, что костяшки побелели. — Потому что ты предложил помощь, — сказал он наконец. — И ты должен знать ботанику, раз ты врач. В смысле… вы же учили. В универе. — Мы учили, — кивнул Минхо. — Но ты мог найти репетитора безопаснее. — С чего ты взял, что я хочу безопаснее? — А хочешь? — Я хочу, чтобы ты рассказал мне о Хенджине, — выпалил он. Слова вылетели сами, без контроля, без фильтра. — Ты его друг. Ты должен знать его слабые места. Минхо не удивился. Не обиделся, не спросил, зачем Джисону слабые места его друга. — Хорошо, — сказал он просто. — Расскажу. Джисон опешил. Он ожидал всего — агрессии, непонимания, насмешки. Но не согласия. Не вот этого спокойного, почти скучающего «хорошо». — Ты… чего? — Ты спросил. Я ответил. — Минхо встал с дивана, подошёл к окну, не к тому, где пожарная лестница, а к тому, что выходило на улицу. Встал спиной к Джисону, и его отражение в стекле было размытым, почти призрачным. — Но не сейчас. Не так. — А как? — Сначала сдашь экзамен. Я помогу тебе с ботаникой. А потом, когда ты поймёшь, что я тебе ничего плохого не сделал, когда перестанешь дрожать каждый раз, как я подхожу ближе чем на метр… тогда поговорим. — Я не дрожу, — автоматически сказал Джисон. — Дрожишь, — Минхо повернулся. — Сейчас вот, стоишь, вцепился в стол, боишься. — Я не боюсь. — А чего ты боишься, Джисон? — Ничего. — Он разжал пальцы, сделал шаг вперёд. — Я ничего не боюсь. — Врёшь. — Докажи. Минхо подошёл к нему. Медленно, почти лениво, как будто никуда не торопился. Остановился достаточно близко, чтобы чувствовать запах, но достаточно далеко, чтобы Джисон не мог ударить его, не сделав шаг навстречу. — Ты сейчас стоишь на месте, — сказал Минхо. — Не отступаешь. Это хорошо. Прогресс. — Он чуть наклонил голову, и его взгляд скользнул по лицу Джисона вниз, к шее, к ключицам, обратно. — Но если я сделаю шаг… — он сделал. Теперь между ними было меньше полуметра. — …что ты сделаешь? — Отойду, — выдохнул Джисон. — Не отойдёшь. Ты примерз к месту, как дуб. Хорошая аналогия, кстати. Хоть чему-то научил тебя твой учебник. — Отойду, — повторил Джисон, но не двигался. Потому что ноги не слушались, потому что внутри, под рёбрами, разгорался то, от чего хотелось то ли закричать, то ли провалиться сквозь землю. — Не отойдёшь, — спокойно сказал Минхо. — Ты хочешь, чтобы я спросил про Хенджина, но на самом деле ты хочешь, чтобы я спросил про тебя. — Спроси. — Голос Хана дрогнул. — Про тебя, Джисон. Что с тобой случилось? Почему у тебя руки трясутся? Почему ты носишь эту бейсболку даже в помещении? Чего ты боишься? Кто сделал с тобой то, что ты не можешь забыть? Секунду. Две. Три. Джисон просто молчал. Его дыхание стало частым, поверхностным, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Он не знал, что ответить. Нет, знал, но не мог. — Не твоё дело, — прошептал он. — Ставлю на то, что на экзамене ты ответишь так же, — Минхо усмехнулся, и это была обыденная усмешка, от которой хотелось вмазать. — «Не ваше дело, профессор, что происходит при фотосинтезе». Получишь заслуженный балл. — Отвали. — Не отвалю. — Минхо. — Что? — Сядь обратно на диван. — А ты сядешь рядом? — Нет. — Тогда я тоже не сяду. Они стояли друг напротив друга, между ними — старенький учебник по ботанике на диване, тикающие часы на стене. Джисон чувствовал, как его мысли путаются, как он теряет контроль над ситуацией. Сейчас все ускользало сквозь пальцы, как вода. — Хорошо, — сказал он наконец. — Сяду. И вправду сел на край дивана, сжавшись, подобрав ноги. Минхо сел рядом — не вплотную, но ближе, чем в прошлый раз. Почти касаясь. — Ты сказал, что расскажешь о Хенджине, — начал Джисон. — Рассказывай. — Не сейчас. — Минхо. — Я сказал — не сейчас. Сначала ты сдашь экзамен. Или ты настолько глуп, что думаешь, будто я дам информацию просто так, за красивые глаза? — За какие красивые глаза? — За твои, например, — Минхо посмотрел на него в упор. — Они красивые. Карие. Огромные. Как у коровы. — Ты сравнил меня с коровой? — Это был комплимент. — Пошел нахуй. — Тебе не кажется, что ты становишься предсказуемым? Джисон хотел ответить, но не успел. Минхо потянулся к учебнику, открыл его на заложенной странице, и снова ткнул пальцем в схему. — Рассказывай про дыхание растений, — сказал он. — И не вздумай сказать «не твоё дело». — Что? — переспросил Хан. — Дыхание растений. Ты должен это знать, это база. — Знаю. — Рассказывай. Джисон прокашлялся. Сосредоточился на учебнике, а не на пальце, который лежал в паре сантиметров от его собственного. — Растения дышат постоянно, днём и ночью… — начал он. — Поглощают кислород, выделяют углекислый газ. За счёт энергии, которая выделяется при дыхании, синтезируются все остальные вещества. Растут, развиваются, цветут… — Умница, — перебил Минхо. — А чем отличается дыхание от фотосинтеза? — Фотосинтез идёт на свету. Дыхание — и днём, и ночью. При фотосинтезе поглощается углекислый газ, выделяется кислород. При дыхании — наоборот. — Аттестат зрелости, — хмыкнул Минхо. — Почему ты не сдал экзамен? Ты же всё знаешь. — Мне не хватило балла. По одной теме. Я её пропустил. — Какой? — По агротехнике. По удобрениям. — А, — Минхо откинулся на спинку дивана, и теперь расстояние между ними снова увеличилось. Джисон выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание. — Удобрения — это легко. Органика, минералка, азот, фосфор, калий. Что хочет знать твой преподаватель по агротехнике? — Он пишет статьи про влияние азотных удобрений на рост корней. — И? — И я их не читал. Потому что они написаны на… — он запнулся. — На сложном, я не понимаю половины терминов. — Покажи. — Что? — Статьи. Покажи, где он их публикует. Джисон порылся в телефоне, нашёл ссылку, протянул Минхо. Тот взял телефон, пролистал, хмыкнул. — Здесь нет ничего сложного. Просто научный стиль. Если перевести на человеческий… — Переведи. — Пожалуйста? — Минхо приподнял бровь. — Пожалуйста, — сквозь зубы процедил Джисон. — Так лучше. — Минхо улыбнулся. — Слушай. Азот в форме нитратов стимулирует рост придаточных корней. Особенно у злаков. Если вносить азот в начале вегетации, корневая система развивается активнее, растение получает больше влаги и элементов питания, урожайность повышается. Всё. — И это всё? — Джисон не поверил своим ушам. — Он написал на эту тему три статьи? Три статьи про то, что азот помогает корням расти? — Академическая наука, — Минхо развёл руками. — Много шума из ничего. Но тебе это знать надо. Потому что вопрос на экзамене, скорее всего, будет звучать так: «Влияние азотных удобрений на рост корневой системы». Ты отвечаешь то, что я сказал. Получаешь зачёт. Идёшь домой. Пьешь чай. Забываешь про ботанику до следующей сессии. — Ты думаешь, это сработает? — Я уверен. Потому что я читал статьи твоего преподавателя. Он три года публикует одно и то же, меняя формулировки. У него нет новых результатов, только старые, переписанные в десятый раз. — Откуда ты… — начал Джисон, и осекся. Потому что Минхо замер. Всего на секунду его лицо стало чужим. Усталым, как будто он вспомнил что-то, о чём не хотел вспоминать. — Я был врачом, — сказал он негромко. — Научные статьи — это моя жизнь. Бывшая. Теперь это не важно. — Почему не важно? — Потому что теперь я работаю на стройке. Каждый день. По десять часов. А вечером — пиво и спать. — Минхо… — Тебе не нужно знать, почему. Тебе нужно сдать экзамен. Я помогу. — Он поднял голову, и маска спокойствия снова встала на место. — Но сначала ты должен кое-что сделать. — Что? — Сесть ближе. Твоя ботаника сложнее, чем я думал. Мне нужно посмотреть, что ты пишешь. — Я не пишу… — Начни писать. Конспект. Под диктовку. Джисон хотел возразить, но Минхо уже диктовал, и слова лились быстро, уверенно, как будто он читал лекцию в аудитории, полной студентов. Хан схватил ручку, начал записывать, не думая, потому что думать было некогда. — Нитраты, — говорил Минхо, — в отличие от аммонийной формы, не требуют дополнительных затрат энергии на усвоение. Они мобильны в почве, быстро достигают корневой системы и… — Медленнее, — перебил Джисон. — Я не успеваю. — Привыкай. На экзамене у тебя не будут повторять дважды. — Ты — не экзамен. — Я — подготовка к экзамену. Садись ближе, говорю. Джисон подвинулся. Минхо посмотрел на этот сантиметр, усмехнулся, но ничего не сказал. Продолжил диктовать. Джисон писал, и его пальцы почти не дрожали. Он сосредоточился на бумаге, на ручке, на том, чтобы не пропустить ни слова. И не замечал, как расстояние между ними тает, пока их плечи почти не касались. — Внесение азота в фазу кущения, — диктовал Минхо, — способствует увеличению числа продуктивных стеблей и, как следствие, урожайности… — Хватит на сегодня, — сказал Джисон, откладывая ручку. — У меня голова болит. — Сдаёшься? — Перекур. — Ты куришь? Можно с тобой? — Что? — Закурить. Можно с тобой? — Нельзя. Я курю один. — А я не курю. Просто постою. Джисон посмотрел на него. Минхо сидел, закинув ногу на ногу, и в его позе была такая уверенность, будто он знал, что Джисон не откажет. И он не отказал. — Ладно, — буркнул Хан. — Идём. Только на лестницу. Я не хочу, чтобы соседи видели. — Боишься, что подумают? — Не твоё дело. — У тебя всё — не моё дело. — Потому что это правда. Они вышли на лестничную клетку. Джисон закрыл дверь, чтобы не уходило тепло, и достал пачку сигарет. Минхо протянул руку, не спрашивая, просто взял. Джисон хотел возмутиться, но передумал. — Ты всегда такой? — спросил Хан, зажигая. — Какой? — Наглый. Который берёт, не спрашивая. — Ты первый меня ударил, — напомнил Минхо. — Это было нагло. Я только отвечаю взаимностью. — Это другое. — Почему же? — Я ударил, потому что ты меня бесил. — А я беру сигареты, потому что ты меня бесишь, — Минхо сделал затяжку, чуть поморщился, ведь давно не курил, дым вырвался из его рта медленно, лениво. — Мы похожи, Джисон. Ты просто этого не замечаешь. — Мы не похожи. — Посмотри на меня. — Минхо повернулся к нему лицом. В тусклом свете лампы на лестнице его черты казались резче, тени глубже, а глаза почти чёрными. — Посмотри и скажи, что не похожи. — Не похожи, — сказал он. Но даже он не поверил своим словам. Минхо смотрел на него. Долго. Так долго, что Хан начал чувствовать, как его кожа под этим взглядом становится липкой, неправильной. Он хотел отвести глаза, но не мог. Как будто Минхо держал его на невидимом поводке. — Хватит пялиться, — выдавил Джисон, стряхивая пепел. Пальцы дрожали, не от холода, нет. — Спросил? — он ткнул в сторону, подразумевая якобы свое желание. — Спросил. Теперь — за работу. Или ты пришёл не за этим? — А зачем я, по-твоему, пришёл? — спросил Минхо, не двигаясь с места. — Понятия не имею. — Врёшь. — Минхо. — Что? — Ты бесишь. — Знаю. — Минхо кивнул. — Расскажи мне про свою жизнь. — Что? — Расскажи. Почему ты один? Почему у тебя никого нет? Почему ты… — Хватит. — Голос Джисона стал глуше, и этим звуком сам оглушил себя. — Ты меня учить пришёл. Не лезь. — А если я полезу? — Вышвырну. — Попробуй. Минхо сделал шаг вперёд. Не к двери в квартиру — к Джисону. Прямо на лестничной клетке, под тусклой лампой, с дымящейся сигаретой в руке. — Ты чего творишь? — Хан попятился, упёрся спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Отвали. — Не отвалю. — Минхо, я серьёзно. — Я тоже. Он подошёл вплотную. Теперь между ними было не большое расстояние, на котором Джисон чувствовал запах его кожи, слышал его дыхание, видел каждую чёрную ресницу. И не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу. Руки висели плетьми. — Убери, — прошептал он. — Убери, блять. — Что — «убери»? — Минхо наклонил голову, и его лицо оказалось так близко, что Джисон мог разглядеть отражение собственного ужаса в его зрачках. — Я до тебя даже не дотронулся. — Ты стоишь слишком близко. Отодвинься. — Зачем? — Потому что я так сказал. — А я не делаю то, что мне говорят. Особенно когда говорят таким тоном. Джисон поднял руку — ударить, оттолкнуть, сделать хоть что-то. Но Минхо перехватил его запястье раньше, чем он успел моргнуть. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости намертво. — Пусти, — выдохнул Хан. — Не пущу. — Пусти, я сказал! Он дёрнулся, попытался вырваться, но Минхо был сильнее. Намного сильнее. Он просто стоял, держал его руку, и смотрел. Не зло. Не насмешливо. А так, будто пытался прочитать что-то у него на лице — написанное мелкими буквами, бледными чернилами. — Чего ты боишься, Джисон? — спросил он тихо. — Отпусти. — Ответь сначала. — Ничего я не боюсь. — Врёшь. — Не вру. — Тогда почему ты дрожишь? — Минхо перевёл взгляд на их сцепленные руки, потом снова на лицо Хана. — Почему твои глаза стали как у загнанного зверя? Почему ты смотришь на меня так, будто я… — Пусти, — голос Джисона сорвался на хрип. — Пусти, пожалуйста. Вдруг давление на руки пропало, Минхо отпустил, кровь снова приливает к пальцам, как возвращается способность двигаться. Но он не двигался. Стоял, прижатый к стене спиной, и смотрел на Минхо снизу вверх. — Ты сейчас похож на… — начал Минхо и замолчал. — На кого? — голос Джисона был чужим, хриплым. — На того, кого никогда не отпускали. Минхо поднял медленно руку. Так медленно, что Джисон мог бы отшатнуться. Мог бы отвести лицо, мог бы закричать. Но он стоял, глядя, как эти пальцы длинные, с обкусанными ногтями, с мозолями от штанги, приближаются к его лицу и касаются щеки. Джисон вздрогнул, но не отстранился. Пальцы были слишком тёплыми для того, чтобы быть чужими. Они лежали на его скуле, чуть ниже глаза, и не двигались, просто были. — Не бойся, — сказал Минхо. — Я не… — Дрожишь. Джисон хотел сказать, что это от холода. Но было жарко. Жарко на лестнице, жарко в его собственной коже, жарко под этими пальцами, которые вдруг начали движение вниз, по щеке, к уголку губ. — Что ты делаешь? — прошептал Хан. — То, что хотел сделать ещё в тот день у бара. Когда смотрел на меня так, будто я единственный человек в мире. — Это был не я. — Это был ты. Пальцы остановились на его подбородке. Чуть надавили, заставляя поднять голову выше. Джисон позволил, не потому, что хотел, а потому, что не мог сопротивляться. Тело отключилось. Остались только глаза, которые смотрели в глаза Минхо, и губы, которые чувствовали чужое, горячее дыхание. — Я сейчас поцелую тебя, — сказал Минхо. — Не надо, — выдохнул Джисон. — Почему? — Потому что… Он не договорил. Потому что Минхо наклонился и мир Джисона сузился до одного ощущения: чужие губы на его губах. Это было не похоже на то, что он помнил. Не было грубости. Не было боли. Не было того липкого, давящего ужаса, который жил в нём годами. Это было… твёрдым, уверенным, как будто Минхо знал, что делает, и не сомневался ни секунды. Его губы были сухими, чуть шершавыми, как наждак. Они двигались медленно, изучающе, не нападали, не требовали, а пробовали. Джисон чувствовал каждую морщинку на этих губах, каждую микроскопическую трещинку, каждое движение. Чувствовал, как Минхо чуть наклоняет голову, чтобы удобнее было. Как его нос утыкается ему в щёку. Как дыхание становится глубже. И внутри, там, где жила боль, что-то дрогнуло. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Что-то, от чего у Джисона перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Он не отвечал. Не мог. Стоял, прижатый к стене, с чужими губами на своих, с чужой рукой на затылке, которая держала его так, будто он мог исчезнуть. И думал только об одном: «Почему мне не больно? И почему я хочу, чтобы это не прекращалось» Минхо отстранился. На миллиметр. Их губы всё ещё почти касались. — Ну? — спросил он. Голос был низким, чуть хриплым. — Что «ну»? — выдавил Джисон. — Ты жив? Или мне повторить? Он не ответил. Смотрел в глаза Минхо — тёмные, почти чёрные в тусклом свете, с расширенными зрачками. И видел в них не насмешку, не превосходство. А что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. — Ещё, — прошептал он. Сам не понял, зачем. Минхо не заставил ждать. Он приоткрыл его губы языком, и Джисон почувствовал влажность, тепло, чужой вкус. Он не знал, что делать. Не умел. Просто стоял и позволял. Позволял этим губам двигаться по своим, позволил этой руке сжать затылок сильнее, позволил этому телу прижаться ближе. И когда чужой язык уже переплетался с его, Джисона вдруг накрыло, огромной волной. Она поднялась откуда-то из живота, ударила в грудь, сжала горло. Джисон вспомнил. Всё. Не картинками — ощущениями. Руки, которые держали его, когда он не хотел, чтобы его держали. Губы, которые целовали, когда он кричал. Тело, которое наваливалось сверху, тяжёлое, чужое, враждебное. — Нет, — прошептал он в чужие губы. Минхо не услышал. Или сделал вид. — Нет, — громче. И снова — не услышал. — Нет!!! Он оттолкнул его. Всем телом, как мог. Минхо не ожидал, шатнулся назад, ударился плечом о перила лестницы. Джисон стоял, тяжело дыша, и его лицо было белым, как простыня, а глаза огромными, полными ужаса. — Не тро… — голос сорвался. — Не трогай меня. Не смей меня трогать. — Джисон… — Заткнись!! — закричал он. Крик вырвался из груди хриплым, надрывным звуком, похожим на вой. — Ты… ты не имел права! Я не разрешал! Я тебя не звал для этого! — Ты сказал «ещё», — спокойно напомнил Минхо. Слишком спокойно. Как будто ничего не произошло. — Я сказал не тебе! — Джисон не понимал, что несёт. Слова вылетали сами, без контроля. — Я сказал не для этого! Ты меня не понял! Ты… ты как все! Вы все одинаковые! — Кто — «все»? — Которые думают, что могут брать, не спрашивая! Которые лезут в душу, потому что им интересно! Которым плевать, что у меня внутри! Которым нужно только… Он замолчал. Потому что понял, что говорит слишком много. Что раскрывается. Что показывает то, что должен был прятать. — Уходи, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Просто уйди. Минхо не двигался. Стоял в трёх шагах, прислонившись к перилам, и смотрел. В его глазах не было ни злости, ни обиды. — Я не хотел тебя пугать, — сказал он. — Я думал… — Ты не думал. Ты вообще никогда не думаешь. Ты просто лезешь. Куда не просят. К кому не просят. — Ты позвал меня. — Чтобы учить ботанику!! — А я подумал, что ты позвал меня для… — Для чего?! — Джисон шагнул к нему, встал вплотную, ткнул пальцем в грудь. — Для того, чтобы ты меня лапал? Для того, чтобы ты меня целовал на лестнице.. как.. как последнюю шлюху? Ты… — Не надо, — перебил Минхо. Голос стал твёрже. — Не надо оскорблять самого себя. Я поцеловал тебя, потому что… — он запнулся. — Потому что не смог не поцеловать. — А меня не спросил. — Ты сказал «ещё». — Это было не «да»! — Это было не «нет». Джисон замер. Потому что Минхо был прав. Он не сказал «нет». Он сказал «ещё». И теперь это слово жгло его изнутри, как клеймо. — Уходи, — повторил он. — Пока я не сделал чего-то, о чём пожалею. — Ты уже жалеешь. — Убирайся!! Он толкнул его в грудь. С силой. Минхо не удержался, сделал шаг назад, упёрся спиной в перила. Посмотрел на Джисона, потом кивнул. — Хорошо. Я уйду. — Он повернулся, сделал шаг к лестнице, и остановился. — Но я не извинюсь за то, что поцеловал тебя. Потому что ты хотел этого. Ты просто боишься себе в этом признаться. — Пошёл вон. — Я ухожу. Он спустился на несколько ступенек. Снова остановился. — Экзамен через два дня. — Он не обернулся. Говорил в стену. — Если захочешь позаниматься — пиши. Если нет — тоже пиши. Я всё равно приду. — Не пиши, — прошептал Джисон. — Что? — Я сказал: не пиши. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Никогда. Не приближайся ко мне. Не смотри в мою сторону. Не разговаривай со мной. Я не хочу тебя видеть. Никогда. Минхо долго смотрел на него, после чего кивнул и пошёл вниз. Шаги его гулко отдавались в лестничной клетке, затихали, таяли. Джисон стоял, глядя ему вслед, и его тело трясло мелкой, противной дрожью. Губы всё ещё горели. Он поднял руку, провёл по ним пальцами. Чужой вкус. Чужое тепло. Чужое дыхание, которое всё ещё было на его коже. — Идиот, — прошептал он. — Конченый идиот. Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Сполз на пол. И долго сидел в темноте, сжимая голову руками, пытаясь забыть то, что хотел запомнить. Но не мог. Ни забыть. Ни запомнить. Только чувствовать. Ведь все до сих пор горело. Сердце колотилось. И где-то глубоко, под слоями страха и отвращения, шевелилось что-то маленькое, живое. То, что он не хотел замечать. «Ты хотел этого. Ты просто боишься себе в этом признаться» — Нет, — прошептал он в пустоту. — Не хотел. Тишина не ответила.

***

🎶 Lights (Ellie Goulding)

Полсотни студентов рассаживались по местам, хлопали крышками столов, переговаривались, листали конспекты. Кто-то жевал бутерброд, пряча его под партой. Кто-то красил ресницы, поймав отражение в зеркале телефона. Хенджин же сидел в углу у окна, на последнем ряду. Место, которое он выбрал в первый день семестра и больше никогда не менял. Отсюда был виден весь зал. Все входы, лица. Не любил, когда кто-то заходил со спины. Адель сидела в трёх рядах впереди, чуть левее. Хенджин видел её затылок, прямую спину, руки, сложенные на столе. Но он знал, что она смотрит. Чувствовал этот взгляд. Она сверлила его уже полчаса, с того момента, как он вошёл. Парень не отвечал. Не поворачивал головы. Смотрел в окно, на серое небо, на мокрые ветки дерева, которое росло прямо перед зданием. Осень. Дождь. Слякоть. И эта женщина, которая не могла забыть, что он её бросил. Сзади шептались. Две девушки из его группы, что-то обсуждали, и в их шёпоте то и дело проскальзывало его имя. Хенджин не вслушивался. Он всегда был темой для разговоров. Хван Хенджин, сын того самого Хвана. Тот, кто учился в Германии и вернулся. Тот, кого боятся. Тот, с кем никто не садится рядом. Звонок ещё не прозвенел, когда дверь распахнулась. В аудиторию влетел студент, белые волосы, лёгкая куртка, рюкзак на одном плече. Он не смотрел по сторонам. Не искал свободное место. Шёл прямо, уверенно, как будто знал, куда направляется. Прошёл мимо первых рядов, мимо середины, свернул к окну. Хенджин лишь успел подумать: «Только не он. Только не сегодня». И тут же одёрнул себя. Почему «только не он»? Почему «сегодня»? Ему всё равно. Он вообще не думал об этом белобрысом после того случая на балу. Не думал. Ну, почти. Феликс плюхнулся на соседний стул. Не спросил, можно ли. Не глянул на Хенджина. Поставил рюкзак на пол, достал тетрадь, ручку, положил на стол. Устроился поудобнее и откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. — Подсяду? — спросил он, когда уже сел. Хенджин медленно повернул голову. Он хотел сказать что-то едкое, даже приготовил фразу, ещё когда Феликс шёл по проходу. Но слова застряли в горле. — Феликс? — Хенджин всё же отозвался. — Ты какого хуя.. Феликс придвинулся ближе. Их колени почти соприкоснулись. Он облокотился локтем на стол, опёр голову на кисть и посмотрел на Хенджина. — Соскучился, — сказал он. — Думал, ты рад будешь. В аудитории стало тише. Или это только показалось? Хенджин почувствовал, как взгляды Адель, девчонок сзади, даже каких-то первокурсников в первом ряду устремились на них. Он ненавидел быть в центре внимания. Нет, не так. Он ненавидел, когда внимание было приковано к нему не по его воле. — Проваливай, — сказал он тихо, сквозь зубы. — Ты здесь не учишься. — Пары по экономике и для нашего курса тоже, — Феликс не двинулся. Его улыбка стала шире. — Общий поток, Хенджин. Ты что, не знал? — Ты.. Хенджин хотел сказать что-то ещё, но поймал взгляд преподавателя. Пожилой мужчина в очках, с усами и вечной усталостью на лице, стоял у кафедры и смотрел прямо на них. Неодобрительно. Ждал, когда они замолчат. Хенджин сжал челюсть, отвернулся к окну. Ладно. Пусть сидит. Это всего лишь пара. Два часа. Он переживёт. Преподаватель начал лекцию. Монотонно, скучно, как всегда. Микроэкономика. Эластичность спроса. Факторы, влияющие на эластичность. Хенджин слушал в пол-уха, ведь он знал это лучше, чем некоторые профессора. Его отец заставлял учить экономику с двенадцати лет. Таблицы, графики, модели. Всё это въелось в кожу, как грязь под ногти. Рядом скрипела ручка. Феликс быстро писал, иногда останавливаясь и задумываясь. Хенджин запретил себе смотреть. Но краем глаза всё равно видел: белые волосы, упавшие на лоб, пальцы, сжимающие ручку, профиль, красивый, какой-то неправильный. Потом Феликс пихнул его в локоть. Легко, почти невесомо, но Хенджин вздрогнул. Не любил, когда его трогали неожиданно. — Что? — прошипел он, не поворачивая головы. Феликс сунул ему под нос сложенный вчетверо листок. Хенджин взял, развернул под столом. Почерк был аккуратным — почти каллиграфическим, с наклоном вправо. «Почему ты не рад мне? Я думал, ты соскучился по моему личику? Разве я не прелесть? Или что с тобой? Ты злишься? Снова отец обидел? О, кстати посмотри на Адель. Она сейчас тебя взглядом сожрёт. Посмотри на неё, смутится и отвернётся». Хенджин медленно выдохнул. Внутри закипало, Феликс позволял себе слишком много. Он схватил ручку, вывел под текстом: «Чо ты лезешь?» Сунул листок обратно. Феликс прочитал, усмехнулся и снова склонился над тетрадью. Через минуту листок вернулся. «Скучно. Ты единственный, кто меня развлекает в этой богадельне. К тому же, я не договорил с тобой тогда, вот соскучился, прибежал.». «Мне надоело слушать твой бред» — написал он. «Мой бред? Ты про правду? Про то, что ты мальчик, которого никто не любит? Это правда, Хенджин. Не бред». Хенджин сжал ручку так, что она хрустнула. Он не писал ответ, а сидел и смотрел в одну точку, на доску, где профессор рисовал кривую спроса. В голове звенело. Мальчик, которого никто не любит. Слова застряли под кожей, как заноза. Он хотел встать, схватить этого белого за шкирку и вышвырнуть из аудитории. Или ударить. Или задушить — прямо здесь, при всех, чтобы никто больше не посмел. Вместо этого он написал: «Ты ничего не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я и что я чувствую. Остановись, пока не поздно». Он сунул листок. Феликс прочитал, и его улыбка стала более задумчивой. «А ты знаешь, кто я? Ты знаешь, что я чувствую? Ты спросил меня хоть раз? Нет. Ты только брал. Всегда брал. Сначала мой поцелуй в туалете. Потом мою шею в машине. Теперь моё время. А что ты дал мне взамен? Ничего. Даже «спасибо» не сказал за студенческий». Хенджин читал, и его пальцы дрожали. От того, что этот Феликс снова был прав. Он действительно не спрашивал. Не интересовался. Не давал. Только брал. Но он не мог признать это. Не перед ним. Не перед этим белобрысым парнем, который посмел сесть рядом и смотреть сверху вниз. «Ты сам виноват. Сам пришёл. Сам лез. Сам смотрел на меня, как на бога. Я ничего тебе не обещал. Ты сам придумал это всё. Не нравится — уходи» После прочтения, Феликс поднял голову и посмотрел на Хенджина. В его глазах не было обиды. Не было ожидаемой злости. «А если я не хочу уходить?» Хенджин не ответил. Он отвернулся к окну и уставился на мокрое дерево. Внутри всё кипело. Он ненавидел эту хуйню. Ненавидел, что не может её контролировать. Ненавидел, что этот парень действовал ему на нервы и одновременно притягивал. Как пламя. Как гитара, на которой нельзя играть. Как отец, который никогда не скажет «я тобой горжусь». А вот Феликс не успокоился. Через минуту его нога коснулась ноги Хенджина под столом. — Убери, — прошептал он. — Что? — Феликс сделал вид, что не понял. — Ногу. — А, извини, — Феликс не убрал. Наоборот, надавил чуть сильнее. — Тесно тут. — Вали на другое место. — Все заняты. Хенджин посмотрел на пустующие ряды впереди. Там было минимум десять свободных мест. Он перевёл взгляд на Феликса. Тот уверенно улыбался, как будто знал, что Хенджин ничего не сделает. — Ты совсем страх потерял? — спросил Хенджин тихо, почти беззвучно. — А чего мне бояться? — Феликс наклонился ближе. — Ты уже и угрожал, и унижал. Что ещё ты можешь сделать? Убить? Не думаю. Ты не такой. — Откуда ты знаешь, какой я? — Я знаю, что ты не убийца, — Феликс пожал плечами. — Ты просто… несчастный. Очень несчастный, который делает больно другим, потому что не знает, как ещё привлечь внимание. — Заткнись, — сказал он. Голос его сел, стал низким. — Заставь, — Феликс улыбнулся. Улыбка была вызовом. Хенджин положил руку под стол на колено Феликса. Сжал, даже хруста. Феликс вздрогнул, на секунду, вся выстроенная гримаса на лице дрогнула, но он не отодвинулся. Лицо побледнело, но улыбка не пропала. — Больно? — даже настороженно спросил Хенджин. — Очень, — выдохнул Феликс, но улыбка никуда не пропала. Хенджин отдёрнул руку, как от огня. Он смотрел на Феликса и не узнавал его. Этот парень, который раньше дрожал от одного его взгляда, сейчас сидел и улыбался, когда ему делали больно. Это было ненормально. Это было неправильно. Это было… — Ты больной, — сказал Хенджин. — А ты нет? — Феликс придвинулся ещё ближе. Теперь их бёдра соприкасались, и Хенджин чувствовал его тепло через ткань брюк. — Отвали. — Не отвалю. — Отвали, я сказал. — А если нет? Хенджин хотел оттолкнуть его, чтобы тот слетел со стула. Но вместо этого он схватил Феликса за затылок и притянул к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Хенджин чувствовал его теплое дыхание. Видел каждую ресницу. Каждую веснушку. — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — прошептал он. — Хочу, чтобы ты меня заметил, — ответил Феликс. Его глаза были огромными, карими, почти чёрными. В них не было страха. Было ожидание. — И чтобы ты перестал притворяться, что тебе всё равно. Хенджин разжал пальцы. Феликс откинулся на спинку стула, поправил волосы. Улыбался — той же улыбкой, от которой у Хенджина внутри всё переворачивалось. — Ты псих, — сказал Хенджин. — А ты абьюзер, — парировал Феликс. — Мы отличная пара, правда? Преподаватель громко, с намеком кашлянул. Они оба подняли головы. Пожилой мужчина смотрел прямо на них, поверх очков. — Молодые люди, — сказал он устало. — Лекция — не место для личных бесед. Если вам есть чем поделиться, поделитесь со всей аудиторией. Несколько человек захихикали. Адель обернулась, её лицо было белоснежным, как мел, глаза горели ненавистью. Она смотрела на Феликса, Хенджина, на расстояние между ними. Последний отодвинулся. Феликс — нет. Он сидел, где сидел, и даже не думал соблюдать дистанцию. — Извините, профессор, — сказал он громко, на всю аудиторию. — Мы обсуждали эластичность спроса. Очень увлеклись. Кто-то засмеялся. Преподаватель покачал головой и продолжил лекцию. Хенджин смотрел на Феликса и чувствовал, как его ненависть смешивается с другим чувством. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо. — Что? — Приходишь, лезешь, провоцируешь. Зачем? Феликс помолчал. Написал что-то в тетради — быстро, не глядя. Потом подвинул листок к Хенджину. «Я просто должен быть рядом». Он смотрел на эти слова, на аккуратный почерк, на белые волосы, упавшие на лоб, и понимал, что проигрывает. Потому что он не знал, что ответить и не ответил. Он смотрел на листок, на слова, и думал о том, что его отец был прав. Он действительно никто. Пустое место, которое пытается заполнить себя чужой болью, чужим вниманием, чужой жизнью. — На этой неделе будет вечеринка у Ян Чонина, — сказал он, не глядя на Феликса. — Я знаю, — ответил тот. — Меня пригласили. — Пойдём вместе. Феликс замер. Его ручка застыла над тетрадью. — Что? — переспросил он. — Ты глухой? — Хенджин повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде не было тепла. Не было дружелюбия. Был вызов. — Я сказал: пойдём вместе. На вечеринку. Если ты такой смелый, приди. Сядь рядом. Смотри, как я пью, как танцую, как разговариваю с людьми, которых ты ненавидишь. И посмотрим, как долго ты «просто будешь рядом». — Это проверка? — Феликс прищурился. — Это приглашение, — Хенджин пожал плечами. — Ты хотел быть рядом? Будь. Только не ной потом. Феликс молчал. Смотрел на Хенджина долгим, тяжёлым взглядом. Потом улыбнулся. — Хорошо, — сказал он. — Я приду. До конца лекции, оба сидели молча, так же рядышком. Но с окончанием, Феликс развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Его белые волосы мелькнули в толпе и исчезли. Хенджин остался сидеть. Смотрел на пустой стул рядом, на тетрадь, которую Феликс забыл, на листок с их перепиской, который лежал на столе. Взяв его, он перечитал ещё раз. Потом сложил и сунул во внутренний карман пиджака — туда, где обычно носил запасную зажигалку. Хенджин вышел из аудитории последним. Адель ждала у дверей с лицом перекошенным от злости. — Что это было? — спросила она. — Не твоё дело, — ответил Хенджин, проходя мимо. — Он тебя уничтожит, — сказала она ему вслед. — Ты думаешь, что играешь с ним, но это он!! Он с тобой! Он хуже меня. И он хуже тебя. Он ноль, который притворяется героем. А ты ведешься как последний дурак! Хенджин остановился. Повернул голову. — Лучше быть нулём, который притворяется героем, — сказал он, — чем героиней, которая давно уже никто. Он пошёл дальше, не слушая, что кричит ему вслед Адель.

***

🎶Once more to see you (Mitski)

Руки тряслись неприятной дрожью. Слезы литься не переставали. Они были редкостью, Джисон такого не чувствовал давно, и это очень сильно давило где-то внутри. Осознание того, что произошло и происходит уже давно ушло. Ведь организм не переставал наполняться различными веществами. Но расслабиться даже так не получалось. Прерывистое дыхание не давало нормально вздохнуть, от чего он даже задыхался. Самым противным было то, что его руки полезли в карман штанов. Оттуда достали телефон, и трясущимися пальцами он набирал сообщение уже знакомой личности, с вопросом: «А завтра ты поможешь мне подготовиться?» Не отправил. Посмотрел на экран. Стер. Написал снова. «Завтра сможешь?» Стер. Пальцы замерли над клавиатурой. Экран горел в полутьме комнаты — единственный источник света, кроме тусклой лампы на столбе за окном. Джисон сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на написанные слова. Они были пустыми. Безопасными. Про «подготовку». Про экзамен. Про то, что можно объяснить. Но он знал, зачем на самом деле пишет. И от этого знания тошнило. Он отбросил телефон на одеяло, откинулся на подушку, закрыл глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо Минхо. То, как он смотрел на него — спокойно, нагло, как будто имел право. Как будто уже знал, что Джисон не сможет просто так взять и исчезнуть. Как будто знал, что он вернётся. — Не вернусь, — прошептал Джисон в пустоту. Губы горели. Не от поцелуя — от того, что он не мог его забыть. От того, что тело запомнило чужое прикосновение раньше, чем мозг успел закричать «нет». И теперь оно требовало продолжения. Неосознанно, против воли, оно требовало. «Урод, — подумал он о себе. — Конченый урод». Он сел, обхватил голову руками, вдавил пальцы в виски. Боль отвлекла на секунду, но не больше. Мысли всё равно возвращались к Минхо. К его рукам. К его голосу. К тому, как он сказал: «Я тебя поцелую.». Как будто это был самый обычный факт, вроде того, что трава зелёная, а небо голубое. Джисон зарылся пальцами в волосы, потянул. — Ты не имел права, — прошептал он. — Ты не имел права так говорить. Телефон мигнул уведомлением. Джисон схватил его, как утопающий хватается за соломинку. На экране было сообщение от Феликса: «Ты дома?» Не от Минхо. Он сбросил уведомление, отложил телефон. Выдохнул. В груди саднило, то ли от страха, то ли от разочарования. Он не знал. Не хотел знать. «Зачем я вообще его позвал? — спросил он себя в который раз. — Зачем открыл дверь? Зачем сел с ним на диван? Зачем вышел курить на лестницу?» Ответ был — потому что хотел. Потому что, когда Минхо не было рядом, воздух становился пресным, пустым, неправильным. Потому что, когда Минхо смотрел на него, он чувствовал себя живым. Не целым, а живым. А когда Минхо уходил, внутри оставалась дыра, которую нельзя было заткнуть ни учебой, ни работой, ни даже дозой. — Зависимость, — прошептал он. — Это просто зависимость. Организм привык к адреналину. К страху. К тому, что рядом кто-то, кто может сделать больно. Но Минхо не делал больно. Минхо держал его запястья не больно. Минхо целовал его не больно. Минхо смотрел на него так, будто он был чем-то ценным. — Не ври себе, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Ты просто боишься. Боишься, что он уйдёт. Боишься, что он не напишет. Боишься, что ты снова останешься один. Он останавливался на каждой фразе, обдумывал. Но внутри них не было ответов. Джисон снова взял телефон. Открыл чат с Минхо. Написал: «Ты спишь?» Стер. «Извини за сегодня». Стер. «Завтра в шесть вечера. У меня». Повис на секунду, глядя на эти слова. Они были такими простыми. Такими обычными. И такими страшными. Он отправил. Экран погас. Джисон уставился в потолок, ожидая ответа. Секунда. Две. Десять. Минута. Телефон завибрировал. «Приду». Одно слово. Одно слово, от которого у Джисона перехватило дыхание, а внутри, под рёбрами, разлилось что-то горячее, липкое, неправильное. Отложив телефон, он лёг на бок и свернулся калачиком. В голове было пусто и шумно одновременно. Перед глазами темнота, а в теле дрожь, которая не проходила. «Ты псих, — сказал он себе. — Ты больной псих. Ты сам позвал его обратно. Сам. После того, как выгнал. После того, как кричал». Минхо придёт. Завтра. В шесть. И снова будет сидеть слишком близко, смотреть в глаза, читать его как открытую книгу. И Джисон снова будет врать себе, что всё это ради Феликса. Ради информации. Ради помощи с учебой. Но где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, пульсировала правда. Он хотел, чтобы Минхо пришёл. Не для Феликса. Не для экзамена. А для себя. Потому что когда Минхо рядом, он перестаёт бояться. Не всего, а себя. Себя он боится меньше. — Идиот, — прошептал он в подушку. — Конченый идиот. Он закрыл глаза. И увидел Минхо на лестничной клетке, в тусклом свете, с дымящейся сигаретой в руке. Увидел, как тот смотрит на него, не сверху вниз, не с жалостью, а просто. — Зачем ты это делаешь? — спросил он у темноты. Ответа не было. Только тишина, нарушаемая редкими звуками за окном, далёкий поезд, сигнал машины, чей-то кашель в соседней квартире. Джисон повернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка. Взгляд упал на телефон, экран уже погас, но он знал, что сообщение там. Что Минхо написал «приду» и, наверное, уже спит, или смотрит телевизор, или пьёт пиво, или делает что-то из своей, взрослой, непонятной жизни. А он лежит здесь, трясётся, и не может уснуть из-за одного короткого слова. — Ты слабак, — сказал он себе. — Ты жалкий, трясущийся слабак. Он сел, достал из-под матраса пачку сигарет, зажигалку. Выкурить одну, вторую, третью пока в голове не перестанет шуметь. Пока перед глазами не перестанет стоять это лицо. Он закурил, не вставая с кровати. Дым тянулся к потолку, расплывался, исчезал. Он заснул под утро, когда за окном начало светлеть, а в голове наконец-то наступила тишина. Ему снился мотоцикл. Чёрный, блестящий, стоящий под фонарём. И человек в шлеме, который снял его и посмотрел на Джисона. И улыбнулся.