Катарсис

***

🎶 Where you Belong ( The Weeknd)

Вылетав из дверей университета, Феликс чуть не снёс какую-то первокурсницу с пачкой книг, крикнул «извините!» на бегу и рванул к парковке. Часы на телефоне показывали без пятнадцати два. Кастинг в три. До него, всего то полчаса езды через весь город. Если повезёт с пробками, что сомнительно. Белые волосы разлетались на ветру, рюкзак хлопал по спине. Зачем он подался на этот кастинг? У него нет времени, нет сил, нет надежды, но он подался. Потому что если нет, то зачем всё, что с ним происходит? Подбегая к машине, его взгляд зацепился за красненький мустанг в дальнем ряду. И за фигуру, склонившуюся над багажником. Хенджин стоял вполоборота, засунув руки в багажник, что-то доставал, перекладывал. На нём были чёрные классические брюки, наглаженные, со стрелками. Белая рубашка с закатанными до локтя рукавами. И часы, поблёскивающие на солнце. Не мешковатая толстовка. Не растянутые джинсы. Не его обычный «похуистичный» стиль, которым он прикрывался от мира. Хенджин выглядел прилично. Как будто собирался на встречу, где нужно было произвести впечатление. — Куда это ты вырядился? — прошептал Феликс одними губами. В тот же момент, Хенджин захлопнул багажник, и занял место водителя. Феликс решил, что кастинг подождет. Он рванул вперёд, добежал до машины, распахнул заднюю дверь и прыгнул внутрь, ровно в тот момент, когда Хенджин начал выруливать с парковки. — Бля…! — Хенджин ударил по тормозам. Феликса бросило вперёд, он врезался плечом в спинку переднего сиденья, выругался сквозь зубы. — Ты совсем ебанулся?! — Трогай, — сказал Феликс, выпрямляясь и отряхиваясь. — Трогай, а то мы оба опоздаем. — Ты… какого хера ты делаешь в моей машине? — Почти выплевал в лицо Хенджин. — Еду с тобой, — Феликс пожал плечами, пристёгиваясь. — Куда-то ты едешь. Я по пути. — Ты даже не знаешь, куда я еду. — А куда? — На хуй. — О, мне именно туда и надо. Погнали. Хенджин смотрел на него несколько секунд. Потом его пальцы побелели на руле, и он снова нажал на газ. — Ты выйдешь через два квартала. То есть, я тебя выкину. — Попробуй. Я полицию вызову. Скажу, что меня похитили. — Ты сам ко мне в машину прыгнул. — А ты не прогнал. Значит, согласился. Хенджин замолчал. Смотрел на дорогу. Сжимал руль. А Феликс сидел сзади, откинувшись на сиденье, и улыбался. Ехали молча они минут десять. Город за окном сменялся деловыми кварталами, стеклянными высотками, дорогими машинами на парковках. Феликс смотрел на здания и понимал, что не узнаёт это место. Он здесь не бывал. — Кто ты сегодня? — спросил он, когда молчание стало совсем невыносимым. — Что? — Обычно ты одеваешься как бомж. А сегодня, как на собеседование. С кем встречаешься? — Не твоё дело. — А я хочу знать. Хенджин не ответил. Свернул на подземную парковку, припарковался, выключил двигатель. Повернулся к Феликсу. — Сиди в машине. — Чего? — Сиди в машине. — Он проговорил каждое слово отдельно. — Я скоро вернусь. — А если я не хочу сидеть? — Тогда я тебя запру. — Может быть. — Феликс отстегнул ремень, открыл дверь и вышел на парковку. — Идём. — Ты… — Идём, Хенджин. Я всё равно пойду за тобой. Так какая разница, вместе или по отдельности? — Они замерли друг напротив друга. — Ладно, — сказал он. — Идём, но ты молчишь, ты вообще рта не открываешь. Ты — тень, ты — никто. Понял? — Понял, — Феликс кивнул. — Никто. Тень. — Он разъехался руками перед лицом, и глупо улыбнулся. — Я не шучу. — Мы похожи, я тоже. Они вошли в лифт. Феликс стоял рядом, даже слишком, так, что рука Хенджина едва касалась его куртки. — Ты пахнешь, — сказал Хенджин, не глядя. — Яблоками. — Это шампунь. — Отвратительно. — Тебе идёт ненавидеть меня, — Феликс улыбнулся. — Это твой стиль. Они вышли в холл музея, это был музей, современного искусства, судя по плакатам на стенах. Светлые стены, высокие потолки, запах свежей краски и денег. Феликс узнавал этот запах. — Стой здесь, — сказал Хенджин, останавливаясь у колонны. — Хорошо. — Я серьёзно. — Я понял. К удивлению, Феликс остался стоять у колонны, прислонившись спиной к холодному мрамору, и смотрел, как Хенджин идёт через зал к высокому седому мужчине в дорогом костюме. Это был отец. Он узнал его по осанке, по тому, как другие люди расступались перед ним, по тому, как Хенджин напрягся, подходя ближе. Они говорили о чём-то. Хенджин что-то объяснял, отец слушал с каменным лицом и лёгким наклоном головы. Феликс ни черта не слышал, но видел, как Хенджин сжимает кулаки, как плечи напрягаются, как он становится одним комком нервов, который пытается сохранить контроль. Ему что.. страшно? Перед этим стариком. Перед тем, кто держит его на коротком поводке. А они и вправду похожи. Мистер Хван оказался не таким, как представлял Феликс. Он думал, увидит уменьшенную копию Хенджина, тот же холодный взгляд, та же наглая усмешка, та же манера смотреть на людей как на мусор. Но Хван Дэсон не был копией. Он был оригиналом. Тот, с кого Хенджина срисовали, но забыли добавить человеческое. Высокий, подтянутый, с идеальной осанкой человека, который привык, что ему подчиняются. Темные волосы, с густой проседью на висках, зачёсаны назад. Лицо с острыми скулами и тяжёлой челюстью. Глаза такие же тёмные, как у сына, но в глазах Хенджина иногда мелькало что-то живое. В глазах Дэсона не было ничего. — Это твой парень? Феликс вздрогнул, уйдя в раздумья, он и не заметил, что теперь, рядом стоял тот самый седой мужчина. Хван Дэсон. Смотрел на него в упор, как на товар. — Простите? — Феликс выпрямился. — Хенджин сказал, что приехал с другом. — Дэсон кивнул в сторону сына. — Но я вижу, как он на тебя смотрит. Это не дружеский взгляд. Вы встречаетесь? Нет, он понятия не имел, как ему ответить. Но продержав паузу, Феликс улыбнулся, той улыбкой, которую репетировал перед зеркалом сотни раз. Идеальной. — Да, — сказал он. — Мы встречаемся. Извините, что сразу не представился. Ли Феликс. — Он протянул руку. — Очень приятно. Мужчина посмотрел на его руку. Потом на лицо. Потом на Хенджина, который стоял в трёх метрах и выглядел так, будто его ударили по голове. — Ли Феликс, — повторил Дэсон, пробуя имя на вкус. — Сын Ли Чанёля? Автомобильного магната? — Его младший сын, да, — Феликс кивнул. — Хотя папа, наверное, хочет от меня отречься. Я выбрал творческую дорогу. — Актер? — Пока только учусь. Но когда-нибудь… — Когда-нибудь вы станете звездой, — Дэсон усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Мой сын никогда не приводил своих… партнёров на официальные встречи. Вы особенный, мистер Ли. — Просто Феликс. — Он улыбнулся шире. — И я не особенный, а просто настойчивый. — Одно и то же. Они какое то время смотрели друг на друга. Дэсон вкрадчиво и оценивающе. А Феликс более спокойно, и даже с улыбкой. Хенджин подошёл, встал рядом, и аккуратно наклонился к уху Феликса, нежно положив руку тому на плечо. — Что ты делаешь? — прошипел он. — Знакомлюсь с твоим отцом, — Феликс не смотрел на него. Смотрел на Дэсона. — Вы говорили, что он на меня смотрит. Я решил, что невежливо игнорировать. — Ты… — Оставь, Джинни, — Дэсон поднял руку, и Хенджин замолчал. — Твой друг очень… харизматичный. Мне это нравится. — Он снова посмотрел на Феликса. — Вы надолго в наш город, мистер Ли? Или вы здесь учитесь? — Учусь. И живу. Уже несколько лет. — И ваш отец знает, что вы встречаетесь с сыном его давнего партнёра? — Мой отец знает, что я дышу, — Феликс пожал плечами. — Остальное его не касается. — Вы мне нравитесь, мистер Ли. — Дэсон усмехнулся. — У вас есть стержень. В отличие от моего сына. — Отец… — Хенджин дёрнулся, будто его ударили. Его лицо стало ещё бледнее. — Что? — Дэсон повернул голову. — Я сказал что-то не так? Ты никогда не приводил ко мне свои… увлечения. А этот молодой человек сам пришёл. Сам представился. Сам рассказал о себе. У него есть смелость. Чего не скажу о тебе. — Я… — Ты опаздываешь, — перебил Дэсон. — У тебя был час. Ты опоздал на пятнадцать минут. И привёз с собой парня, которого я даже не знаю. Это непрофессионально. — Извините, — сказал Феликс. — Это я виноват. Хенджин не хотел меня брать. Я сам прыгнул в машину. Дэсон долго смотрел на него, слегка прищуриваясь. — Вы всегда делаете то, что хотите, мистер Ли? — Всегда, — Феликс улыбнулся. — Это моя проблема. — Или ваша сила, — Дэсон кивнул. — Ладно. Джинни, мы поговорим позже. А вы, мистер Ли… — он протянул руку. — Надеюсь, мы ещё увидимся. — Обязательно, — Феликс пожал её. — До свидания, мистер Хван. Мужчина коротко кивнул, после чего ушёл. Феликс стоял, смотрел ему вслед, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, будто даже и не хотел, что б тот уходил. Ведь теперь он снова с Хенджином. — Ты идиот, — тихо сказал Хенджин. — Ты.. — Знаю, — Феликс выдохнул. — Пойдём. Я хочу в туалет. — Что? — В туалет. Пойдём. Или ты хочешь обсуждать это на людях? Хенджин смотрел на него. Секунду. Две. Потом развернулся и пошёл к туалету. Они прошли по коридору, свернули за угол, где никого не было. Хенджин толкнул дверь, пропуская Феликса вперёд. Следом зашёл сам, закрыл на щеколду. Дорогой мрамор, зеркала во всю стену, запах цветов и стерильной чистоты. — Ты… — Я знаю, — Феликс подошёл к раковине, открыл кран, посмотрел на своё отражение. Бледный, растрёпанный, но глазки горят. — Ты собираешься орать? Ори. — Ты зачем сказал, что мы встречаемся? — к удивлению спокойно начал. — А что мне нужно было сказать? «Мы просто друзья, я прыгнул к нему в машину, потому что мне было скучно»? Твой отец не дурак. Он бы не поверил. — И ты решил соврать? — Это была не ложь. Это была… моя стратегия. — Стратегия? — Хенджин усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты назвал себя моим парнем перед моим отцом. Ты представился. Ты говорил за меня. Ты… — Я сделал тебе одолжение, — перебил Феликс. — Твой отец хочет, чтобы ты нашёл пару. Я дал ему эту пару. Симпатичный мальчик из хорошей семьи. С амбициями. Что ему ещё нужно? — Ты не понимаешь… — устало выдохнул Хенджин, потирая переносицу. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Феликс подошёл ближе. Глаза горят, голос звенит. Он на кураже, он думает, что выигрывает. — Я знаю, что твой отец тебя не уважает. Ты для него проект, который надо довести до ума. Он хочет тобой управлять. А я дал ему иллюзию, что у тебя всё под контролем. Я… — Заткнись. Сказано тихо, даже спокойно, но Феликс замолкает. Не потому что хочет, потому что голос Хенджина звучит иначе. В нём нет злости, крика. Есть что-то, что заставляет воздух в комнате стать густым. — Что? — Феликс всё ещё пытается держать лицо. Улыбка дрожит в уголках губ. — Я сказал: заткнись. — Хенджин делает шаг вперёд. — Ты думаешь, ты умный? Думаешь, ты просчитал всё на несколько ходов вперёд? Сидишь там, в своей комнате, обклеенной моими фотографиями, и строишь планы. Что. Лицо Феликса приобрело более светлый оттенок, не от страха, а от того, что Хенджин знает. От того, что тот говорит это так спокойно, так уверенно, будто читает его мысли. — Не делай такое лицо, — Хенджин усмехается. — Ты думал, я не замечу? Ты следил за мной. Ты собирал информацию. Твой журналист тебе помогал. Чан, да? — Он произносит имя с таким презрением, будто это не человек, а грязь под ногтем. — Ты думал, я не узнаю, что он пробивает моё имя? Ты думал, я не замечу, что ты везде появляешься? В универе, на парковке, на балу, в моей гребанной машине? — Я… — Я не договорил. — Хенджин подходит ещё ближе. Теперь они стоят почти вплотную. — Ты думаешь, что ты, — он ткнул в грудь, — играешь со мной. Что ты меня просчитал. Я сделал это ещё до того, как ты прыгнул в мою машину в первый раз. Быть такого не может. Смотря в глаза Хенджина, Феликс видел только спокойствие. Спокойствие человека, который знает, что он контролирует ситуацию. Который всегда контролирует. — Ты хочешь меня уничтожить, — продолжает Хенджин, не повышая голоса. — Ты хочешь, чтобы я страдал. Чтобы я полюбил тебя, а ты бы меня бросил. Чтобы я почувствовал ту же боль, которую ты чувствовал. Правильно? — Феликс хочет сказать «нет», но не может. Потому что Хенджин прав. — Ты даже не скрываешь, — Хенджин кивает, будто читает ответ на его лице. — Ты такой открытый. Такой эмоциональный. Ты думаешь, что это твоя сила. Что ты можешь достучаться до меня своей искренностью. Но знаешь что? — Он наклоняется ближе, почти касаясь губами уха Феликса. — Это твоя слабость. Ты слишком много говоришь. Слишком много чувствуешь. Слишком много показываешь. А я… я ничего не показываю. — Ты… — Я ничего не чувствую, — перебивает Хенджин. — Ты для меня — способ убить время, пока отец не найдёт мне невесту. Ты думаешь, что ты особенный? Что ты можешь меня изменить? Нет, Феликс. Ты просто очередная пассия, которая думает, что она главная. — Отстранившись, Хенджин с призрением осмотрел Феликса сверху вниз. — Ты хочешь знать, зачем я пригласил тебя на вечеринку? — спрашивает Хенджин. — Чтобы позлить Адель. Чтобы показать отцу, что у меня есть выбор. Чтобы ты отстал от меня наконец. Ты нужен мне, Феликс, но не как человек на всю жизнь. Как что.. Как аксессуар. Как собачка на поводке, которая будет сидеть рядом и не лаять, когда не просят. Губы Феликса дрожали, от сдерживаемых чувств. Он хочет сказать что-то, ударить, выбежать, но не может. Потому что Хенджин держит его взглядом. Держит, как удав кролика. — Ты сейчас выглядишь так, будто я тебя ударил, — Хенджин усмехается. — А я даже не прикоснулся. Это всё ты сам. Ты сам придумал эту историю. Ты сам в неё поверил. Ты сам решил, что я могу тебя полюбить. А я не могу. Не хочу. — Ты врёшь, — голос Феликса срывается на шёпот. — Ты просто боишься, что если позволишь себе почувствовать, то потеряешь все. Без своего ебанного контроля ты никто. Хенджин на мгновение даже дергается, а после смотрит на него. Долго, так же, как и отец. — А ты смелый, — говорит наконец Хенджин. — Сказать мне такое в лицо. После всего, что я тебе сказал. Это… я даже уважаю. — Мне не нужно твоё уважение. — А что тебе нужно? — Свободы, — говорит он коротко. — Свободы от тебя. — Так возьми, — Хенджин разводит руками. — Дверь открыта. Выходи. Никто тебя не держит. — Ты держишь. — Я? — Хенджин усмехается. — Я даже не прикоснулся к тебе. Ты сам себя держишь. Ты сам вернулся. Ты сам прыгнул в мою машину. Ты сам… — Заткнись, — перебивает Феликс, и его голос дрожит. — Заткнись, блять. — А то что? — Хенджин наклоняет голову. — Ударишь? Пожалуешься? Расскажешь всем, какой я плохой? Расскажешь, как я тебя унижаю, а ты всё равно возвращаешься? — Он делает шаг вперёд. Феликс отступает к стене. — Знаешь, что они скажут? Они скажут: «Феликс, ты дурак. Зачем ты с ним? Уйди». А ты не уйдёшь. Потому что тебе нравится. Тебе нравится, когда я с тобой так разговариваю. Тебе нравится, когда я тебя унижаю. Тебе нравится быть жертвой. — Это не правда. — Ты хочешь, чтобы я тебя заметил. Я заметил. Ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал. Я разговариваю. Ты хочешь, чтобы я тебя трогал. Я трогаю. — Он проводит пальцем по щеке Феликса, и тот вздрагивает. — Что дальше? Что ты хочешь? Чтобы я тебя трахнул? Чтобы я сказал, что люблю тебя? Чтобы я умолял тебя остаться? — Отвали, — шепчет Феликс. — Отвалю, — Хенджин убирает руку. Но не полностью. Ладонь скользит вниз, по шее, задерживается на ключице, там, где Феликс чувствует каждое прикосновение как удар. — Когда захочу. Он расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки Феликса. Медленно, не спрашивая. Пальцы не дрожат, уверенно спускаются ниже, как будто он делает это каждый день. — Что ты делаешь? — голос Феликса садится. — Проверяю, — Хенджин смотрит на открывшуюся бледную кожу без загара, с едва заметной родинкой у ключицы. — Ты дрожишь. Тебе нравится. — Нет. — Врёшь. — Хенджин застёгивает пуговицу обратно. Так же медленно. Поправляет воротник, жест почти нежный, почти заботливый, но его глаза молчат. В них нет ничего, кроме пустоты и интереса. Феликс хочет. Хочет ударить. Хочет закричать. Хочет выбежать и никогда больше не видеть это красивое лицо. Но он не может. Потому что Хенджин прав. Он сам вернулся. Сам прыгнул в машину. Сам пришёл. Сам. Сам. Сам. — Чего ты хочешь? — спрашивает он тихо. — От тебя? — Хенджин пожимает плечами. — Ничего. Просто сиди рядом. Не отсвечивай. Будь красивой картинкой. И не лезь в мою жизнь. — А если я полезу? — Тогда я сделаю больно. — Ты уже делаешь. — Это только начало, — Хенджин улыбается. — На вечеринке ты будешь вести себя хорошо. Будешь улыбаться, кивать, держать меня за руку, когда я скажу. А если нет, то я уйду. И ты останешься там, среди всех этих людей, и будешь объяснять, почему твой парень тебя бросил посреди вечеринки. — Ты не мой парень. — Для них твой. Ты сам так сказал. Феликс смотрит на Хенджина и понимает, что проиграл. Он проиграл с самого начала, когда решил, что может переиграть того, кто не играет по правилам. — Я поеду домой, — говорит он. — Поезжай, — Хенджин кивает. — Но на вечеринку приедешь. Один. Я тебя ждать не буду. — С чего ты взял, что я вообще приеду? — Потому что ты слабак, — Хенджин усмехается. — Ты не можешь уйти. Ты не можешь остановиться. Ты как наркоман, который ищет новую дозу. А я твоя доза. И ты вернёшься. До сих пор возвращаешься. — Он разворачивается и идёт к выходу. У двери останавливается. — И да, — говорит он, не оборачиваясь. — Твой кастинг… Ты всё равно опоздал. Даже если выйдешь сейчас — не успеешь. Я специально ехал медленно, когда вёз тебя сюда. Знал, что ты на что-то бежал. Хотел посмотреть, что ты выберешь. Ты выбрал меня. Он открывает дверь. Но перед тем, как выйти, поворачивает голову, так, что Феликс видит его профиль, острый, как лезвие. — Завтра буду ждать тебя у универа. В семь. Не опаздывай. И… — он замолкает на секунду. — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули. Дверь закрывается. И Феликс наконец остаётся один. Стоит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на закрытую дверь. Пальцы дрожат, он подносит их к шее, туда, где Хенджин расстёгивал пуговицу. Посмотрев на своё отражение в зеркале, он увидел: бледное лицо, красные глаза, дрожащие губы. И чужое тепло, которое никак не смыть. «Ты выбрал меня». Закрыв глаза, перед ним снова стоит Хенджин — холодный, насмешливый, красивый. И его руки на шее, которые не просили разрешения. — Ты прав, — шепчет Феликс в пустоту. — Я вернусь. Всегда возвращаюсь.

***

В детстве Минхо считали подарком судьбы. Не потому, что он был красивым, хотя красивым тоже, с первых дней: тёмные волосы, огромные глаза, улыбка, от которой таяли даже самые суровые тётки из родительского комитета. А потому, что он был правильным. Он интуитивно, на каком-то животном уровне, понимал, что от него хотят услышать, и говорил именно это. Не врал, просто… подстраивался. Как вода принимает форму сосуда. — Ах, какой ласковый мальчик! — ворковали соседки, когда Минхо, прижимаясь к материной юбке, улыбался им своей знаменитой улыбкой. — И не шалит, не бегает. Золотой ребёнок. Он и правда не шалил. Не потому, что не хотел. А потому, что видел: когда другие дети бегали и кричали, их ругали. А когда он сидел смирно и рисовал — хвалили. И Минхо рисовал. Часами. Дома, в садике, в гостях у бабушки. Ему не нравилось рисовать. Но ему нравилось, когда его хвалили. Он запоминал это чувство, тепло, разливающееся под рёбрами, когда мать гладит его по голове и говорит: «Умница». Или когда воспитательница ставит его рисунок на стенд. Или когда отец, редко бывавший дома из-за работы, вдруг смотрит на него с улыбкой и говорит: «Хороший парень растёт». Ему было шесть. Он уже знал, что такое быть любимцем. И уже тогда задавал себе вопрос: «А точно ли любят меня? Или то, каким я притворяюсь?» Ответа он не находил, но продолжал улыбаться. В школе ничего не изменилось. Минхо был отличником — не потому, что ему нравилось учиться, а потому, что отличников хвалили. Минхо был старостой — не потому, что хотел командовать, а потому, что это нравилось учителям. Минхо был душой компании — не потому, что любил быть в центре внимания, а потому, что это ожидалось. «Минхо такой общительный!» — говорили одноклассники, когда он шутил на переменах. «Минхо такой ответственный!» — говорили учителя, когда он сдавал тетради раньше всех. «Минхо такой хороший мальчик!» — говорили родители других детей, когда он помогал их отпрыскам с домашкой. Он ненавидел это слово. Хороший. Оно висело на нём, как тяжелое, мокрое одеяло, от которого хотелось сбросить, вырваться, закричать: «Я не хороший! Я просто делаю то, что вы хотите! Потому что если я перестану — вы отвернётесь!» Но он улыбался, шутил, помогал. Был хорошим. Потому что боялся. Боялся, что если перестанет быть хорошим, то останется один. Всё изменилось в пятнадцать. В их класс перевели новенького — высокого, худого, с вечно взъерошенными тёмными волосами и глазами, которые смотрели на мир с такой ленивой насмешкой, будто всё происходящее было не более чем глупым спектаклем. — Это Чон Хэсу, — представила его классная руководительница. — Он переехал к нам из Оттавы. Прошу любить и жаловать. Новенький даже не улыбнулся. Просто прошёл к свободной парте у окна, сел, достал наушники и принялся изучать потолок. Класс зашептался. Кто-то фыркнул, кто-то покрутил пальцем у виска. Минхо смотрел на него и чувствовал странное, щекочущее чувство, которого раньше не испытывал. На перемене он подошёл первым. Просто встал рядом и спросил: — Как тебе школа? Вытащив наушник из уха, Хэсу медленно повернул голову и уставился на Минхо. — А тебе какое дело? — спросил Хэсу. — Просто интересно. Парень усмехнулся и снова надел наушники. Минхо стоял, смотрел на этого наглого, странного парня, и внутри него, где-то под рёбрами, разгоралось что-то новое. Он не понимал, что это. Но знал: он хочет услышать этот голос снова. Хочет, чтобы Хэсу смотрел на него, не так, как смотрят все остальные: ожидая чего-то. А просто. Он начал следить за ним. Не в плохом смысле, а просто… наблюдать. Как Хэсу отвечает на уроках: лениво, нехотя, но правильно, потому что умный, просто не хочет это показывать. Как он ест в столовой: быстро, жадно, будто боится, что отнимут. Как он разговаривает с учителями: грубо, но не нагло, скорее устало, как человек, который уже насмотрелся на эту систему и не верит, что она может измениться. Минхо хотелось узнать его. Не хорошему Минхо, которого все любят. А настоящему. Тому, что ненавидит улыбаться, когда не хочется. Тому, ято мечтает вырваться из этого города, из этой школы, из этой жизни. Медленно, по кусочкам он узнавал. Разговоры на переменах, которые становились всё длиннее. Совместные обеды, на которые Хэсу сначала приходил с недоверием, а потом по привычке. Вечера, когда они сидели на крыше школьного спортзала и смотрели на закат. — Ты странный, — сказал как-то Хэсу, глядя на огни города. — Почему? — спросил Минхо. — Ты всё время улыбаешься. Даже когда не хочется. — Откуда ты знаешь, что мне не хочется? — Вижу, — Хэсу повернул к нему голову. В темноте его глаза казались чёрными, почти бездонными. — Ты улыбаешься, а глаза.. Минхо не нашёлся, что ответить. Потому что Хэсу был прав. Почти всегда был прав. — Зачем ты это делаешь? — спросил Хэсу. — Что? — Притворяешься. — Я не притворяюсь. — Ладно. Твоё дело. — Хэсу отвернулся. Оба замолчали, сидя на холодном бетоне, смотрели на звёзды, которых почти не было видно из-за городской подсветки. Минхо чувствовал тепло тела Хэсу, они сидели так близко, что их плечи почти касались. И внутри, где-то глубоко, зарождалось что-то, чему он не знал названия. Впервые в жизни Минхо влюбился. Не в картинку, не в ожидание, не в то, каким его хотели видеть. А в живого, настоящего, сложного, невозможного человека. И это было не то, в чем он нуждался. Отец узнал случайно. Зашёл в комнату без стука, а Минхо смотрел фотки с Хэсу из будки, и на одной из них они целовались, а над ними надпись: «Любовь — безгранична». Тишина была такой, что её даже не описать. — Что это? — голос отца был спокойным. Слишком спокойным. — Папа, я… — Что это, Минхо? Минхо смотрел на отца. На его лицо, на котором не было ни злости, ни удивления, только холодная, тяжёлая пустота, которую он увидел впервые. — Я люблю его, — сказал он. — Его зовут Хэсу. Мы встречаемся. Отец не закричал. Он просто развернулся и вышел. А через минуту в коридоре послышался голос матери, сначала удивлённый, потом испуганный, потом истеричный. — Этого не может быть! Наш сын не… Он не может! Он же был таким правильным! Он же всегда был хорошим мальчиком! Минхо сидел на кровати, сжимая телефон, и слушал, как рушится его жизнь. Не потому, что он стыдился. А потому, что понял: всё, что он строил годами — образ хорошего сына, правильного парня, — рассыпалось в прах за одну минуту. Отец не разговаривал с ним три дня. Мать плакала каждый вечер. А по школе поползли слухи, откуда-то, Минхо так и не понял откуда, и одноклассники, которые ещё вчера называли его душой компании, сегодня отводили взгляды и шептались за спиной. Хэсу держался. Он приходил в школу, садился за свою парту, надевал наушники. Не смотрел ни на кого. Не отвечал на провокации. Но Минхо видел: ему тоже больно. Просто он умел это скрывать. — Уйдём, — сказал он однажды, когда они снова сидели на крыше. — Из этого города. Из этой страны. Начнём новую жизнь. — Как? — спросил Минхо. — У нас нет денег. Нет работы. Нет ничего. — Найдём. — Хэсу посмотрел на него. В его глазах горел тот самый, живой огонь. — Ты со мной? Смотря на него, на этого парня, который ничего не боялся. Который жил так, как хотел, а не так, как от него ждали. Минхо чувствовал, как внутри, под слоями страха и сомнений, прорастает что-то твёрдое. — Да, — сказал он. — Я с тобой. Они сбежали с совершеннолетием. Не драматично — с чемоданами, билетами на поезд и туманными планами на будущее. Сняли комнату в Авроре, на окраине, в старом доме, где пахло плесенью и чужими жизнями. Хэсу устроился в доставку, развозил пиццу на старом скутере. Минхо учился, и подрабатывал уже тогда на стройке — там платили лучше, но ломали спину. Они были молодыми. Глупыми. Влюблёнными. Минхо думал, что это продлится вечно. Он ошибался. Проблемы начались с денег. Их всегда было мало. Потом с работой. Хэсу уволили за то, что он опоздал в третий раз. Минхо брал дополнительные смены, но это только отдаляло их друг от друга. Потом с ревностью. У Хэсу появились новые друзья, новые компании, новые тайны. — Ты где был? — спросил Минхо, когда Хэсу вернулся в пятом часу утра, от него пахло чужими духами. — У друга, — Хэсу не смотрел ему в глаза. — У какого? — Не твоё дело. Они ссорились. Мирились. Ссорились снова. Любовь, которая казалась вечной, превращалась в привычку, в зависимость, в боль. А потом Хэсу привёл его. В их квартиру. В их постель. Другого. Минхо вернулся со смены раньше обычного, стройку закрыли из-за дождя. Открыл дверь своим ключом, скинул грязные ботинки, прошёл на кухню. Услышал звуки из спальни. Сначала не понял. Потом понял. Не закричал. Не заплакал. Не ушёл. Он зашёл в спальню. Хэсу лежал на их кровати. С другим. С блондом, гладким, красивым. Они даже не сразу заметили Минхо, были слишком заняты друг другом. — Что ты… — начал Хэсу, когда наконец поднял голову. Его лицо сначала побледнело, потом покрылось красными пятнами. Минхо не сказал ни слова. Он смотрел на них — на чужое тело, которое прикасалось к тому, что он считал своим, на чужие руки, которые гладили то, что он хотел гладить сам, на чужие губы, которые целовали то, что он помнил на вкус. В руке оказался нож. Минхо не помнил, когда взял его. Не помнил, как оказался так близко. Не помнил, как занёс руку. Удар. Кровь. Крик. Чужое тело, которое сползает с кровати на пол. Хэсу, который смотрит на него с ужасом. Белый, гладкий блондин, который орёт, зажимая рану на плече. — Ты… — голос Хэсу дрожит, — ты сумасшедший. Минхо смотрит на нож. На кровь. На свои руки, которые трясутся. — Да, — говорит он. — Наверное. Он не побежал. Не спрятал нож. Не стёр отпечатки. Вызвал скорую сам. И полицию сам. — Я его ударил, — сказал он в трубку. — Он жив. Приезжайте. Потом сел на пол в коридоре, прислонился спиной к стене и стал ждать. Внутри было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то выключил свет. Суд был быстрым. Родители — отец-адвокат и мать, работавшая в прокуратуре, — могли бы замять дело. Сделать так, чтобы Минхо отделался условным сроком или вообще вышел сухим из воды. Но они не стали. — Ты должен отвечать за свои поступки, — сказал отец, не глядя на него. — Ты взрослый человек. Ты совершил преступление. Ты понесешь наказание. Минхо не спорил. Не просил о помощи. Он сидел в зале суда и смотрел на свои руки, такие чистые, вымытые, без единой царапины. И думал о том, что эти руки держали нож. Что эти руки могли убить. Он получил два года. Колония-поселение. За покушение на убийство. С отягчающими — ревность. — Через два года ты выйдешь, — сказал судья, — и начнёшь новую жизнь. Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы. Минхо кивнул. Выводы он уже сделал. Он понял, что любовь, это не то, что ему нужно. Потому что любовь делает его опасным. Потому что любовь заставляет его терять контроль. Потому что любовь, это нож в руке, который он не умеет держать. В колонии он ни с кем не сближался. Работал, шил сумки, варил еду, убирал территорию. Молчал. Смотрел в одну точку. Считал дни. Два года. Семьсот тридцать дней. Каждый день он просыпался и говорил себе: «Я не буду больше любить. Я не буду больше терять контроль. Я буду холодным. Расчётливым. Спокойным». И вышел он другим. Не сломленным, просто… пустым. Как будто внутри что-то умерло. И он не собирался его воскрешать. Он вернулся в свой город. Родители встретили его молчанием, как будто они давно похоронили сына и теперь не знали, что делать с его призраком. — В университет ты уже не вернешься, — сказал отец. — С твоей судимостью никуда не возьмут. — Я знаю. — Устроим тебя на стройку. Будешь работать. Жить будешь с нами. — Хорошо. Минхо не спорил. Ему было всё равно. Он работал на стройке. Десять часов в день. Таскал мешки, мешал бетон, заливал фундаменты. Его тело уставало так, что он переставал думать. Это было единственное, что помогало, физическая усталость, от которой мозг отключался и не мог напоминать о прошлом. По ночам он не спал. Сидел в своей комнате, смотрел в потолок, слушал, как за стеной отец смотрит телевизор, а мать вяжет крючком, звук, который он помнил с детства, когда всё было хорошо. Теперь ничего не было хорошо. Встретив Хана на улице — грязного, злого, ударившего его по лицу, — Минхо не почувствовал ни гнева, ни жалости. Он почувствовал интерес. Он вернул в нем жизнь. Потому что этот мальчишка смотрел на него не так, как все остальные. Не с восхищением. Не со страхом. Не с оценкой. А с вызовом. Как будто говорил: «Я не боюсь тебя. Я не боюсь никого. И ты мне не нужен». И Минхо вдруг захотелось узнать: почему? Почему этот парень такой? Что с ним случилось? Что сломало его так, что он бросается на людей с кулаками, а через секунду сжимается в комок и дрожит? Он начал следить снова. Просто… искать информацию. Узнал имя. Узнал, где учится. Узнал, где живёт. Узнал, что какой-то белобрысый мальчишка приютил его. «Интересно», — подумал Минхо. Он не хотел его спасать. Не хотел его любить. Не хотел с ним спать. Он хотел понять. Потому что Хан Джисон стал для него загадкой, которую он не мог разгадать, ещё с тех больничных дней. А Минхо ненавидел неразгаданные загадки. Он пришёл в бар. Сел, заказал кофе. Наблюдал, как Хан работает: стирает стойки, принимает заказы, улыбается. «Так же, как я когда-то», — подумал Минхо. Он пришёл снова. И снова. И снова. Не потому, что не мог без него. А потому, что хотел понять механизм. Потому что если он поймёт, как работает этот парень, он сможет предсказывать его реакции. А если сможет предсказывать, то сможет контролировать. А если сможет контролировать, значит, он не потеряет контроль. Как тогда. Как с Хэсу. Вот это была не любовь. Это была одержимость. Страх перед самим собой, переросший в необходимость управлять другим. — И ты сидел… из-за любви? — спросил Хан, после рассказа Минхо. Они сидели в кафе. Пустом, почти безлюдном. Минхо пил остывший кофе и смотрел на этого парня с тёмными кругами под глазами, который не сводил с него взгляда. — Из-за ревности, — поправил Минхо. — Это разные вещи. — И что ты понял? Минхо помолчал. Смотрел на свои руки в шрамах от работы на стройке. — Я понял, что мне нельзя влюбляться, — сказал он. — Потому что я не умею любить нормально. Я люблю так, что хочется убивать или умирать. Это не любовь. Это болезнь. — Ты поэтому ко мне лезешь? — спросил Хан. — Потому что я безопасный? Потому что я не дам тебе влюбиться? — Нет, — Минхо посмотрел на него. — Я лезу к тебе, потому что хочу понять. Почему ты такой. Почему ты не боишься меня. Почему ты… — Почему я ещё жив? — перебил Хан. Минхо молчал. — Потому что я уже умер, — сказал Хан. Его голос был тихим, без интонаций. — Ты не можешь убить того, кто уже мёртв. Они замолчали. Сидели в пустом кафе, смотрели друг на друга, и Минхо чувствовал, как внутри, где-то глубоко, где он похоронил все свои чувства, что-то шевелится. Они были одинаковыми. Оба делали больно тем, кого любили. Оба боялись себя настоящих. — Я не знаю, зачем я тебе рассказываю это, — сказал Минхо, вставая. — Но если ты решишь использовать это против меня — я тебя убью. Минхо бросил на стол деньги за кофе, развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился. — Ты придёшь на вечеринку? — спросил он, не оборачиваясь. — Зачем? — Потому что я буду там. И твой друг Феликс. И Хенджин. Будет весело. — Ты издеваешься? — Немного, — Минхо обернулся. Уголки его губ дрогнули в знакомой, опасной усмешке. — Идиот, приходи. Я за тобой заеду. — Я не… — В семь, — перебил Минхо. — Буду у твоего дома. Не опаздывай.

🎶 Blame (Dayne S)

Вечеринка уже дышала полной грудью, когда Минхо свернул с шоссе на тихую улицу, уставленную такими домами, от которых у Джисона заныло под ложечкой. От ощущения, что он здесь лишний. Как грязь на белой скатерти. Как муха в супе. Дом Чонина был огромен. Три этажа стекла и бетона, подсвеченные снизу синими огнями, как космический корабль, приземлившийся среди обычных человеческих жилищ. Сзади угадывался бассейн, плеск воды и приглушённые визги девушек доносились даже сюда. Лужайка перед домом была заставлена машинами: дорогими, блестящими, пахнущими новизной и деньгами. Минхо заглушил мотор, снял шлем, и его тёмные волосы, мокрые от пота, рассыпались по плечам. Он провёл рукой по лицу, сбрасывая усталость, и посмотрел на дом без всякого выражения. — Чувствую себя нищим, — бросил он, слезая с мотоцикла. — Ты и есть нищий, — отозвался Джисон, не двигаясь с места. Он всё ещё сидел на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в край. Ноги не слушались. Или слушались, но отказывались подчиняться. Внутри, под рёбрами, разрастался липкий, холодный ком, который он узнал слишком хорошо. Ужасно плохое предчувствие. Не просто «не хочется идти». А что-то большее. Как будто за этой дверью, за этим стеклянным фасадом, его ждало не веселье, не музыка, не выпивка и не тупой трёп с незнакомыми людьми. Ждало то, от чего он сбежал. То, что он похоронил. То, что никогда не должно было найти его снова. — Эй. — Минхо коснулся его плеча. Легко, почти невесомо, но Джисон вздрогнул, будто от удара. — Пойдём. Джисон поднял голову. Минхо стоял рядом, его лицо было спокойным, почти равнодушным, но в глазах читалось что-то другое. Терпение. Он не торопил, не давил. Просто ждал. «Почему ты не похож на других?» — хотел спросить Джисон. — «Почему ты не кричишь, не злишься, не требуешь? Почему ты просто… стоишь и смотришь на меня?». Не спросил. Спрыгнул с мотоцикла, одёрнул куртку, поправил бейсболку, которую носил не снимая, потому что без неё чувствовал себя голым. И кивнул. — Идём. Они прошли через ворота, мимо фонтана, который не работал, или работал, просто его выключили, чтобы кто-нибудь не утонул в пьяном угаре. Джисон краем глаза заметил пару, целующуюся у кустов, и отвернулся. Внутри было шумно. Музыка не та, что играла в баре, где работал Джисон, не дешёвая электроника для разогрева скучающих одиночек. А живая, громкая, с басами, которые били прямо в солнечное сплетение. Кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то лежал на диване с закрытыми глазами и улыбался в потолок. Воздух был густым от духов, пота и дыма. Джисон ненавидел этот запах. Он напоминал ему о том, что он сам нюхал слишком часто. О том, от чего пытался отказаться и не мог. Минхо шёл впереди, прокладывая путь через толпу. Он был выше, шире в плечах, и люди расступались перед ним, даже не глядя, просто чувствуя его присутствие. Джисон следовал за ним, как слепой за поводырём, стараясь не потеряться, не отстать, не остаться одному в этом море чужих тел и чужих улыбок. Его взгляд метался по залу, выхватывал лица, не запоминая их. Пары, целующиеся у стены. Компанию парней, толкающихся у диджея. Девушку, которая плакала в углу, пока подруга гладила её по голове. Потом он увидел Феликса. Тот сидел на диване у дальней стены. Рядом с Хенджином. Слишком близко. Их бёдра почти касались. Феликс что-то говорил — жестикулировал, улыбался, — а Хенджин слушал, откинувшись на спинку, с полузакрытыми глазами, и на его губах блуждала ленивая, снисходительная усмешка. Рядом с ними, две красивые девушки. С идеальной укладкой и дорогими платьями. Одна из них положила руку на колено Хенджина. Тот не убрал. Даже не посмотрел. Джисон сжал кулаки от зрелищ. Не от ревности, не его это дело. От того, что Феликс, его лучший друг, сидел там, с этим ублюдком, и улыбался, как будто всё было в порядке. Как будто его не унижали. Как будто он не был тем, кого можно взять, использовать и выкинуть. Минхо тоже заметил их. Его взгляд на секунду задержался на Хенджине, в этом взгляде было что-то, чего Джисон не мог прочитать. Предупреждение? Или просто констатация факта: «Я тебя вижу. Я здесь». Они встретились глазами. Хенджин приподнял бровь, усмехнулся и отвернулся. — Пойду выпью, — сказал Минхо, поворачиваясь к Джисону. — Принесу и тебе. — Давай. — Сиди здесь, — Минхо кивнул на угол, где было чуть свободнее. — Я быстро. Он ушёл, растворился в толпе, и Джисон остался один. Прислонился к стене, скрестил руки на груди, сжался инстинктивно, как будто хотел стать меньше, незаметнее, невидимкой. Мимо проходили люди. Кто-то задел плечом, не извинился. Кто-то бросил любопытный взгляд и тут же отвёл, потому что Джисон не был интересен. Не было в нём того, за чем охотятся на таких вечеринках: ни дорогой одежды, ни красивой улыбки, ни наглой уверенности. Он был просто тенью у стены. И ему это нравилось. Нравилось, пока он не услышал голос. — Эй. Хан? Хан! Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, часто, неровно, болезненно. «Нет. Только не это. Пожалуйста, только не это». — Хан, это ты?? Он узнал этот голос. Узнал бы из тысячи. Из миллиона. Потому что этот голос звучал в его кошмарах. Потому что этот голос шептал ему на ухо то, от чего хотелось выть. Потому что этот голос принадлежал тому, кого он надеялся никогда больше не увидеть. Джисон медленно, очень медленно, как будто каждое движение давалось через силу, обернулся. Перед ним стоял Ким Сокджин. Ничего не изменилось. Тот же высокий рост, те же широкие плечи, те же тёмные волосы, зачёсанные назад, открывающие высокий лоб. Та же мягкая улыбка, почти нежная, которая когда-то заставляла Джисона верить, что он может быть счастлив. Которую он потом научился ненавидеть больше всего на свете. — Джисон, — Сокджин произнёс его имя так, будто они были старыми друзьями. Будто не было того, что случилось. Будто не было крови на простынях, синяков на теле и того долгого, бесконечного пути в больницу. — Я так рад тебя видеть. Ты выглядишь… хорошо. Намного лучше. Джисон молчал. Не мог выдавить ни звука. Горло сжалось, будто кто-то сдавил его невидимой рукой. Внутри всё кричало: «Беги! Беги, пока можешь!» Но ноги не слушались. Они приросли к полу, как корни. — Ты меня помнишь? — Парень наклонил голову, и его улыбка стала шире. — Или я так изменился? «Ты не изменился, — подумал Джисон. — Ты всё тот же. Тот, кто говорил, что любит меня. Тот, кто обещал, что никому не отдаст. Тот, кто сломал мне рёбра в моё восемнадцатилетие. Тот, кто оставил меня умирать на полу, потому что я посмел сказать "нет"». Он не сказал этого вслух. Стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Сокджина — на его идеальную улыбку, на его спокойные глаза, на его расслабленную позу человека, который не помнил, что сделал. Или помнил, но ему было всё равно. — Ты чего такой напряжённый? — Парень шагнул ближе. Один шаг. Всего один, но Джисона бросило в дрожь. — Я не кусаюсь. Не бойся. — Не подходи, — выдавил Джисон. Голос сел, стал чужим, хриплым. Улыбка Сокджина дрогнула — на секунду, на долю секунды, и снова встала на место. Сам он замер на месте. — Всё ещё обижаешься? — спросил он. Тон был лёгким, почти игривым. — Прошло столько времени. Я думал, ты уже забыл. — Забыл? — Джисон услышал свой тихий голос, но в нём появилась сталь. Та самая, которая когда-то помогла ему выжить. — Ты сломал мне три ребра. Ты… ты… Он не договорил. Не мог. Слова застревали в горле, как комки ваты. Парень на против вздохнул, так театрально, как будто он был здесь единственным взрослым, а Джисон, глупым, капризным ребёнком. — Джисон, Джисон, — он покачал головой. — Ты всегда был слишком чувствительным. Я же извинился. Много раз. Помнишь? Звонки. Сообщения. Ты просто не захотел их получать. — Потому что ты… — Джисон запнулся. Потому что Сокджин снова шагнул вперёд. Теперь между ними было меньше метра. Джисон чувствовал его запах, тот самый, дорогой парфюм, которым он пользовался всегда. И от этого запаха тошнило. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. Его голос стал тише, почти интимным. Он протянул руку, коснулся края бейсболки Джисона, провёл пальцем по козырьку. — Я всегда любил тебя. Просто… иногда любовь бывает жестокой. Ты же понимаешь. — Убери руку. — Что? — Убери руку, я сказал. Голос Джисона дрожал, но в нём не было страха. Была злость. Злость человека, который слишком долго был жертвой и больше не хотел ею быть. Сокджин убрал руку. Но не отступил. Смотрел на Джисона сверху вниз, и в его глазах не было ни капли раскаяния. Только любопытство. Только интерес. — Ты изменился, — сказал он. — Раньше ты не умел говорить «нет». Раньше ты просто… терпел. А теперь… — он усмехнулся, — теперь у тебя есть зубы. Мне это нравится. — Пошёл вон, — Джисон выплюнул эти слова, как жёваную бумагу. — Пошёл вон отсюда. Пока я не позвал кого-нибудь. — Кого? — Парень оглянулся по сторонам на толпу, на танцующих, на целующихся, на пьющих. — Кого ты позовёшь, Джисон? Кто тебе поможет? Кто вообще здесь знает, кто ты такой? Кому есть до тебя дело? — Мне есть. Голос раздался сбоку. Низкий, спокойный, ледяной. Минхо стоял в двух шагах, сжимая в одной руке два стакана с чем-то тёмным. Его лицо было каменным. Глаза тёмными, почти чёрными. В них не было ни злости, ни ярости. Было что-то хуже. Спокойствие. Спокойствие человека, который уже всё решил. — Ты кто? — Сокджин повернулся к нему.

***

Они сидели в углу гостиной, на тесном диване, который продавился под тяжестью двух тел так, что Феликс постоянно съезжал в сторону Хенджина. Стены вокруг были стеклянными, от пола до потолка. Через них просвечивала ночь, подсвеченная синими огнями бассейна, и в этом холодном свете лица гостей казались бледными, почти мёртвыми. Музыка била низкими басами, от которых вибрировала грудная клетка. Кто-то танцевал посреди комнаты, раскинув руки, как крылья. Кто-то сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Кто-то целовался в углах, не стесняясь чужих взглядов. Феликс же хотел быть где угодно, только не здесь. Но Хенджин держал его за запястье, не больно, но так, что нельзя было вырваться, не привлекая внимания. — Убери руку, — тихо сказал Феликс. — Зачем? — Хенджин даже не повернул голову. Смотрел куда-то в зал, поверх голов. — Мне неудобно. — Врёшь. — Правда. — Ты врёшь даже не себе — ты врёшь мне. Это ужасно, Феликс. Бесполезно было спорить с человеком, который превращал любую фразу в доказательство своей правоты, от чего Феликс замолчал. Рядом с ними, на пуфе, сидела девушка в платье цвета бордового вина. Она уже полчаса пыталась заговорить с Хенджином, но он отвечал односложно, не глядя. Это не останавливало её. Она положила руку ему на колено, провела пальцами вверх. — Хенджин, ты такой скучный сегодня, — протянула она. — Раньше ты был веселее. — Раньше я был пьянее, — ответил он, не убирая её руку. — Иди танцуй. — А ты? — Я посижу. Девушка надула губы, но убрала руку. Феликс заметил, как она скользнула взглядом по нему, с неким любопытством. Оценила его лицо, его шмот, его сжатые в кулаки пальцы. И усмехнулась. — Он что, ревнует? — спросила она у Хенджина. — Он просто сидит рядом. Это… привычка. — Какая привычка? — Быть там, где я. Девушка коротко рассмеялась. Встала, поправила платье и уплыла в толпу. Феликс сидел, сжимая край дивана так, что костяшки побелели. — Зачем ты это сказал? — спросил он. — Это правда, разве нет? — Хенджин повернул к нему голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Ты всегда там, где я. На парковке. На лекции. На балу. В машине. Ты как тень. Но ты не тень, ты человек. И ты здесь, потому что сам выбрал. — Ты сам меня пригласил. — Пригласить и заставить — разные вещи. Я пригласил. Ты согласился. Ты мог отказаться. Хенджин разжал пальцы на его запястье, и Феликс отдёрнул руку, будто обжёгся. Потёр красное пятно, что осталось на руке. — Я ненавижу тебя. — сказал он. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Ты злишься. Но ненависть, это когда тебе всё равно. А тебе не всё равно. Хотелось возразить. Хотелось сказать, что Хенджин не имеет права читать его мысли, что он не энциклопедия, которую можно изучать и классифицировать. Но слова застряли в горле, потому что Хенджин был как всегда прав. Феликс откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Музыка долбила где-то на периферии сознания, но здесь, в этом углу, было почти тихо. Почти безопасно. — Ты сегодня странный, — сказал Феликс, не открывая глаз. — Почему? — Обычно ты более… разговорчивый. Со всеми этими девушками. А сегодня сидишь, как мумия. — Устал. Феликс открыл глаза и посмотрел на него. В профиль с выступающими скулами и тёмными кругами под глазами. Хенджин выглядел уставшим по-настоящему, не напоказ. И от этого становилось не по себе. — Ты мог не приходить, — сказал Феликс. — Не мог. — Почему? — Потому что если я не приду — отец узнает. Если узнает — начнёт задавать вопросы. Если начнёт задавать вопросы — я сорвусь. Если сорвусь — он снова запрет меня в доме. А я не хочу быть запертым. Ни в доме. Ни в своей голове. Феликс слушал и не узнавал Хенджина. Тот, кто говорил сейчас, не был похож на того наглого, уверенного парня из туалета. Это был кто-то другой, более уставший, напуганный, почти живой. — Ты поэтому пригласил меня? — спросил Феликс. — Чтобы не быть одному? — Я пригласил тебя, потому что ты единственный, кого я могу терпеть рядом дольше часа. — Хенджин повернул голову, и его глаза встретились с глазами Феликса. — Не обольщайся. Это удобство. — Я знаю. — Ты ничего не знаешь. Информация — это не знание. — А что знание? — Понимание, — Хенджин отвернулся. — Ты не понимаешь меня. Ты даже не понимаешь себя. Оба сидели молча. Кто-то принёс новые бутылки, кто-то разбил бокал, кто-то громко рассмеялся. Жизнь кипела вокруг, а они были как два камня на дне реки. — Почему ты не подпускаешь никого близко? — Вдруг спросил Феликс, поворачиваясь в пол-оборота. — Я не подпускаю никого, кто хочет меня «спасти». — Хенджин усмехнулся. — Спасатели всегда оказываются хуже, чем те, от кого они спасают. — Я не хочу тебя спасать. — А что ты хочешь? — Хенджин так же лениво повернулся к нему, его пальцы слегка коснулись кончиков волос Феликса. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой. Это разные вещи. — А если я хочу и того, и другого? — Тогда ты эгоист, — Хенджин отвернулся от него, но пальцы продолжили перебирать пряди. — Но это я и так знал. Феликс не нашёлся, что ответить. Сидел, сжавшись, и чувствовал, как его собственная голова раскалывается от попыток понять, где правда, а где ложь. Внезапно Хенджин напрягся. Его взгляд застыл на ком-то в зале. — Кого ты звал? — спросил он. Голос изменился, стал ниже. — Никого, — ответил Феликс, проследив за его взглядом. У входа стоял Чан. Он был в чёрной рубашке, с расстёгнутым воротом, с бокалом в руке. Разговаривал с каким-то мужчиной, улыбался, улыбкой, которая всегда заставляла Феликса чувствовать себя в безопасности. Смешно. — Я не звал его, — повторил Феликс. — А он пришёл. — Наверное, узнал от кого-то. — Или следит за тобой, — Хенджин усмехнулся. — Как ты за мной. — Я не слежу. — Следишь. Ты знаешь обо мне больше, чем моя мать. Это не слежка? — Пальцы в волосах сжались. — Это… исследование. — Исследование? — Хенджин рассмеялся. — Ты называешь это исследованием? Ты обклеил стены моими лицами, как маньяк из дешёвого триллера, и говоришь, что это исследование? — Я пытаюсь понять тебя. — Понять? — Хенджин наклонился ближе, его голос стал тише, почти шёпотом. — Чтобы понять человека, нужно быть с ним. Разговаривать. Спрашивать. А не клеить его фотографии на стену и строить теории заговора. — Я боялся, что ты откажешь. — И поэтому ты решил, что лучше будет, если я узнаю, что ты за мной следишь? — Хенджин покачал головой. — Ты странный, Феликс. Я думал, ты умнее. — Ты не имеешь права меня судить, — Феликс сжал кулаки. — Имею. Ты сам дал мне это право. — Хенджин откинулся на спинку дивана. — Когда согласился прийти сюда. Когда сел рядом. Ты дал мне право, Феликс. Не жалуйся. Чан наконец заметил их. Его улыбка исчезла, как будто кто-то выключал свет в комнате. Он сказал что-то своему собеседнику, поставил бокал на поднос проходящего официанта и направился к ним. Хенджин наблюдал за его приближением с ленивым, почти скучающим видом. Но Феликс чувствовал, как напряглись его мышцы под тканью рубашки. Как его пальцы на спинке дивана сжались. — Феликс, — Чан остановился в двух шагах. Его голос был ровным, но в глазах читалось напряжение. — Я тебя везде ищу. Ты не отвечал на сообщения. — Телефон разрядился, — солгал Феликс. — А, — Чан кивнул. Потом перевёл взгляд на Хенджина. — Хван. — Чан, — Хенджин даже не шевельнулся. — Как жизнь? — Лучше, чем у тебя. — Это вряд ли. Они оценивающие смотрели друг на друга. Между ними, всего то пара метров, что казались километрами. — Я поговорю с Феликсом, — сказал Чан. — Наедине.

***

🎶 Castle in the snow (Kadebostany)

— Ты кто? — Сокджин повернулся к Минхо, прищурился. Минхо не ответил. Поставил стаканы на ближайшую полку, туда, где кто-то забыл стопку журналов. Его движения были медленными, почти ленивыми, но в этой лени чувствовалась сила. Сила человека, который не торопится, потому что знает: он всё равно успеет. — Я спросил: ты кто? — повторил парень. Улыбка медленно слезла с его лица. — А ты не догадался? — Минхо сделал шаг вперёд. Не к Сокджину, а встал между ним и Джисоном. Так, что бывший теперь не мог видеть Хана. Только его спину. — Друг? — Парень усмехнулся. — Новый дружок? Джисон, так ты парней, как перчатки меняешь. Джисон дёрнулся, будто от удара. Хотел ответить, но слова застряли в горле. — Ты его бывший, — утверждающи сказал Минхо. — А ты догадливый, — Сокджин кивнул. — Да, бывший. И, судя по всему, единственный, кто о нём заботится. Ты же просто… — он окинул Минхо взглядом с ног до головы, — …мотоциклист с улицы. Правильно? — Неправильно. — А что тогда? Охрана? Спонсор? Или ты тоже хочешь кусочек? — Бывший рассмеялся. Смех был коротким, беззлобным, но от него у Джисона по спине побежали мурашки. Он знал этот смех. Знал, что после него обычно следовало что-то плохое. Минхо молчал. Смотрел на Сокджина, почти равнодушно. Но в этом взгляде читалось что-то другое. Изучение. Как будто он уже просчитал все возможные ходы и теперь просто ждал, когда противник сделает первый шаг. — Ты не ответил, — сказал Сокджин. — Кто ты ему? — Тот, кто вышвырнет тебя отсюда, если ты не уйдёшь сам, — ответил Минхо. Парень посмотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на Джисона, поверх плеча Минхо. — Он всегда такой? — спросил он. — Или только при мне? Джисон стоял, прижавшись спиной к стене, и его пальцы вцепились в край какой-то полки, нужной, чтобы не упасть. Внутри всё колотилось: сердце, пульс, какая-то дикая, животная дрожь, которую он не мог унять. «Уйди, — хотел он сказать. — Уйди, пожалуйста. Уйди, пока я не рассыпался на куски. Уйди, пока я не закричал. Уйди, пока…» — Джисон, — голос парня прозвучал мягко, почти нежно. — Ты чего молчишь? Мы же не чужие. Мы столько пережили вместе. Неужели ты не рад меня видеть? — Он не рад, — ответил за него Минхо. — Это очевидно, даже мне. — А тебя кто спрашивал? — Сокджин шагнул в сторону, обходя Минхо. Теперь он снова видел Джисона. Видел его бледное лицо, дрожащие губы, огромные глаза, в которых плескался ужас. — Джисон, посмотри на меня. Я просто хочу поговорить. По-хорошему. — Нет, — выдавил Джисон. — Что «нет»? — Сокджин наклонил голову, и его улыбка стала шире. — Не хочешь говорить? Или не хочешь, чтобы он слышал? — он кивнул на Минхо. — Мы можем отойти. Туда, где тише. Где нас никто не услышит. — Он никуда с тобой не пойдёт, — Минхо снова встал между ними. Теперь его голос звучал твёрже. В нём появились нотки, которых Джисон раньше не слышал. — Ты напугал его. Ты это видишь. И тебе нравится. — А тебе не нравится? — Сокджин усмехнулся. — Ты же тоже не просто так здесь. Ты же тоже хочешь чего-то от него. Иначе зачем бы ты возился с такой… — он сделал паузу, подбирая слово, — …сложной личностью? — Не твоё дело, — ответил Минхо. — Становится моим, когда ты лезешь между нами, — парень шагнул вперёд. Теперь они стояли вплотную — Минхо и он. Джисон видел только спину Минхо и плечо Сокджина, которое напряглось, как у кота перед прыжком. — Ты не знаешь его. Ты не знаешь, что с ним было. Ты не знаешь, почему он такой. А я знаю. Потому что я был рядом. Ты можешь быть рядом, можешь помогать, можешь даже спать с ним, если он позволит. Но ты никогда не будешь ему тем, кем был я. — Хватит, — прошептал Джисон. Слова вырвались сами, без его воли. — Хватит, пожалуйста. — Видишь? — Сокджин повернулся к Минхо, развёл руками. — Он не хочет, чтобы мы ссорились. Он хочет, чтобы мы ладили. Правда, Джисон? Джисон не ответил. Смотрел на бывшего, на его улыбку, на его спокойные глаза, на его расслабленную позу человека, который знает, что он здесь главный. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, поднимается тошнота. — Хорошо. — сказал вдруг Минхо. Его голос стал другим. Более лёгким, почти дружелюбным. — Оставайся. Джисон замер, не поверив своим ушам. — Что? — переспросил Сокджин. — Я говорю: оставайся. — Минхо отошёл в сторону, освобождая пространство. Его лицо было спокойным, даже приветливым. — Вы давно не виделись. Поговорите. Я пойду, возьму выпить. — Минхо… — начал Джисон, но тот не слушал. — Только без драм, — Минхо посмотрел на Сокджина. В его глазах не было угрозы. Было предупреждение. — Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так я вмешаюсь. Он развернулся и ушёл. Растворился в толпе, как будто его и не было. Джисон остался один. С Сокджином. — Ну вот, — сказал тот, поворачиваясь к нему. — А ты боялся. Видишь, он не такой уж и ревнивый. Он понимает, что старые друзья важнее новых. — Ты не друг, — прошептал Джисон. — Кто же я? — парень шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. Джисон чувствовал его запах, от которого тошнило. — Я тот, кто знает тебя. Внутри и снаружи. Я тот, кто видел тебя настоящего. Не эту маску, которую ты носишь для всех. А тебя. Грязного, сломанного, плачущего. Я знаю, что ты любишь. Чего боишься. Что тебя заводит. Что тебя ломает. — Замолчи, — Джисон отступил на шаг. Упёрся спиной в стену. Дальше некуда. — Я не хочу тебя пугать, — Сокджин поднял руки, жест примирения, жест друга. — Я хочу поговорить. По-человечески. Ты не представляешь, как я скучал. — Ты не скучал. Ты… — Что? — Сокджин наклонил голову. — Хотел тебя найти? Хотел увидеть? Хотел убедиться, что ты в порядке? Да, хотел. И вот, нашёл. Ты в порядке? — Отойди, — Джисон сжал кулаки. Ногти впились в ладони, больно, но это помогало не потерять сознание. — Не отойду, — парень покачал головой. — Я слишком долго ждал этого момента. Я искал тебя. Спрашивал. Платил. А ты прятался. Как крыса. В норе. С этим… мотоциклистом. — Он мне никто. — А кто? — Сокджин приблизился ещё на шаг. Теперь они стояли вплотную. Джисон чувствовал его дыхание. — Он твой новый… спаситель? Думаешь, он спасёт тебя? От меня? От себя? — От тебя, — выдохнул Джисон. — Не спасёт, — Сокджин усмехнулся. — Потому что ты не хочешь, чтобы тебя спасали. Ты хочешь, чтобы тебя… любили. По-настоящему. Без условий. Без границ. Без «нет». — Замолчи. — Я знаю тебя, Джисон. — Сокджин протянул руку, коснулся его щеки. Джисона бросило в дрожь, от омерзения. — Я знаю, что ты просыпаешься по ночам и не можешь дышать. Знаю, что ты боишься темноты. Знаю, что ты ненавидишь, когда к тебе прикасаются. И знаю, почему. Потому что я был тем, кто прикасался. И ты… ты позволял. — Нет. — Позволял, — Сокджин кивнул. — Ты не кричал. Не звал на помощь. Ты просто лежал и терпел. Потому что знал: я люблю тебя. И ты меня любил. — Я ненавижу тебя. — Ненависть, это тоже любовь. Просто с другой стороны, — Сокджин убрал руку. — Пойдём. Здесь слишком шумно. Найдём тихое место. — Я никуда с тобой не пойду. — Пойдёшь, — Хэсу взял его за руку — не больно, но намертво. Джисон дёрнулся, но не смог вырваться. — Всегда ходил и сейчас пойдёшь. Он потянул его за собой в толпу, через танцующих, через смеющихся, через тех, кому не было до них никакого дела. Джисон шёл, спотыкаясь, его ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли разноцветные круги. «Минхо, — подумал он. — Где ты? Ты сказал, что будешь рядом. Ты сказал, что вмешаешься. Ты…» — Сюда, — Сокджин свернул в коридор, потом в другой, потом открыл какую-то дверь. Подсобка. Тесная, душная, с коробками, полками, запахом пыли и старой краски. Джисон оказался внутри. бывший зашёл следом, закрыл дверь. — Зачем… — начал Джисон, но Сокджин прижал палец к его губам. — Тсс. Не надо слов. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты боишься. Ты злишься. Ты не хочешь меня видеть. Но это пройдёт. — Не пройдёт, — прошептал Джисон. — Пройдёт, — Сокджин убрал палец, но не отошёл. Он стоял так близко, что Джисон чувствовал его дыхание на своём лице. — Ты всегда успокаивался. Нужно было просто подождать. Просто побыть рядом. Просто напомнить, кто ты есть. — Я знаю, кто я. — Знаешь? — Сокджин усмехнулся. — Ты всегда был моим. С того самого дня, как я забрал тебя из того гадюшника. Я дал тебе кров, еду, защиту. Я дал тебе любовь. А ты… ты меня предал. — Это ты меня предал, — голос Джисона дрожал, но в нём появилась сталь. — Ты обещал, что не сделаешь больно. Ты обещал, что будешь любить. А ты… ты… — Что я? — Сокджин наклонил голову. — Я любил тебя так, как умел. По-другому не получалось. Ты слишком… сложный. С тобой нужно быть жёстким. Иначе ты начинаешь думать, что можешь уйти. — Я ушёл. — И что? — Сокджин пожал плечами. — Ты здесь. Я здесь. Всё вернулось на круги своя. — Ничего не вернулось. — Вернётся, — Сокджин провёл пальцем по его щеке, по подбородку, по шее. Джисон замер, не мог дышать. — Ты всегда возвращаешься. Это твоя проблема. Ты не умеешь заканчивать. Ты оставляешь хвосты, а я их подбираю. — Отпусти, — прошептал Джисон. — Не отпущу, — Сокджин покачал головой. — Я слишком долго ждал. Слишком долго искал. Слишком долго думал о тебе. Каждую ночь. Каждый день. Я представлял, как снова сжимаю тебя в объятиях. Как целую. Как… — Не надо, — Джисон попытался оттолкнуть его, но Сокджин был сильнее. Намного сильнее. — Надо, — парень прижал его к стене. Теперь Джисон не мог пошевелиться — только смотреть в эти глаза, тёмные, спокойные, пустые. — Ты нужен мне, Джисон. Ты всегда был нужен. Просто я не умел это правильно показывать. — Ты не умел не бить. — Я не бил, — возразил Сокджин. — Это была вынужденная мера. За дерзость. За то, что ты забывал, кто ты, а кто я. — Я не... — Ты любовь всей моей жизни, — Сокджин усмехнулся. — Самая ценная. Поэтому я и не смог тебя отпустить. Поэтому я здесь. Он наклонился. Его губы почти касались губ Джисона. — Поцелуй меня, — сказал он. — Нет. — Поцелуй, — повторил Сокджин. Голос стал тише, почти нежным. — Как раньше. Ты помнишь? Как ты целовал меня, когда я возвращался домой. Как ты улыбался. Как ты говорил, что любишь меня. — Это была ложь, — прошептал Джисон. — Врёшь, — Сокджин провёл языком по его губам. Джисона затрясло от омерзения, от страха, от того, что тело помнило то, что разум хотел забыть. — Ты любил меня. И до сих пор любишь. Просто боишься себе в этом признаться. — Нет. — Да, — Сокджин грубо, властно, как раньше поцеловал его. Джисон не сопротивлялся. Тело окаменело, мысли путались, а перед глазами плыли тёмные пятна. Поцелуй длился секунду. Или вечность. Джисон не знал. Он чувствовал только чужой язык во рту, чужие руки на талии, чужое тело, прижавшее его к стене. Сокджин отстранился с глазами полными радости. — Скучал, — сказал он. — Очень скучал. — Отпусти, — голос Джисона был чужим, хриплым, сдавленным. — Не отпущу, — парень покачал головой. — Я теперь тебя никуда не отпущу. Мы уедем. Далеко. Начнём новую жизнь. Без этих… — он кивнул в сторону двери, — …без них. Только ты и я. Как раньше. — Нет, — Джисон нашёл в себе силы оттолкнуть его. Сокджин не ожидал, шатнулся назад, ударился спиной о стеллаж. — Ты… — начал он, но не договорил. Дверь резко открылась. На пороге стоял Минхо. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел на Сокджина, потом на Джисона. На его бледное лицо, на дрожащие губы, на красные пятна, там, где только что были чужие губы. — Что здесь происходит? — без эмоционально спросил Минхо. — Ничего, — ответил Сокджин, поправляя рубашку. — Мы просто разговаривали. Друзья. По-старому. — Он похож на друга? — Минхо кивнул на Джисона. Тот стоял, прижавшись к стене, и его трясло. Мелкой, противной дрожью, с глазами полными ужаса. — Он просто переволновался, — Сокджин усмехнулся. — Давно не виделись. Эмоции. Ты же понимаешь. — Понимаю, — Минхо кивнул. — Я всё понимаю. — Он шагнул в комнату. Закрыл за собой дверь. — Ты его поцеловал. — Он тоже хотел. — Он не хотел, — Минхо покачал головой. — Я видел. Он отталкивал тебя. Он пытался уйти. А ты не пускал. Это называется принуждение. — Это называется любовь, — ответил Сокджин. — Ты бы понял, если бы умел любить. — Я умею, — Минхо подошёл ближе. Теперь они стояли в трёх шагах друг от друга. — Я умею любить так, что не хочется убивать. А ты нет. Ты любишь так, что ломаешь. Ты любишь так, что человек перестаёт быть человеком. Ты любишь так, что хочется сбежать или умереть. — Ты много говоришь, — парень усмехнулся. — Для того, кто ничего не знает. — Я знаю достаточно, — Минхо посмотрел на Джисона. — Я знаю, что он боится темноты. Что он просыпается по ночам и не может дышать. Что он носит эту бейсболку, потому что не может смотреть на себя в зеркало. Я знаю, что у него шрамы на спине. И я знаю, чьих рук это дело. — И что ты сделаешь? — Хэсу прищурился. — Вызовешь полицию? Пожалуешься? Расскажешь всем, какой я плохой? — Нет, — Минхо покачал головой. — Я сделаю так, что ты больше никогда к нему не подойдёшь. — И как же? Минхо не ответил. Он шагнул вперёд и ударил в морду. Удар был коротким, быстрым, точным. Сокджин не ожидал — отлетел к стене, схватился за лицо. Из носа потекла кровь. — Ты… — начал он, но Минхо уже был рядом. — Встань, — сказал он. — Встань, если ты такой смелый. — Минхо, не надо, — прошептал Джисон. — Не надо, пожалуйста. Он… он сильнее. Он… — Не сильнее, — перебил Минхо. — Он просто наглее. Это разные вещи. Сокджин все же поднялся. Вытер кровь тыльной стороной ладони. Улыбался, той самой улыбкой, от которой у Джисона подкашивались колени. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, на что я способен. — А ты не знаешь, кто я, — ответил Минхо. — И на что способен я. Они стояли друг напротив друга. Минхо спокойный, собранный. Сокджин с окровавленным лицом, но всё ещё улыбающийся. — Ладно, — сказал Сокджин, отступая к двери. — Я ухожу. Но это не конец. Джисон, ты знаешь, как меня найти. И я знаю, как найти тебя. Он открыл дверь и вышел.

***

А в гостиной в это время Хенджин смотрел на Чана с ленивым, почти скучающим видом. Но Феликс чувствовал, как напряглись его мышцы под тканью рубашки. Как его пальцы в блондинистых волосы сжались. — Нет. — Коротко ответил за Феликса Хенджин. — Что? — Не поговоришь. Он сейчас со мной. Если хочешь что-то сказать, то говори при мне. Чан посмотрел на Феликса. В его глазах была боль, новая, острая, как лезвие. — Феликс, — сказал Чан. — Ты в порядке? — Да. — Не похоже. — Я в порядке, Крис.. Правда. — Ты врёшь. — Чан шагнул ближе. Его голос стал тише, но твёрже. — Ты всегда врёшь, когда дело касается его. Ты врёшь себе, врёшь мне, врёшь всем, кто пытается тебе помочь. Но ты не можешь врать мне в лицо. Я тебя слишком хорошо знаю. — Чан… — Что ты здесь делаешь? — перебил Хенджин. — Он тебя не звал. — Он мой парень, — ответил Чан, не глядя на него. — Я имею право знать, где он и с кем. — Твой парень сидит рядом со мной. Твой парень пришёл сюда по собственной воле. Твой парень… — Хватит, — сказал Феликс. Голос его дрогнул. Оба замолчали и посмотрели на него. — Хватит, — повторил Феликс. — Не надо меня делить. — А что мы делим? — усмехнулся Хенджин. — Ты уже давно выбрал. — Я ничего не выбирал. — Выбираешь каждый день, когда просыпаешься и идёшь не к Чану, а ко мне. Когда садишься в мою машину. Когда позволяешь мне касаться себя. Это выбор, Феликс. Даже если ты не хочешь это признавать. Чан смотрел на него. Его лицо было белым, как бумага. — Это правда? — спросил он тихо. — Ты сам к нему приходишь? — Феликс молчал. Не мог вымолвить ни слова. — Ответь, — голос Чана стал жёстче. — Да, — выдавил Феликс. — Я сам. — Чан кивнул, как будто ожидал этого. Как будто уже знал. — Ты идиот, — сказал он устало. — Он тебя унижает. Он тебя использует. Он тебя… — Чан запнулся, сжал кулаки. — Ты ему не нужен, Феликс. Ты ему нужен как что? Как способ убить время. — Зато он не скучает, — вставил Хенджин. — Заткнись, — Чан повернулся к нему. — Ты ничего не знаешь о нём. — А ты знаешь? — Хенджин приподнял бровь. — Ты знаешь, что он собирает на меня досье? Что его комната обклеена моими фотографиями? Что он знает обо мне больше, чем моя собственная мать? Это твой «любимый» Феликс? Чан замер. Повернулся к Феликсу. — Это правда? Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Крис.. я… — Это правда? — Чан повысил голос. — Да, — прошептал Феликс. — Но это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — Чан усмехнулся, горько, надорванно. — Я думаю, что ты одержим человеком, который тебя ненавидит. Я думаю, что ты потерял себя. Я думаю, что ты… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Блять, Феликс. Зачем? — Я хотел понять его, — Феликс почти кричал. — Хотел узнать, почему он такой. Хотел… — Хотел его уничтожить? — перебил Чан, повторяя его слова, когда тот только просил помочь узнать о нем. — Или хотел, чтобы он тебя заметил? Скажи честно. — Феликс молчал. Потому что не знал ответа. — Ты сам не знаешь, — Чан покачал головой. — Ты действуешь на эмоциях, а потом пытаешься оправдать их логикой. Не выйдет. — Чан… — Я устал, — сказал Чан. Голос его сорвался. — Я устал смотреть, как ты уничтожаешь себя. Я устал быть тем, кто подбирает тебя после того, как по тебе пройдутся. Я устал ждать, пока ты очнёшься. — Чан, пожалуйста… — Нет, Феликс. — Чан посмотрел на него. В его глазах больше не было боли. Была усталость. — Ты сам выбрал. Теперь живи с этим. Он развернулся и пошёл к выходу. — Чан! — Феликс вскочил, но Хенджин схватил его за руку, так крепко, даже больно. — Не ходи, — сказал он. — Пусти. — Не ходи, Феликс. Он всё равно не вернётся. — Ты не знаешь. — Знаю, — Хенджин посмотрел на него. В его глазах не было злости. Не было насмешки. Было что-то другое. Жестокое? Или честное? — Потому что я бы не вернулся. Феликс смотрел, как Чан выходит на улицу, как дверь закрывается за ним. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, умирает последняя надежда. — Ты специально это сделал, — сказал он, не глядя на Хенджина. — Что? — Специально сказал ему про досье. Чтобы он ушёл. — Он ушёл не из-за досье, — Хенджин пожал плечами. — Он ушёл, потому что понял: ты его не любишь. Ты просто привык к нему. — Ты не имеешь права говорить о моих чувствах. — А ты имеешь право говорить о моих? — Хенджин встал, оказался выше. — Ты, который следил за мной, собирал информацию, строил теории? Ты, который пришёл на эту вечеринку не потому, что хотел быть со мной, а потому, что хотел что-то доказать? — Я… — Ты ничего не докажешь, — перебил Хенджин. — Потому что нечего доказывать. Я знаю, кто я. Я знаю, что я мудак. Я знаю, что я делаю больно. И мне плевать. — Если бы тебе было плевать, ты бы не сидел здесь со мной. — Я сижу здесь, потому что мне не с кем больше сидеть, — Хенджин наклонился ближе. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Феликса. — Понял? Не потому, что ты особенный. Не потому, что я тебя люблю. А потому, что ты единственный, кто не сбежал. И это не делает тебя героем. Это делает тебя таким же конченым, как я. Феликс смотрел в его глаза, почти чёрные, бездонные. И не мог отвести взгляд. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. — Хочу. — Тогда скажи. — Не скажу, — Хенджин усмехнулся. — Потому что если я скажу — ты уйдёшь. А я не хочу оставаться один. — Я не тот, кого можно… — Ты как раз тот, — перебил Хенджин. — Такой же, как я. Нас обоих можно удержать, различными способами. Просто я это признал, а ты нет. Это неправда, он человек, у него есть чувства, мечты, страхи. Слова застряли в горле, потому что Хенджин смотрел на него так, будто видел насквозь, все его слабости, все его страхи, всю его пустоту. — Ты думаешь, что я не замечаю, — сказал Хенджин тихо. — Но я замечаю всё. Как ты смотришь на меня. Как твои зрачки расширяются, когда я касаюсь тебя. Как ты задерживаешь дыхание, когда я наклоняюсь ближе. Как ты дрожишь, когда я говорю твоё имя. — Это ничего не значит. — Значит, — Хенджин провёл пальцем по его щеке. — Это значит, что ты хочешь меня. Несмотря на всё. Несмотря на то, что я делаю с тобой. Ты хочешь меня. — Нет! — Кричи громче, — Хенджин усмехнулся. — Может, поверю. — Ты… — начал он, но не договорил. Хенджин поцеловал его. Не так, как в туалете. Не грубо, не властно. Иначе. Медленно. Смакуя. Как будто у него было всё время мира. Как будто они были не в гостиной, полной людей, а в пустой комнате, где никто не помешает. Его губы были сухими, горячими, требовательными. Он не торопился. Он брал сантиметр за сантиметром, миллиметр за миллиметром. Сначала коснулся уголка губ Феликса, там, где кожа тоньше, где пульс бьётся ближе к поверхности. Потом скользнул ниже, к подбородку. Потом вернулся. И только потом в губы. Феликс замер. Не отвечал, но и не отталкивал. Рука Хенджина скользнула на его затылок, пальцы вплелись в волосы, сжались, так, что нельзя было отстраниться. Вторая рука легла на талию, притянула ближе. Феликс упёрся ладонями в его грудь, просто почувствовать, что между ними ещё есть расстояние. Хенджин не закрывал глаза. Он смотрел поверх головы Феликса. Туда, где стоял Чан. Их взгляды встретились — Хенджина и Чана. Один — холодный, насмешливый, победный. Другой — мёртвый, пустой, проигравший. Хенджин не отводил глаз. Он целовал Феликса и смотрел на Чана. Каждое движение его губ, каждый поворот языка, каждая секунда, за которую Феликс не отталкивал его — всё это было обращено к Чану. «Смотри, — говорил его взгляд. — Смотри, как он тает. Смотри, как он не сопротивляется. Смотри, он — мой». Поцелуй углублялся. Язык Хенджина настойчиво скользнул между губ Феликса. Феликс издал тихий, сдавленный звук, не то стон, не то всхлип. Хенджин сжал пальцы на его затылке сильнее, прижал к себе так, что между ними не осталось воздуха. Чан смотрел. Он смотрел, как руки Хенджина обнимают Феликса. Как пальцы вжимаются в талию, оставляя следы. Как Феликс, его Феликс, не отталкивает, не отворачивается, не убегает. А стоит, прижатый к чужой груди, с чужими губами на своих, и его собственные руки вцепились в рубашку Хенджина так, будто он боялся упасть. Хенджин отстранился на миллиметр. Его губы всё ещё касались губ Феликса, дыхание смешивалось с чужим дыханием. Он не смотрел на Феликса. Он всё ещё смотрел на Чана. — Видишь? — спросил он одними губами. Так, чтобы услышал только Чан. — Он мой. Тот стоял, сжимая кулаки, и смотрел. Смотрел, как Хенджин снова наклоняется, медленно, демонстративно, и целует Феликса уже по-настоящему, глубоко, так, что у того подкашиваются колени. Блондин не видел Чана. Он не видел ничего. Только чувствовал чужие губы на своих, чужой язык, чужое дыхание, чужую власть, которая сжимала его затылок и не давала дышать. Хенджин отстранился. Провёл большим пальцем по нижней губе Феликса, стирая слюну. Посмотрел на Чана и усмехнулся. — Иди, — сказал он. — Ты здесь лишний. Чан смотрел на Феликса. Ждал. Может быть, надеялся, что тот поднимет голову. Посмотрит. Скажет хоть слово. Феликс не поднял. Стоял, прижавшись к Хенджину, и смотрел в пол. Чан развернулся и ушёл. — Видишь? — прошептал он, уже Феликсу. — Ты не уходишь. Ты даже не пытаешься. — Потому что ты не даёшь. — А если я отпущу? — Хенджин разжал пальцы, отступил на шаг. — Уходи. Феликс стоял, не двигаясь. Смотрел на Хенджина, на его растрёпанные волосы, на его тёмные глаза, на его сжатые кулаки. — Уходи, Феликс, — повторил Хенджин. — Я не буду тебя держать. — Ты лжёшь. — Попробуй. Феликс сделал шаг назад. Потом ещё один. Хенджин не двигался. Стоял и смотрел — холодно, пусто, безразлично. — Ты блефуешь, — сказал Феликс. — А ты проверь. Они смотрели друг на друга. Между ними два метра, которые Феликс мог пройти за секунду. И которые не мог переступить. — Я не могу, — прошептал он. — Знаю, — Хенджин шагнул вперёд, сократил расстояние. — Ты не можешь уйти. Потому что я единственный, кто видит тебя настоящего. Не маску. Не роль. А тебя. Того, кто боится, что его бросят. Того, кто готов терпеть боль, лишь бы не быть одному. — Это неправда. — Правда. — Хенджин взял его лицо в ладони. — Ты как я. Ты просто не хочешь себе в этом признаться. — Я не такой, как ты. — Такой же. — Хенджин провёл большими пальцами по его скулам. — Просто я сломался раньше. А ты ещё нет. Но скоро сломаешься. И тогда мы будем на равных. Феликс закрыл глаза. Чужие ладони на его лице были горячими, тяжёлыми. Они манили своим теплом. — Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Что? — Уничтожаешь меня. — Я не уничтожаю. Я просто снимаю слои. Под которыми ты сам себя спрятал. — А если под ними ничего нет? — Тогда мы квиты, — Хенджин усмехнулся. — Под моими слоями тоже ничего нет. Он поцеловал его снова. Короче, и даже не так ярко. Руки Хенджина сжались на его талии, прижали к себе, так тесно, что Феликс чувствовал каждый удар чужого сердца. Музыка гремела. Кто-то свистел, кто-то хлопал в ладоши, кто-то кричал». Феликс не слышал. Он чувствовал только Хенджина, его губы, его руки, его дыхание. Тот отстранился. Тяжело дыша. — Теперь ты мой, — сказал он. — Для всех. — Я всегда был твоим, — ответил Феликс. И сам не понял, шутит или говорит правду. Хенджин усмехнулся, взял его за руку и повёл к бару сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь чужие взгляды. Феликс шёл за ним, не чувствуя ног. Перед глазами всё плыло. У барной стойки Хенджин заказал виски, выпил залпом, после чего повернулся к Феликсу. — Ты чего не пьёшь? — Не хочу. — Надо. — Хенджин подозвал бармена, заказал ещё один стакан, сунул в руку Феликса. — Пей. — Я не… — Пей, я сказал. Феликс выпил. Виски обжёг горло, разлился теплом по груди. Голова закружилась или это был не алкоголь, а всё, что случилось за последние полчаса? Хенджин стоял рядом, опираясь локтями о стойку, и смотрел в зал. Его профиль был расслабленным, почти сонным, но Феликс знал, это обманка. Хенджин никогда не был расслаблен. Он всегда был настороже. Просто умел это скрывать. — Ты заметил, — сказал Хенджин, не глядя на него, — как на меня смотрят эти люди? С уважением. — С завистью. — Это одно и то же. Они завидуют, потому что я то, кем они хотят быть. Богатым. Свободным. Независимым. А я просто сын своего отца. У меня нет ничего своего. — У тебя есть ты. — Этого мало. — Чего тебе нужно? — Не знаю, — Хенджин повернул голову, и их взгляды встретились. — Может быть, ты. — Я не... — Я знаю. — Хенджин взял его за руку, так что их пальцы слегка переплелись. — Но ты рядом. Это уже что-то. Феликс смотрел на их переплетённые пальцы. На свои , на чужие, и не мог понять, почему ему не хочется вырываться. — Хенджин, — сказал он. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? — После чего? — После универа. После того, как твой отец перестанет тебя контролировать. После того, как ты станешь тем, кем хочешь быть. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Не думаю. Потому что этого никогда не случится. — Откуда ты знаешь? — Потому что мой отец будет контролировать меня, пока я жив. А после моей смерти уже всё равно. — Ты можешь уйти. — Куда? — В другую страну. Начать новую жизнь. — С чем? — Хенджин усмехнулся. — У меня нет ничего, кроме денег отца. А если я уйду он отберёт и их. И я останусь один. Без денег. Без связей. Без будущего. — Но ты будешь свободен. — Свобода, это роскошь, которую я не могу себе позволить, — Хенджин отвернулся. — Я как птица в клетке. Клетка открыта, но я не улетаю. Потому что боюсь, что не выживу на воле. Феликс смотрел на него и видел не того наглого, уверенного парня, которого все боялись. А испуганного мальчика, который заперт в золотой клетке и не знает, как из неё выбраться. — Ты можешь, — сказал Феликс. — Ты сильный. — Сильный не значит свободный, — Хенджин повернулся к нему. — Ты тоже сильный. Но ты несвободен. Ты привязан ко мне. И не можешь разорвать эту связь, даже когда я делаю тебе больно. — Это не привязанность. — А что? — Я не знаю. — Я знаю, — Хенджин наклонился ближе. — Это любовь. Или то, что мы называем любовью. Желание быть рядом. Страх потерять. Невозможность дышать, когда тебя нет. Это оно. — Если это оно — почему оно такое болезненное? — Неуверенно спросил Феликс. — Я не хочу так любить, — сказал он. — А по-другому ты не умеешь, — ответил Хенджин. — Как и я. Феликс молчал. Сжимал в руке стакан, чувствовал, как лёд тает, превращается в воду, смешивается с остатками виски. — Я отвезу тебя домой, — сказал Хенджин. — Поздно уже. — А ты? — А я поеду к себе. — Один? — Всегда один. — Хенджин… — Не надо, — перебил он. — Не надо меня жалеть. Я не заслуживаю. — А кто заслуживает? — Никто, — Хенджин взял его за руку и повёл к выходу. — Пойдём. Холодно. Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и Феликс наконец смог выдохнуть. Машина Хенджина стояла у обочины, чёрная, блестящая. Хенджин открыл дверь, пропуская Феликса вперёд. Сам обошёл машину, сел за руль. Не завёл двигатель. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел сквозь лобовое стекло на пустую улицу. Фонарь мигал — то ли перегорал, то ли ему было насрать, как и всем в этой жизни. В салоне было холодно. Феликс чувствовал, как его пальцы немеют, но не мог пошевелиться. Не мог застегнуть куртку. Не мог отвести взгляд от профиля Хенджина, жёсткий, красивый. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, ключицы выступают, в яремной впадине блестит капелька пота. Хенджин не двигался. Не говорил. Просто сидел, смотрел на мигающий фонарь, и молчал. Тишина в салоне была плотной, вязкой. Феликс слышал собственное дыхание частое, прерывистое. И дыхание Хенджина спокойное. — Ты злишься, — сказал Хенджин. Утверждение. Феликс повернул голову. Хенджин не смотрел на него. Смотрел на дорогу. — Да, — ответил Феликс. — На себя? — На тебя. Хенджин усмехнулся. Коротко, беззвучно. Покачал головой. Он повернулся к Феликсу. Посмотрел ему в глаза, пусто, как смотрят на стену. Феликс не отвёл взгляд. Смотрел в ответ, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть. — Чего ты хочешь? — спросил Хенджин. — Не знаю. — Знаешь. — Нет. Хенджин отвернулся. Откинулся на сиденье. Закрыл глаза. Его лицо в свете мигающего фонаря казалось, почти мёртвым. — Ты меня бесишь, — сказал он. — Знаю. — Не поэтому. — А почему? Хенджин открыл глаза. Посмотрел на Феликса долго, как смотрят на человека, которого видят впервые. Или в последний раз. — Потому что я не могу тебя выкинуть из головы, — сказал он. — Ты там живёшь. И не съезжаешь. — Это плохо? — Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. — Не знаю, — Хенджин пожал плечами. — Но это бесит. Он завёл двигатель. Мотор заурчал, ожил. Хенджин вырулил с парковки, свернул на пустую ночную улицу. — Я отвезу тебя домой. Они ехали молча. Феликс смотрел в окно, на огни города. Они мелькали, сливались в одну размытую линию. Как его жизнь. Как его мысли. Хенджин вёл машину одной рукой, другой переключал радио. Нашёл какую-то тихую, меланхоличную песню. И оставил играть фоном. Феликс краем глаза следил за ним. За тем, как Хенджин переключает передачи, почти не глядя. Как его пальцы барабанят по рулю в такт музыке. Как он смотрит на дорогу уверенно, как будто знает, что будет дальше. «Он всегда знает», — подумал Феликс. — «А я — нет. Я ничего не знаю. Ни про него, ни про себя, ни про то, зачем я здесь». Они подъехали к дому Феликса. Хенджин остановился у подъезда, выключил двигатель. Не поворачивался. Смотрел сквозь лобовое стекло на подъезд, на мусорные баки, на припаркованную у обочины чужую машину. Феликс сидел, не двигаясь. Смотрел на свою дверь, на тёмные окна, на пустую улицу. Хенджин не торопил. Не говорил «приехали» или «выходи». Просто сидел, смотрел вперёд, и ждал. Тишина в салоне стала густой, почти осязаемой. Феликс слышал, как тикают часы на приборной панели. Как Хенджин дышит, как бьётся его собственное сердце. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он. — Нет. — Тогда зачем ты меня привёз? Он протянул руку. Коснулся лица Феликса, просто провёл пальцами по скуле, по щеке, остановился у уголка губ. Феликс замер. Дышал через раз. — Ты красивый, — сказал Хенджин. Не как комплимент, как констатацию факта. Как «небо голубое» или «трава зелёная». — Я раньше не замечал. Или не хотел замечать. — И что? — Ничего, — Хенджин убрал руку. — Просто факт. Не больше. Он снова повернулся к окну. Смотрел на подъезд, на мусорные баки, на припаркованную у обочины чужую машину. — Иди, — сказал он. — Спи. Завтра будет новый день. — А что в нём будет? — Не знаю, — Хенджин пожал плечами. — Но я буду. Это уже что-то. Он наклонился. Медленно, как будто давал Феликсу время отстраниться. Не отстранился. Коснулся губами уголка его губ, в ту самую точку, где уже почти поцелуй, но ещё не. Феликс чувствовал его дыхание, чувствовал, как его собственная кожа покрывается мурашками. — Иди, — сказал он отстраняясь. — Хватит.

***

Помнил только руку Минхо на своей спине, не отпускающую. И голос, который пробивался сквозь шум в ушах, как свет сквозь мутную воду. — Дыши. — Я… не могу. — Можешь. Я рядом. Джисон не знал, верит ли он в это «рядом». Сейчас да, наверное. Потому что чужая ладонь вжималась в поясницу, вела его сквозь толпу, мимо танцующих, мимо смеющихся, мимо тех, кто даже не замечал, что здесь, прямо перед ними, кто-то рассыпается на куски. Воздух в зале был густым, как сироп. Джисон задыхался. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка сжималась, не пускала кислород, превращала лёгкие в скомканную бумагу. Перед глазами плыли разноцветные круги. Кто-то задел плечом, кто-то толкнул, кто-то крикнул «эй, поосторожнее!», но голоса доносились будто из другого измерения, далёкие, искажённые, чужие. Минхо вывел его на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Джисон жадно вдохнул, и его тут же затошнило. Он согнулся пополам, упёрся руками в колени, задышал часто-часто, как загнанный зверь. — Так, — Минхо встал рядом, не касаясь. — Сейчас пройдёт. — Не пройдёт, — выдавил Джисон. — Ничего не проходит. — Пройдёт, — повторил Минхо. — Я знаю. Джисон поднял голову. Минхо стоял в двух шагах, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на него. В его глазах не было жалости. Не было тревоги. Было спокойствие. Такое спокойствие, которое бывает у людей, видевших слишком много дерьма, чтобы бояться очередной порции. — Ты как? — спросил Минхо. — Не твое дело. — Моё, — Минхо кивнул. — Потому что я тебя сюда привёз. И потому что я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — А тебе-то что? — Я же сказал — хочу понять. — Понял уже? — Джисон выпрямился. Ноги дрожали. Внутри всё ещё колотилось, но паника отступала медленно, нехотя, как зверь, который забился в угол и не хочет выходить. — Нет, — Минхо покачал головой. — Тебя нельзя понять за один вечер. Ты слишком сложный. Они стояли на улице, под мигающим фонарём. Где-то за углом шумела вечеринка, музыка, крики, смех. Здесь было тихо. Только ветер шуршал опавшими листьями да где-то далеко лаяла собака. — Твой бывший, — сказал Минхо. — Он давно тебя ищет? Джисон вздрогнул, от самого упоминания. — Не знаю, — ответил он. — Я думал, он забыл. — Такие не забывают. — Откуда ты знаешь? — Потому что я — такой же, — Минхо посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — тень, воспоминание, боль, которую он не показывал. — Не в том смысле. Я не избивал своих бывших. Но я тоже… не умею отпускать. — Ты поэтому ко мне привязался? — Я к тебе не привязался, — Минхо покачал головой. — Я просто… наблюдаю. — Наблюдаешь? — Джисон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты следишь за мной. Это… преследование. — Это забота, — Минхо пожал плечами. — Как хочешь, так и называй. — Я не хочу, чтобы обо мне заботились. — А кто хочет? — Минхо шагнул ближе. — Никто не хочет, чтобы о нём заботились. Но все нуждаются. Ты особенно. — Ты меня не знаешь. — Знаю, — Минхо кивнул. — Не всё. Но достаточно, чтобы понять: ты не справляешься. Один. — Я всегда один. — А теперь нет. Джисон смотрел на него. На этого странного, наглого, непонятного человека, который влез в его жизнь без спроса и отказывался вылезать. — Зачем тебе это? — спросил он. — Серьёзно. Что ты с этого имеешь? — А что я должен иметь? — Минхо приподнял бровь. — Я не бизнесмен. Не спонсор. Не благотворитель. Я просто человек, которому не всё равно. — Почему? — Не знаю, — Минхо пожал плечами. — Может быть, потому что ты похож на меня. Того, каким я был. — И что с этого? — Пока не знаю, — Минхо сунул руки в карманы. — Может быть, помочь тебе собраться. Может быть, просто быть рядом. Может быть, узнать, кто ты такой на самом деле. — Он замолчал, посмотрел на небо — чёрное, беззвёздное, равнодушное. — А может быть, я просто ищу оправдание, чтобы не быть одному. — Ты один? — Всегда, — Минхо кивнул. — Я окружён людьми, но я один. Как и ты. Джисон молчал. Смотрел на Минхо, на его глаза, в которых отражался свет фонаря. На его руки, большие, сильные, с обкусанными ногтями. Руки, которые держали нож. Руки, которые могли убить. Руки, которые сейчас лежали в карманах, не причиняя никому вреда. — Мне страшно, — сказал Джисон. Голос его дрожал. — Очень страшно. — Чего? — Всего. — Он сжал кулаки. — Того, что он вернётся. Того, что я снова упаду в ту яму, из которой выбирался годами. Того, что я… не выдержу. — Выдержишь, — Минхо покачал головой. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не дам этому придурку, вернутся в твою жизнь снова. — А ты сможешь? — Джисон посмотрел на него с надеждой. — Ты сможешь меня защитить? — Смогу, — Минхо кивнул. — Если ты позволишь. — Пожал плечами. — Поехали. — Куда? — Ко мне. Джисон замер. Сердце снова забилось быстрее. — Зачем? — Переночуешь, — Минхо уже шёл к мотоциклу, даже не оборачиваясь. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы ехать домой. А у меня есть диван. — Я не… — Поехали, — перебил Минхо, надевая шлем. — Или ты хочешь, чтобы этот псих вернулся и нашёл тебя? Джисон смотрел на него. На мотоцикл , на шлем, который Минхо протягивал ему не спрашивая, будет он спорить или нет. — Ладно, — сказал он. — Поехали. Он надел шлем. Забрался на мотоцикл. Обхватил Минхо за талию, неуверенно, как будто боялся, что тот рассыплется от прикосновения. Минхо ничего не сказал. Завёл двигатель. И они влетели в ночь быстрее ветра, быстрее мыслей, быстрее страха. Джисон закрыл глаза. Ветер свистел в ушах, заглушая всё, и голоса, и музыку, и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Чужое тело было приятным. Чужие руки держали руль уверенно, как держат руку на пульсе. Он прижался сильнее потому, что хотел почувствовать, что он не один. Квартира Минхо оказалась не такой, как Джисон представлял. Он думал: бетонные стены, минимум мебели. Но здесь было… уютно, по-домашнему. Диван — старый, потрёпанный, с выцветшими подушками. Полки с книгами, заставленные, пёстрые, от медицинских справочников до дешёвых детективов. Фотографии в рамках, чёрно-белые, цветные, старые, новые. На одной Минхо с родителями, ещё мальчишка, улыбается той самой улыбкой, от которой у Джисона все заныло. На другой Минхо на мотоцикле, в шлеме, с поднятым большим пальцем. Окно во всю стену, с видом на ночной город. Огни, тысячи, миллионы, как звёзды, только ближе. И свет от уличных фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисовал на полу узоры. — Раздевайся, — сказал Минхо, закрывая дверь. — Тапки в коридоре. Грязные ботинки не носи по квартире. Джисон послушно снял обувь. Прошёл на кухню, маленькую, тесную, но чистую. Плита, холодильник, стол, два стула. На столе чашка с остывшим чаем, пустая пачка из-под печенья, забытая зарядка. — Будешь чай? — спросил Минхо, уже включая чайник. — Да. Поставил чайник, достал две кружки. Вскипятив, оба сели за стол. Минхо напротив. Джисон сжал кружку в руках горячую, почти обжигающую. Смотрел на пар, который поднимался к потолку, таял, исчезал. — Рассказывай, — сказал Минхо. — Что? — Всё или ничего. Как хочешь. Джисон молчал. Смотрел в кружку. В отражении чая на своё лицо: бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. — Он меня не бил, — сказал он наконец. — Сначала. Сначала он был… хорошим. — Они всегда хорошие сначала, — кивнул Минхо. — Он говорил, что любит. Говорил, что я его спас. Что без меня он не сможет. Что я — его воздух, его свет, его… — Джисон запнулся, сжал кружку сильнее. — Я верил. — Сколько тебе было? — Четырнадцать.