Кто такой герой?

Первые шаги на кухню дались мне с грацией новорожденного жирафа, который к тому же успел выпить литр текилы. Пол качался, стены пытались сойтись в одной точке, а в голове звучал нестройный хор, исполняющий «Реквием» Моцарта на расстроенных скрипках. Это была не просто физическая усталость или похмелье от «Черной Печени». Это был груз чужой, недожитой жизни, который мне вручили без права отказа, и который я, кажется, начал тащить с усердием идиота. — Вода... — прохрипела я, вцепившись в раковину, как в спасательный круг. Холодная вода из-под крана показалась мне амброзией. Я пила, расплескивая капли на футболку, смывая привкус пепла во рту, но не могла смыть слова из моего сна. "Не дай моему отцу быть забытым". Я замерла, глядя на свое отражение в хромированном кране. В голове было странно... тихо и ясно. Те белые пятна, слепые зоны, о которые я постоянно спотыкалась последние недели, пытаясь вспомнить пароль от почты, название любимого чая Фелиции или её дату рождения, исчезли. Туман рассеялся. Пустота заполнилась. Но не информационным шумом, а золотом. Самые ценные, самые сокровенные воспоминания Фелиции — улыбка отца, тепло его рук, когда он учил её кататься на велосипеде в старом парке, запах старых книг и табака в его кабинете, вкус именинного пирога с вишней — теперь были разложены по полочкам моего сознания. Они больше не ощущались как чужое кино, которое я смотрю через замочную скважину. Теперь это была моя память. Моя история. Моя боль. Я наполнила миску теплой водой, нашла под раковиной средство для ковров (оно стояло там, девственно чистое, видимо, купленное Фелицией «на всякий случай» еще в прошлой жизни) и взяла губку. Это было самое малое, что я могла сделать прямо сейчас. Маленький акт реставрации в разрушенном музее имени Фелиции Флаффи, хранителем которого я теперь стала официально. Вернувшись в гостиную, я опустилась на колени перед темным, зловещим пятном от вина на идеальном бежевом ворсе. В утреннем сером свете оно казалось раной. Грязной, уродливой меткой моего варварского присутствия. В комнате было тихо, только мерное сопение Кортни из кресла и глубокое, ровное дыхание Жанель, свисающей с дивана, нарушали утреннюю тишину. Никто не проснулся. И это было к лучшему. Этот момент требовал одиночества. — Прости, — беззвучно выдохнула я, наливая средство прямо на ворс. Я начала тереть. Спокойно, без лишней суеты и драмы. Круговыми движениями, сантиметр за сантиметром, наблюдая, как розовая пена вбирает в себя следы вчерашнего безумия. Я не чувствовала себя варваром. Я чувствовала себя смотрителем маяка, который пришел утром на смену и просто наводит порядок после шторма. Это не подвиг. Это рутина. И в этой рутине было странное, медитативное успокоение. С каждым движением руки мысли в голове укладывались в ровные стопки, как документы в архиве. Я не сотру прошлое, но я могу сделать настоящее чистым. Я могу заботиться об этом месте. Об этом теле. Об этой памяти. Я больше не буду пытаться стать ею, но я буду уважать то, кем она была. — Ты сейчас протрешь дыру до самого перекрытия, — голос прозвучал спокойно, чуть хрипло со сна, но абсолютно трезво. Я замерла, не прекращая движения рукой, но сбавив нажим. Над диваном нависала Жанель. Она выглядела помятой, но, как всегда, пугающе собранной для человека, который вчера уничтожил бутылку красного в одно лицо. В её взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только сухая, профессиональная оценка ситуации. — Нужно было сразу солью засыпать, — заметила она, оценивающе глядя на результат моих трудов. — А теперь ты просто втираешь это глубже в структуру ткани. Дай сюда. Жанель ничего не спросила про мой ранний подъем. Она просто соскользнула с дивана, села рядом на пол по-турецки и мягко, но настойчиво перехватила мою руку с губкой. — Ты делаешь это слишком резко, — тихо произнесла она, забирая инструмент. — Ворс нужно жалеть, а не наказывать. — Я сама, — слабо возразила я, но сопротивляться не стала. — Это моя вина. Я должна исправить. — Вина — плохой чистящий агент, — философски заметила Жанель, начиная работать губкой с эффективностью профессионального клинера (или ликвидатора улик). — Оставляет разводы. Давай лучше я, пока ты не превратила ковер в мочалку. Мы сидели на полу в тишине, нарушаемой лишь шуршанием губки. Это было странное, почти интимное молчание. Две поломанные души, пытающиеся навести порядок в хаосе, который сами же и создали. Когда пятно исчезло, оставив лишь влажный, потемневший от воды круг, я откинулась на пятки и вытерла руки о джинсы. — Спасибо, — искренне сказала я. — Не за что, — Жанель поднялась одним плавным движением, отряхивая колени. — Кофе? — Да. Черный. Как душа бухгалтера. И аспирин, если в этом доме еще осталась медицина. Пока Жанель гремела посудой на кухне, демонстрируя чудеса ориентации в чужом пространстве, в кресле зашевелилась гора пледов. Оттуда, как из кокона, показалась взлохмаченная голова Кортни. Один глаз был закрыт, второй смотрел на мир с глубочайшим презрением и непониманием. — Мы еще живы? — спросила она хрипло, словно прокуренный сапожник. — Или это чистилище? Если чистилище, то почему здесь пахнет моющим средством? — Живы, — ответила я, подходя к окну и глядя на серый, умытый дождем город. — К сожалению или к счастью, нас еще не списали. — Тогда кофе, — скомандовала Невидимая, предпринимая героическую попытку выбраться из плена шерстяной ткани. — И скажите, что вчерашний вечер был не зря. Что мы хотя бы не продали почку. Я посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. Рваная стрижка, чужое лицо, но в глазах больше не было той загнанной паники. Там была цель. — Не зря, — ответила я. — Мы многое поняли. И, кажется, даже сохранили все органы. Завтрак прошел в режиме радиомолчания. Каждый был погружен в свои мысли и попытки реанимировать организм. Я смотрела на пар, поднимающийся от кружки, и думала о том, что "обновление системы", о котором говорила Фелиция во сне, уже завершилось. Я чувствовал её печаль как свою собственную, но теперь она не давила, а скорее... заземляла. Давала точку опоры. Когда кофе был допит, а аспирин начал действовать, я встала и поставила кружку в раковину. — Мне нужно уйти, — сказала я, стараясь звучать максимально буднично. — Ненадолго. — К Ройду? — тут же оживилась Кортни, уже готовая сорваться с места, несмотря на похмелье. — Я с тобой. Ройд наверняка накопал что-то убойное. Я хочу видеть лицо Роберта, когда он увидит что вы сделаете! — Нет, — я покачала головой, накидывая пальто. — Ты иди к Ройду. Мне нужно... просто проветриться. Прогуляться перед сменой. Собрать мысли в кучу. — Прогуляться? — недоверчиво переспросила Кортни. — В такую погоду? Там же дождь собирается. — Именно поэтому, — улыбнулась я. — Люблю дождь. Он смывает грязь. А Ройд, подождет я оставила ему инструменты, он справится без меня, ничего важного. Обычная рутина, которую он любит раздувать до масштабов апокалипсиса. Я сделала глоток остывшего кофе, всем своим видом демонстрируя абсолютное спокойствие. Никаких тайных операций, только скучная работа и легкая меланхолия. Жанель лишь равнодушно кивнула, потеряв интерес к теме, и начала собирать посуду. — Ключи у тебя есть, — напомнила я ей. — Закройте квартиру, когда будете уходить. Жанель на секунду замерла с тарелкой в руках. Она медленно повернулась и посмотрела на меня. Её взгляд, казалось, просканировал меня насквозь, увидев ту тень, что стояла за моим левым плечом, и ту тяжесть, что лежала у меня на сердце. Она явно поняла, что «прогуляюсь» — это эвфемизм для чего-то очень личного и, возможно, болезненного. Но вслух она ничего не сказала. Профессиональная этика. — Удачи, — просто кивнула она. Я уже взялась за ручку двери, когда Кортни попыталась вскочить. — Я с тобой! Прогулка — это тема! Но не успела она сделать и шага, как Жанель цепко, по-хозяйски схватила её за плечо, усаживая обратно. — А ты останешься, — тоном тюремного надзирателя произнесла она. — Поможешь мне ликвидировать этот бардак на кухне. Хаос в квартире — это непрофессионально. И ты знаешь, где лежат мусорные пакеты. Кортни хотела было возразить, открыть рот, возможно, даже исчезнуть, но, глянув на решительное лицо бывшей наемницы, лишь обреченно вздохнула и обмякла. — Тирания, — пробурчала она. — Сплошная тирания. Я благодарно кивнула Жанель и вышла за дверь. Через двадцать минут я стояла перед зеркалом в прихожей офисного центра (заскочила по пути, чтобы убедиться, что не выгляжу как пугало). Я выбрала самую строгую одежду, которую смогла найти в гардеробе Фелиции еще с утра: черное пальто, темный шарф. Это казалось правильным. Траур по человеку, которого я никогда не знала, но чью жизнь теперь жила. Я поправила свои короткие, непослушные волосы. Теперь они не казались мне символом бунта. Они были просто фактом. Шрамом, который нужно принять и носить с достоинством. — Я сделаю это, Фелиция, — прошептала я своему отражению. — Я буду помнить. Выйдя на улицу, я не пошла к метро. Мне нужно было проветрить голову, почувствовать землю под ногами, поэтому я решила прогуляться. Ноги сами вели меня по маршруту, который всплыл в памяти, словно кто-то вложил мне в руку невидимую карту. Городское кладбище «Тихие Холмы». Путь был неблизким, но город вокруг жил своей серой, будничной жизнью, и это успокаивало. Небо было затянуто свинцовыми тучами, собирался дождь. Идеальная погода для встречи с прошлым. Я шла не воевать со злодеями. У меня не было конкретного врага, кроме собственного отражения и того хаоса, что творился в голове. Я шла знакомиться с единственным родственником, который у меня остался в этом мире. С отцом Фелиции. Мне нужно было понять, что делать дальше. Не как «попаданцу» с миссией спасти мир, а как человеку, которому досталось сложное, запутанное наследство. По дороге я купила букет. Не пафосные розы, а простые белые хризантемы. Почему-то я знала — точнее, помнила — что он любил именно их. Ворота кладбища встретили меня скрипом петель и тишиной, которая давила на уши после шума проспекта. Я шла по аллее, и ноги сами выбирали путь, сворачивая в нужных местах. Сектор 4, ряд 12. Я остановилась перед скромным гранитным памятником. Фотография на камне была старой, черно-белой, немного выцветшей от времени. Мужчина с добрыми глазами и усталой улыбкой. Он был чем-то неуловимо похож на неё... точнее, на меня. Та же форма носа, тот же разрез глаз. — Привет, — тихо сказала я, положив цветы на холодный камень. — Прости, что нас так долго не было. Я провела рукой по граниту, стирая пыль и сухие листья с имени. — У нас... у меня все сложно, пап. Я немного запуталась. Я потеряла себя, а потом нашла кого-то другого в зеркале. Но я здесь. И я помню. Я стояла под начинающимся дождем, капли которого смешивались с пылью на камне, и говорила. Не с гранитом. А с пустотой внутри себя, заполняя её словами, обещаниями и чужой, но такой родной памятью. Я рассказывала ему о работе, о новой стрижке, о странных друзьях, которые ночуют на ковре. Я рассказывала ему все то, что не успела рассказать Фелиция. И с каждым словом мне становилось легче. Словно два потока — бурный, хаотичный мой и тихий, глубокий её — наконец-то начали сливаться в одну реку. — Я не дам тебя забыть, — пообещала я, глядя в каменные глаза. — И я постараюсь понять, как мне жить эту жизнь правильно. Чтобы тебе не было стыдно за меня. Клянусь. Дождь усилился, смывая слезы, которых я даже не заметила. И в этот момент, сквозь шум дождя, я почувствовала чье-то присутствие. Не угрожающее, но тяжелое, ощутимое физически. К могиле, неслышно ступая по мокрой траве в дорогих черных оксфордах, подошел мужчина. Он остановился в паре шагов от меня, словно призрак, материализовавшийся из серой пелены дождя. Его лицо было бледным, с четкими, острыми чертами — ни металлических вставок, ни шрамов от операций, только чистая, холодная кожа, словно высеченная из мрамора. Но глаза... Глубокие, ледяные, кристально-голубые. В них не было ни оптических прицелов, ни красного свечения киборга, но взгляд оставался таким же тяжелым и аналитическим, пронзительным и бесконечно грустным. Казалось, он оценивает всё вокруг — даже скорбь, даже дождь — с точностью суперкомпьютера. Седые волосы, обычно, видимо, аккуратно зачесанные назад, сейчас были слегка растрепаны ветром, что придавало ему вид романтического героя готического романа или ученого, потерявшегося во времени. Легкая, ухоженная щетина добавляла ему возраста и какой-то мрачной серьезности. Одет он был так, словно собрался на официальный прием в преисподней. Классический угольно-черный костюм-тройка из матовой ткани сидел на нем идеально, подчеркивая каждую линию подтянутой фигуры. Ослепительно белая, накрахмаленная рубашка с жестким воротником создавала резкий контраст с черным шелковым галстуком, завязанным безупречным узлом. Поверх костюма на нем было длинное черное кашемировое пальто с поднятым воротником, защищающим шею от ветра. Его силуэт... у меня перехватило дыхание. Силуэт этого пальто до боли напоминал тот самый плащ, который в будущем будет носить Шрауд. Тот самый, из новостей и кошмаров. На руках — тонкие черные кожаные перчатки, которые он не снимал, словно пытаясь отгородиться от мира. Он стоял неподвижно, обеими руками опираясь на рукоять черного зонта-трости, который даже не раскрыл, позволяя дождю мочить его плечи. Мы стояли молча. Он смотрел на надгробие, я смотрела на него. В его присутствии кладбище казалось не просто тихим, а замершим во времени, выключенным из реальности. Затем он медленно перевел взгляд на меня. В этих ледяных голубых глазах на долю секунды мелькнула искра узнавания, смешанная с удивлением. — Мисс Флаффи? — его голос был низким, спокойным, с едва уловимыми нотками металла и бархата. Он слегка наклонил голову, обозначая поклон. — Прошу прощения за вторжение. Я не ожидал встретить здесь кого-то в такую погоду. Думал, я буду единственным посетителем у этого камня сегодня. Я напряглась, инстинктивно сжав кулаки в карманах пальто. Откуда он знает мое имя? Ах да, я же главный системный администратор SDN. Мое лицо есть в базе данных персонала. Но что он делает здесь? У могилы моего отца? — Ничего страшного, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я уже уходила. Он перевел взгляд с моего лица на мокрые хризантемы, лежащие на граните, а затем снова на меня. В его взгляде появился аналитический интерес, словно он решал сложное уравнение. — Вы... родственница? — спросил он, хотя, казалось, уже знал ответ. — Я его дочь, — произнесла я. Слова дались на удивление легко, словно я говорила их всю жизнь. Мужчина медленно кивнул, словно пазл в его голове наконец сложился. — Дочь... — повторил он задумчиво, пробуя слово на вкус. — Теперь я вижу сходство. Те же глаза. И та же... решимость во взгляде. Он сделал шаг ближе к могиле, не обращая внимания на дождь, который начал барабанить по его дорогому пальто, превращая кашемир в мокрую тряпку. — Я тоже знал его, — тихо сказал он, глядя на фотографию отца Фелиции. — Давно. В другой жизни. Он был... принципиальным человеком. Редкое качество в наши дни. Качество, которое дорого стоит. — Вы были друзьями? — вырвалось у меня. Он усмехнулся — коротко, горько, одними уголками губ. — Скажем так, мы были коллегами по несчастью. И единомышленниками в вопросах, которые лучше не обсуждать вслух. Жаль, что он ушел так рано. Миру не хватает таких людей. Он слегка склонил голову, глядя на мокрый гранит, а затем снова встретился со мной взглядом. — Эли, — тихо представился он, и это имя прозвучало просто и одновременно весомо, словно за ним скрывалась целая история, полная тайн. — Мое имя Эли. И мне искренне жаль, что наша первая встреча произошла в такой ситуации. В такой... пасмурный день. Он снова посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде не было той пугающей бездны. Было что-то другое. Уважение? Сочувствие? Или предупреждение? — Берегите себя, Фелиция, — сказал он, впервые назвав меня по имени, и это прозвучало почти интимно. — Наследие таких людей — тяжелая ноша. Иногда она может раздавить. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к погоде. Не желая нарушать этот странный, напряженный момент и не зная, что ответить, я просто кивнула ему — не как знакомому, а как собрату по несчастью — развернулась и пошла к выходу. Мой шаг стал тверже. Спиной я чувствовала его взгляд — тяжелый, оценивающий, но не враждебный. И тут в кармане, нарушая торжественность момента, яростно, требовательно завибрировал телефон. Я замерла. Вспомнила, что еще вчера, в порыве «очищения совести» и поиска дзена, отключила звук и вообще забыла о гаджете. Достав телефон, я разблокировала экран и почувствовала, как брови ползут вверх, рискуя скрыться под мокрой челкой. 240 непрочитанных сообщений И все от Сонара. Я начала листать. Первые, отправленные еще на рассвете, были спокойными, почти скучными: «Привет, Босс. Нашел кое-что интересное в старых логах. Зайди, когда проснешься. Без паники.» «Тут есть пара несостыковок. Нужен твое разрешение администратора.» Но чем дальше я листала вниз, тем выше становился градус истерики. Временные метки сжимались, сообщения становились короче, капслочнее и безумнее. «Флаффи, ты же меня не убьешь за это?» «Ты где? Почему молчишь? Я взломал второй уровень защиты. Ты должна это видеть. СЕЙЧАС.» «ОТВЕТЬ!!! Это касается твоего отца! И Шрауда! И, кажется Мехамена!» «Я слышу шаги в коридоре. Это охрана или моя паранойя? Мне страшно. Приходи!» «ПОЖАЛУЙСТА! Скажи, что ты меня не игнорируешь! Я сейчас сварю себе кофе из тормозной жидкости, если ты не ответишь!» Последнее сообщение пришло десять минут назад. Оно было коротким, полным отчаяния и мольбы: «Просто пришли смайлик. Любой. Хоть с топором, хоть с черепом. Только дай знак, что ты жива, что ты не бросила меня с этим дерьмом одного, и что ты идешь сюда. Немедленно.» Холодный пот проступил на спине, смешиваясь с дождем. Сонар не тот парень, который паникует из-за ерунды. Если он пишет ТАКОЕ... значит, он действительно раскопал бомбу. И эта бомба тикает. Я судорожно вытерла мокрый от дождя экран рукавом пальто и отправила короткое: «Я жива. Иду. Не пей тормозуху. 15 минут» — Погнали, — выдохнула я, буквально прыгая в подъехавшее такси и захлопывая дверь с такой силой, что водитель вздрогнул. — В SDN. И побыстрее. Путь прошел как в тумане. Я даже не помню, как расплатилась с таксистом, как миновала охрану, как спускалась на лифте, нетерпеливо постукивая ногой. Я вылетела из лифта и побежала по коридору. Я затормозила у двери с номером 404, собираясь постучать. Но не успела. Дверь резко распахнулась наружу, с глухим, болезненным стуком встретившись с моим лбом. — Ауч! — вырвалось у меня, и я отшатнулась, хватаясь за ушибленное место. Искры из глаз посыпались такие, что на секунду стало светло, как днем. На пороге, с выпученными глазами, взлохмаченный и явно на грани нервного срыва, стоял Сонар. Увидев меня, он издал звук, похожий на писк умирающего модема. — ФЛАФФИ?! — он схватил меня за плечи, едва не уронив на пол. — Ты жива?! Господи, я думал, это охрана! Я думал, они пришли за мной! — Я тебя убью, Сонар, — прошипела я, потирая лоб. — Если у меня будет шишка, я вычту лечение из твоей премии. — К черту премию! Прости! — он затащил меня внутрь, захлопнул дверь, запер её на все замки и, навалившись на неё спиной, сполз на пол, тяжело дыша. — Прости, прости, прости! Я просто... я нашел это. Ты должна видеть. Он подскочил, схватил меня за руку и потащил к главному монитору, где среди хаоса кода, графиков и схем светилась одна-единственная фотография. — Смотри! — ткнул он дрожащим пальцем в экран. — Это из закрытых архивов 90-х. Программа «Тень». Я прищурилась, и сердце ухнуло куда-то в район желудка, пробив пол. С экрана на меня смотрел молодой мужчина. Те же резкие черты лица, тот же холодный, аналитический взгляд, та же манера держать голову. Только волосы были темными, без единой нити седины, а лицо — без морщин скорби. Это был он. Мужчина с кладбища. Эли. Мой взгляд скользнул ниже, к подписи под фото, и мир окончательно перевернулся. Имя: Эллиот Коннорс. Псевдоним: Шрауд. Статус: Разыскивается.