Кто такой герой?

Пробуждение не было похоже на те пафосные кадры из голливудских боевиков, где побитый жизнью, но несломленный герой резко открывает глаза, сплевывает сгусток крови и с пафосной ухмылкой заявляет, что он готов к финальному раунду. Нет, мое возвращение в реальность больше напоминало мучительную, бесконечно долгую попытку загрузить тяжелую, битую и зараженную вирусами операционную систему на древнем, перегретом железе, которое давно пора сдать в утиль. Сознание возвращалось рывками, с жуткими лагами, визуальными глюками и зависаниями, от которых хотелось выть. Картинка перед глазами рябила, то вспыхивая белым шумом, то проваливаясь в черную, вязкую бездну цифрового небытия. Сначала появился звук. Он был навязчивым, монотонным, сводящим с ума своей ритмичностью. Ритм, отбиваемый самой вечностью в пустом черепе. Кап. Пауза, в которой сердце, сбиваясь с такта, успевало ударить трижды, прогоняя густую, как кисель, кровь по венам. Кап. Еще одна пауза, наполненная звоном в ушах, похожим на свист неисправного микрофона на дешевом концерте. Кап. Казалось, кто-то невидимый и невероятно терпеливый методично забивал ржавые гвозди мне прямо в обнаженный мозг, наслаждаясь каждым ударом молотка, каждым вхождением металла в мягкую ткань сознания. Потом пришел запах — густой, тяжелый, он оседал на языке привкусом старой медной монеты, которую держали за щекой покойника. Едкая, удушливая смесь прогорклого машинного масла, которое впиталось в эти стены десятилетия назад, сырой, цветущей в углах плесени и застарелой, въевшейся в самый бетон ржавчины. Так пахнут места, где умирают машины, надежды и, судя по всему, незадачливые попаданцы, решившие поиграть в героев. К этому букету примешивался еще один, едва уловимый, но от того еще более жуткий запах — запах застарелого страха, мочи и, кажется, хлорки, которой безуспешно пытались отмыть чью-то кровь. И только в самом конце, словно нехотя, лениво потягиваясь, вернулась боль. Но вернулась она не как вежливая гостья, а как злая, взбалмошная хозяйка, вернувшаяся из отпуска и обнаружившая в доме бардак. Она решила устроить генеральную уборку в моем теле с использованием огнемета. Она была везде, заполняя собой каждую клеточку, каждый нервный узел. В затылке, куда пришелся тот самый подлый, трусливый удар приклада, пульсировала горячая свинцовая тяжесть, словно там надувался и сдувался раскаленный шар, готовый разорвать черепную коробку изнутри. В солнечном сплетении, куда Шрауд с хирургической точностью впечатал свой тяжелый армированный сапог, горел настоящий лесной пожар, и каждый, даже самый поверхностный, осторожный вдох отдавался резкой, колющей вспышкой, недвусмысленно намекающей на трещины в ребрах или отбитые органы, которые теперь протестовали против своего существования. Запястья пекло огнем — кожа там, похоже, была стерта до самого мяса о грубый, шершавый металл, впивающийся в плоть при каждом микродвижении, словно маленькие пираньи. Я попыталась пошевелиться, провести быструю внутреннюю диагностику и проверить целостность системы, и поняла две крайне неприятные, леденящие душу вещи. Первое: я сижу, жестко, профессионально примотанная чем-то вроде толстых промышленных пластиковых стяжек к какой-то холодной вертикальной балке или трубе. Мои руки были грубо вывернуты за спину под неестественным, болезненным углом, плечи уже начинали неметь, теряя чувствительность, а пальцы покалывало тысячами иголок, словно по ним пустили ток. Ноги тоже были стянуты у щиколоток, лишая меня даже призрачной надежды на удар или хотя бы смену позы. Я была зафиксирована надежнее, чем экспонат в кунсткамере. Второе, и это пугало куда больше, чем боль, плен и перспектива скорой смерти...... Я с трудом, преодолевая дикое, животное желание просто отключиться обратно в спасительную, ватную темноту и никогда не просыпаться, разлепила веки. Ресницы слиплись от чего-то липкого и соленого — то ли слезы, то ли кровь. Мир плыл, двоился и отказывался обретать четкость, словно кто-то сбил настройки фокуса. Огромный цех. Потолок терялся где-то в невероятной вышине, скрытый густым, почти осязаемым мраком, в котором, казалось, шевелились тени древних чудовищ. Судя по масштабам разрухи, слою вековой пыли, покрывающей все серым пухом, давно остановленных станков — это был заброшенный завод где-то в глубокой, забытой богом и мэрией промзоне, куда даже крысы заходят только по паспорту и с охраной. Сквозь дыры в прогнившей, дырявой крыше пробивались редкие, призрачные лучи холодного лунного света, падая на пол столбами серебристой пыли. Они смешивались с тусклым, болезненно-желтоватым, мигающим свечением переносных галогеновых ламп, которые притащили наши похитители, создавая на облупленных стенах причудливые, пугающие, пляшущие тени, напоминающие демонов из моих кошмаров. Я моргнула раз, другой, третий, пытаясь сфокусировать непослушный взгляд и убрать мутную пелену. Метрах в десяти от меня, прикованная к ржавой, покрытой жирными масляными пятнами опоре старого конвейера, висела Жанель. Голова её была безвольно опущена на грудь, подбородка касалась грубая ткань куртки. Её роскошные черные волосы, которыми она так гордилась, спутались в колтуны и слиплись от бурой засохшей крови, закрывая лицо, как траурная вуаль. Она не шевелилась. Её поза была неестественной, ломаной, как у выброшенной на свалку сломанной куклы, которой вдоволь наигрались жестокие дети и забыли под дождем. Грудная клетка двигалась едва заметно, рывками, каждый вдох давался ей с трудом. — Эй... — попыталась позвать я. Мне хотелось крикнуть, вложить в этот звук всю свою тревогу, всю злость, весь страх, но язык прилип к небу, стал толстым и неповоротливым, а из пересохшего, словно наждак, воспаленного горла вырвался лишь жалкий, сиплый хрип, больше похожий на предсмертный вздох умирающего животного, чем на человеческий голос. — Очнулась. Голос прозвучал совсем рядом, спокойно, даже с некоторой долей удовлетворения. Из тени, отделившись от темноты, вышел Шрауд. Без своего пафосного плаща, в одной тактической разгрузке поверх дорогой черной водолазки,. Маски на нем не было. Он подтянул металлический стул, с противным, режущим уши скрежетом поставил его прямо напротив меня и сел, закинув ногу на ногу, глядя на меня, как вивисектор на лягушку, которую он собирается препарировать без наркоза. — Ты удивительная тварь, Фелиция, — сказал он спокойно, даже буднично, словно мы обсуждали погоду. — Жаль, что ты так похожа на своего отца. Вы оба только и делаете, что мешаете мне. Что он, что ты — вечно вставляете палки в колеса, рушите планы, которые строились. Видимо, это у вас в крови — быть ошибкой в идеальном уравнении, сбоем в системе, который невозможно предсказать. Я промолчала, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Они знают. Они абсолютно точно знают. Вся моя легенда, все эти игры в "Мистера Виски", все попытки скрыться — всё это было зря. — Мы долго искали кого-то с твоим уровнем доступа, — продолжил он, вертя в руках какой-то небольшой черный пульт, похожий на детонатор. Его пальцы, обтянутые тактической перчаткой, ласкали кнопки. — Внешний взлом SDN — невозможен. Мы пробовали всё. Брутфорс, квантовые дешифраторы, лучшие нетраннеры города сгорали, пытаясь пробиться через первый слой защиты. Мы просто не можем взломать эти серверы. Коды доступа постоянно шифруются и меняют свою шифрацию каждую секунду. Это шедевр паранойи. Но изнутри... Изнутри нужен ключ. Легальный ключ. А ты — ходячая мастер-отмычка. — О, я прекрасно...... — прохрипела я, и, несмотря на разрывающую боль в груди, растянула разбитые, в корке крови губы в кривой, издевательской ухмылке. Тянуть время. Мне нужно просто тянуть время, они не смогут меня убить пока не получат информацию. Каждая секунда — это шанс. Шанс на то чтобы подумать как отсюда убежать. — Значит, ваши хваленые «специалисты» облажались? Не смогли пробить защиту? Какая ирония. Великий и Ужасный Шрауд и его армия кибер-отморозков спасовали перед кодом, который я написала левой пяткой под дешевое пиво в пятницу вечером. Мне даже стыдно за вас. Столько пафоса, такого дорогого оборудования нагнали, а мозгов — как у моего лотка после визита кота. Неужели я создала что-то настолько гениальное, что ваши калькуляторы перегрелись и поплавились? Шрауд усмехнулся. Усмешка вышла жуткой и кривой. — Смейся, пока можешь, девочка. Смех продлевает жизнь... говорят. Но ты сама только что подтвердила то, что мы и так знали. Твоя гордыня тебя и выдала. Нам не нужно ломать код, нам не нужно обходить фаерволы. Нам нужно, чтобы владелец просто открыл дверь и впустил гостей. Он нажал кнопку на пульте. Мир исчез. Он взорвался белым, ослепительным огнем. Это был не просто удар током. Это было похоже на то, как если бы кто-то засунул огромный промышленный миксер мне прямо в центральную нервную систему и включил его на полную мощность. Мои мышцы спазмировало так, что, казалось, кости сейчас треснут от собственного напряжения. Я выгнулась дугой, сухожилия затрещали, крик застрял в спазмированном горле, превратившись в беззвучный вопль. Перед глазами поплыли строки красного кода — сообщения об ошибках, критические сбои, предупреждения о перегрузке синапсов. Мой внутренний интерфейс сходил с ума, выдавая тонны мусорных данных. Я чувствовала каждый нерв, каждое окончание, которое горело адским пламенем. Боль прекратилась так же резко, как и началась, оставив после себя звенящую пустоту. Я обвисла на путах, как тряпка, хватая ртом воздух, чувствуя вкус меди, желчи и паленого мяса. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. «Терпи..... Если я и умру то так тому и быть, все равно не впервые........» — Это был всего лишь стимулятор нервных окончаний, — пояснил Шрауд спокойным, лекторским тоном, сверяясь с показаниями на планшете, который ему подал один из охранников. — Никакого реального вреда, только чистая, дистиллированная боль. Система защиты SDN блокирует наш доступ к энергоузлу Сектора-7. Мне нужно, чтобы ты авторизовала протокол передачи прав. Просто войди в систему, Фелиция. Введи команду. Сними барьер. И боль уйдет..... Нет проблем, ты станешь свободной..... Это я тебе обещаю. — Пошел ты... — выдохнула я, сплевывая вязкую слюну на бетонный пол. — В ад. — Неверный ответ. Попробуем еще раз. Новый разряд. На этот раз дольше. Я чувствовала, как плавится мой мозг, как мысли превращаются в кашу. Я видела структуру этого SDN — огромный, пульсирующий узел данных, сложный многомерный фрактал, висящий где-то в астральном слое над нами. Он был заперт, он был крепостью. И Шрауд хотел, чтобы я своими руками опустила подъемный мост и открыла ворота варварам. Пока я пыталась не потерять сознание и удержать остатки рассудка, с другой стороны цеха донесся тяжелый, глухой удар и сдавленный женский вскрик. Я с трудом, преодолевая спазм мышц шеи, повернула голову. Зеленый, тот самый светящийся токсичным светом мутант, стоял возле Жанель. Ему было скучно. Ему было плевать на то что здесь происходило он просто ждал какой-то команды от Босса. Он был простым парнем, который любил простые развлечения. — А ты, куколка? — пробасил он, хватая Жанель за волосы своей огромной ручищей и резко, без жалости запрокидывая её голову назад. Девушка застонала, приходя в себя от боли. — Развеселишь ли ты меня? Пока наш босс расспрашивает твою подругу.) Жанель с трудом открыла один глаз. Второй заплыл огромной фиолетовой гематомой. — Пошел нахер, Шрек, — прошептала она, и даже в этом шепоте было столько яда, что хватило бы отравить колодец. Зеленый расхохотался. Звук был сухим, стрекочущим и неестественно звонким, похожим на заполошный треск счетчика Гейгера в зоне смертельной радиации. — Дерзкая. Люблю дерзких. Они ломаются с таким приятным звуком. И кричат громче всех. Он схватил её за мизинец левой руки своими толстыми пальцами. — Где рюкзак? — спросил он, слегка, как бы играючи, выкручивая палец против сустава. — Куда ты его дела, сучка? Говори, и, может быть, я оставлю тебе руку. — Я... не знаю... — выдохнула Жанель, покрываясь испариной. — Неправильно! Ответ не принят! Хруст. Сухой, резкий звук ломающейся кости. Вместо крика из горла Жанель вырвалось лишь сдавленное, глухое мычание, похожее на стон раненого зверя. Она стиснула зубы до скрежета, до риска раскрошить эмаль, все её тело напряглось струной, выгнулось, пытаясь уйти от боли, но она не доставила ему удовольствия услышать вопль. Она оказалась куда крепче, чем выглядела эта хрупкая девушка. В ней был стержень. Это явно не понравилось Зеленому. Разочарование исказило его грубую, одутловатую физиономию. Ему нужна была истерика, мольбы о пощаде, сопли и слезы, а не игра в стойкого оловянного солдатика. — Скучно, — проворчал он обиженно, отпуская сломанный, неестественно вывернутый палец и перехватывая её руку выше, за запястье. — Крепкая, да? Героя из себя строишь? Значит, повысим сложность. Он начал медленно, с садистским удовольствием выкручивать кисть, превращая руку в рычаг, наращивая давление на сустав. Этот звук ломаемых хрящей и её отчаянное, упрямое молчание ударили по мне сильнее, чем любой электрошок Шрауда. Ярость — холодная, кошачья, первобытная — поднялась внутри, пробивая блокаторы, заставляя кровь кипеть. — Оставь её! — заорала я, дергаясь в путах так, что стяжки врезались до кости. — Она ничего не знает! Отвали от неё, урод! Зеленый медленно обернулся ко мне, скаля желтые, гнилые зубы в довольной ухмылке. — О, так ты переживаешь? Это так мило. Босс, смотри, наша леди Админша имеет чувства. У неё есть сердце. Может, нам ускорить процесс через её подружку? Он снова повернулся к Жанель и демонстративно занес огромный кулак для удара в корпус. — Еще один палец? Или, может, ребро? А может, печень? Вспоминай, где рюкзак, куколка! — Стой! — крикнула я, перекрывая гул в ушах. — Шрауд, уйми своего цепного пса! Сейчас же! Если он её убьет, я замолкаю навсегда! Слышишь меня?! Я вам точно ничего не скажу и никак не помогу! Даже не надейтесь! Если она умрет — вы не получите от меня ни единого байта информации, ни единого кода, даже если будете резать меня на куски! Вы можете меня убить, но помогать вам я не буду! Это мое последнее слово! Шрауд замер. Он посмотрел на меня, оценивая серьезность угрозы. Потом лениво поднял руку, останавливая Зеленого. — Токсин, отойди. Пока что. Она нам нужна вменяемой. Мутант недовольно фыркнул, как обиженный ребенок, у которого отобрали игрушку, но отступил, напоследок грубо толкнув Жанель головой об трубу. Звук удара отозвался болью в моем сердце. В этот момент тяжелые, ржавые ворота цеха с противным скрипом отворились. Внутрь вбежал один из бойцов группы зачистки. Вид у него был запыхавшийся, потный и, честно говоря, напуганный до полусмерти. — Босс! — крикнул он, подбегая к Шрауду и останавливаясь в двух шагах, боясь подойти ближе. — Ну? — Шрауд даже не повернулся, продолжая сверлить меня своим механическим взглядом. — Где он? Рюкзак у тебя? — Мы... мы не нашли, — запинаясь, тихим голосом доложил боец, вжимая голову в плечи. Шрауд замер. Вокруг него словно сгустился воздух. Медленно, очень медленно, с грацией хищника, он повернулся к подчиненному. В его единственном живом глазу читалось обещание долгой, мучительной и очень изобретательной смерти. — Что значит «не нашли»? Повтори. — Мы прочесали весь периметр, сэр. Каждый квадратный метр. Каждый мусорный бак. Канализацию. Ливневки. Крыши соседних зданий. Мы даже вскрыли и досмотрели мусоровоз, который проезжал мимо. Ничего. Пусто. Рюкзака нет. Словно испарился. След обрывается в тупике. Шрауд молчал долгую, тягучую секунду. Тишина в цеху стала звенящей. Потом с коротким, яростным рыком он швырнул дорогой планшет в бетонную стену. Гаджет разлетелся на сотни сверкающих осколков. — Идиоты! — рявкнул он, и его голос эхом, многократно усиленным акустикой цеха, отразился от сводов. — Кучка некомпетентных, безмозглых дебилов! Как можно потерять объект на пустой улице?! Вы хоть что-то можете сделать нормально?! Он глубоко, судорожно вдохнул, беря себя в руки. Поправил разгрузку, дернул плечом. — Ладно. Значит, он где-то в городе. Кто-то его подобрал. Расширить радиус поиска. Поднять все дроны, что у нас есть. Взломать городские камеры. Перехватывать все разговоры, все сигналы в этом районе. Ищите свидетелей. Он кивнул в сторону выхода. — Токсин, за мной. Нужно перегруппироваться, подготовить оборудование для глубокого сканирования и связаться с одним Человеком. А эти... — он брезгливо, как на мусор, махнул рукой в нашу сторону. — Пусть подумают над своим поведением. И над тем, что будет, когда я вернусь. Перевяжите их покрепче. Бойцы оттащили нас от верстаков и перевязали к толстым и ржавым трубам, идущим вдоль дальней стены. Теперь нас с Жанель разделяло метров пятнадцать свободного пространства. Мы могли видеть друг друга, могли перекрикиваться, но о том, чтобы дотянуться, коснуться или помочь развязать узлы, не могло быть и речи. Идеальная изоляция. Шрауд, Токсин и основная часть группы вышли, оставив у ворот двух вооруженных до зубов охранников, которые тут же закурили, обсуждая какой-то матч по кибер-футболу и ставки на тотализаторе. В цеху повисла относительная, давящая тишина, нарушаемая лишь капаньем воды, гудением старых трансформаторов и моим собственным хриплым дыханием. Я попыталась расслабить мышцы, чтобы хоть немного унять боль, которая грызла тело. Голова гудела, как трансформаторная будка под нагрузкой. — Пс-с... — едва слышно раздалось слева. Я с трудом повернула голову. Жанель пришла в себя. Она выглядела ужасно — лицо превратилось в сплошную гематому, рука висела плетью, но в её единственном открытом глазу светилась какая-то лихорадочная, безумная решимость. — Эй... — прошептала она одними губами, стараясь не шевелить челюстью. — Ты живая? — Относительно, — прохрипела я в ответ, стараясь не привлекать внимание охраны. — Ты как? Палец... — Ерунда, — она поморщилась, и это движение явно причинило ей боль. — Бывало и хуже. Заживет. Слушай... Она опасливо оглянулась на охранников. Те были увлечены спором о том, кто выиграет кубок. — Я сделала, как ты просила, — зашептала она быстро, сглатывая кровь. — Рюкзак... Я не успела добежать до адреса. Меня прижали в переулке, возле водоканала. У меня внутри всё похолодело, сердце пропустило удар. — Ты его выбросила? Спрятала в мусорке? — Нет... Я спрятала его.... В надежном месте. И успела... успела позвонить. Одному нашему общему знакомому. — Кому? — я напряглась, лихорадочно перебирая в памяти варианты, пытаясь понять, кого она имеет в виду. — Ну, ты его знаешь, — зашептала она, бегая глазами и стараясь не называть имен, чтобы не выдать лишнего. — Тот коротышка. Который вечно с шаурмой ходит. — Кто?! — вместо ужаса, который должен был меня охватить, я вдруг почувствовала прилив дикого, истерического веселья. Смех заклокотал в горле, смешиваясь с кашлем. Мои разбитые губы растянулись в кривой, откровенно похабной и злой ухмылке. — Ты имеешь в виду... твоего «маленького» друга? Того самого? О, Жанель... Это просто кармический джекпот. Это финиш. Выходит, твоя жизнь теперь целиком и полностью зависит от твоей «второй половинки»? В буквальном смысле? Надеюсь, размер его... кхм... ответственности... больше, чем его рост. А то если он такой же быстрый в делах, как и в мышлении, то мы тут сгнием раньше, чем он доест свою шаурму. — Заткнись! — прошипела Жанель, и в её глазах, несмотря на боль и унижение, вспыхнул злой, веселый огонек. — Не смей про него так говорить! Да, он не гений. Да, он смешной и нелепый. Но он — мой рыцарь, поняла? Единственный настоящий рыцарь в этой помойке, полной крыс. Я сказала ему, что я — принцесса-балерина, которую украл злой дракон. И он пошел меня спасать. Не ради денег, не ради славы, а потому что я попросила. Просто потому что я его попросила. Сказала она глядя на мою реакцию. А я моргнула, немного сбитая с толку такой яростной отповедью. В её голосе было столько искренней, отчаянной, почти детской веры в этого нелепого персонажа, что мне стало даже немного неловко за свой ядовитый сарказм. — Ладно, ладно, — пробурчала я, чувствуя укол совести. — Рыцарь так рыцарь. Главное, чтобы он коня не перепутал с шаурмой, а дракона с ларьком. — Я написала ему адрес, — добавила Жанель уже тише, успокаиваясь. — Сказала, чтобы он пошел к «Команде Я» или к Звезде. Что это критически важно. — И он... понял? — с сомнением, смешанным с надеждой, спросила я. — Он сказал: «Я спасу тебя, принцесса». Таким голосом... будто клятву давал перед алтарем. Серьезно и твердо. Я закрыла глаза и со стуком ударилась затылком о холодную трубу. Судьба мира, моя свобода, моя жизнь теперь зависели от самого наивного, управляемого и непредсказуемого существа в нашем окружении. От человека, который искренне, без тени сомнения верит, что он рыцарь в сияющих доспехах, хотя выглядит как статист из дешевого фэнтези про гномов. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. — Ты понимаешь, что мы в полном дерьме? — прошептала я в пустоту. — Если Шрауд узнает про «рыцаря»... Он же его на запчасти разберет. — Зато рюкзак не у него, — парировала Жанель, пытаясь найти хоть какой-то плюс. — Замолчи, — резко оборвала я её, заметив краем глаза, как один из охранников повернул голову в нашу сторону, прислушиваясь. — Больше ни слова об этом. Вообще. Забудь про рюкзак, про рыцаря и про адрес. Сотри из памяти. — Почему? — удивилась Жанель. — Потому что мы в логове техно-маньяков, — прошипела я, кивком указывая на едва заметный, мигающий в темноте под потолком красный огонек камеры, который я заметила только сейчас своим «админским», перенастроенным зрением. — Я уверена, что нас пишут. И слушают. Каждое слово. Жанель, впрочем, не выглядела сломленной. Наоборот, в её единственном уцелевшем глазу блеснула искра какого-то безумного, иррационального оптимизма. — А может, и нет, — вдруг тихо сказала она, и уголок её разбитых губ дрогнул в улыбке. — Шрауд ищет логику. Он ищет схемы, профессионалов, агентов. Он никогда в жизни не поверит, что мы доверили судьбу мира кому-то вроде него. Это настолько тупо, что становится гениальным. Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что она права. Хаос. Наш единственный союзник — это хаос. — И то верно, — хмыкнула я, чувствуя, как отступает ледяной страх. — Пока эти гении зла будут искать супершпиона, наш маленький любитель шаурми уже будет на другом конце города. Знаешь, а я бы поставила на рыцаря. В конце концов, дуракам и котам всегда везет. А у нас теперь есть и то, и другое.