Её глазами

      Джим остался один. Конечно он остался один, чёрт его дери! За непрошеный поцелуй от мужика можно и по морде получить, но вулканцы слишком хорошо воспитаны. Они отстраняются, говорят что-то логичное и вежливое вроде: «моё присутствие необходимо в лаборатории» и тихо прикрывают за собой дверь. Спок так и поступил.       Джим пялился ему в спину как дурак.       Что это за идиотское оправдание «я не хотел»? Вот уж что-что, но целовался Джим только из искреннего желания! Ему нравился процесс. Нравилось, как партнёрша тает в руках. Нравилось чувствовать её удовольствие, её восторг, брать власть, которую вручают добровольно.       Её.       Зеркало в ванной запотело. Он провёл по стеклу рукой, обнажая отражение.       Может, все эти женщины в голове свели его с ума? Ведь женщинам Спок нравился. Ну, наверняка. Что в нём могло не нравиться? Женщинам. Хотя за последние лет двадцать Джим ни с одной его не встречал. Разговоры о личной жизни Спок быстро сворачивал, а Джим считал себя хорошим другом и не лез куда не просят.       Будь Спок женщиной, они бы, наверное, давно поженились. Глупо не жениться на той, что идеально понимает и тебя, и твою работу.       Отражение молчало. По голому телу после душа стекала вода, путалась в седых волосах на груди. Губа окончательно распухла, но шишка на лбу стала плоской и побледнела. Джим сбрил трёхдневную щетину опасной бритвой, и теперь на шее краснел порез. Физиономия у него осунулась. Кажется, он сбросил два-три фунта за последние дни. А ещё у него глаза стали светлее. С возрастом из радужки уходит пигмент, но раньше было не так заметно.       Джим подался ближе. Напряг руки, рассматривая проступившие мышцы.       В приседе он берёт двести двадцать пять фунтов — это достойная цифра.       Лёжа — двести.       Стоя жмёт сто тридцать пять.       Ничего женственного в нём нет.       И в Споке ничего женственного нет.       Он завернулся в халат и мокрыми ногами прошлёпал на кухню. Пол с подогревом стал теплее — высушивал лужи.       Они со Споком вместе служили и спасали мир, встречались каждый день на мостике и в штабе, обедали в офицерской столовой, ходили в походы с Боунсом. Они были друзьями. Чехов, когда накидается, вообще лезет целоваться ко всем подряд. У них в России так принято. Это же не значит, что он…       Кто?       Джим поставил сковороду на разогрев, налил масло.       Ерунда. Просто забыть этот нелепый эпизод, и всё вернётся на круги своя. Отлично. Супер.       Джим решил приготовить филе из говядины — оказывается, он проголодался как бык! — и сожрал его прямо со сковороды, недожаренным, с кровью. Облизал пальцы. Рука сама потянулась к кофемашине. Джим заставил её взять банку с чаем: у него была целая коробка матча, подарок Сулу, полезный и без кофеина. С кружкой в руках Джим уселся на диван и включил первый канал.       — В соответствии с постановлением Планетарного совета, — зачитывал пресс-секретарь, — вводятся меры по нормализации публичного информационного пространства. Распространение материалов, способных формировать негативные обобщающие и ложные представления о видах, культурах или политических субъектах, входящих в межпланетное сообщество, подлежит предварительной оценке на предмет отсутствия признаков агрессивных взглядов…       Внизу экрана новости дублировались текстом. Джим вчитался, потому что понять на слух этот чиновничий бред было невозможно.       Цензура? Совет вводил… цензуру? На «ложные представления» можно натянуть что угодно! Какой кретин это придумал? Теперь протестовать выйдут не маргиналы, а обычные люди, выросшие на принципах свободы и демократии.       Отличные новости продолжались:       — Подписан временный запрет, по которому гражданам Федерации и гостям Земли в целях безопасности запрещено собираться в многочисленные группы на нижеследующих площадках…       Дальше шёл перечень — все крупные улицы и площади Сан Франциско, — и Джим почувствовал, как волосы на загривке у него встают дыбом.       Понятно, что идёт большая конференция. Понятно, что не хочется ударить в грязь лицом перед галактикой. Но кто-то в Совете совсем крышей поехал.       Чай остыл. Отставив чашку, Джим сел за компьютер. Адмирал Беннет состоял в республиканской партии правительства Земли, а его брат был заместителем пресс-секретаря одного из сенаторов. Если уж кто-то и понимает, что происходит, то это он.       — Привет, Роберт.       — Добрый вечер.       Странно. Обычно он не отвечал на приветствия.       — Прежде чем ты начнёшь задавать вопросы, — Беннет, с привычным выражением смертной тоски на лице, вперил в Джима серые бесцветные глаза, — я хочу напомнить, что сейчас идёт межгалактическая научная конференция. Крупнейшая в этом веке.       — Я в курсе. Но методы не кажутся эм-м… чрезмерными?       — Если у тебя есть конструктивные альтернативы, их можно внести. В Администрации рассматривают петицию о создании общественной комиссии по надзору за исполнением принятых мер. Я не вправе делать официальных заявлений, но есть основания полагать, что всё это временно.       Он говорил на своём обычном канцелярском языке и выглядел как всегда, но что-то было не так. Джим не мог сформулировать. Чувствовал.       — Просто скажи, — сказал Джим, — если я выйду на улицу погулять с тараканами в голове, это будет считаться за массовое собрание?       — Насекомые в перечень гостей или граждан не входят.       — А если тараканы большие?       — Тогда, — его губы дрогнули, — могут быть проблемы.       Роберт Беннет никогда не шутил.       И никогда не здоровался.       Джим кивнул, прощаясь.       Подделать лицо человека на экране несложно. А зачем? Беннет, конечно, адмирал, но не такая уж важная шишка. Да и звонил сейчас Джим ему домой, может, дома он лапочка?..       Интуиция вопила. Джим прислушался к ней и понял, что вопит не только она — звонок пропищал уже несколько раз.       Джим поднялся и открыл дверь.       — Ты вернулся? — вырвалось у него.       Спок поднял бровь, как делал всегда, когда слышал что-то нелогичное.       — Мне необходимо было запустить последний этап эксперимента. Я говорил тебе, что это на несколько часов.       — Точно.       Джим торопливо поправил сползший с плеча халат и отошёл в сторону. Настало время делать вид, что ничего не случилось. Спок, кажется, согласился подыграть — войдя в гостиную, он сразу поставил трикодер на стол.       — Я соотнёс систему, которую обнаружил в твоём разуме, с типами ментального вмешательства, которые мне известны, и нашёл одно сходство. — Он нажал кнопку и аппарат тихо загудел. — Ты помнишь нейронейтрализатор?       — Смутно.       — Исправительная колония на Танталус Пять. Доктор Адамс использовал его на заключённых. Устройство позволяло внушить любую мысль и чувство, а также исказить воспоминания. Атака на твой разум напомнила мне действие нейролуча.       — Так это не Миранда?       — Я не могу быть уверен. Открытой информации о медузианцах практически нет. Миранда могла изучить новые методы телепатии, которые мне неизвестны. Однако медузианцы никогда не проявляли агрессии к другим видам и публично выступают с критикой насилия, считая его анахронизмом молодых физических рас.       Джим огляделся, будто нейролуч мог ударить его по лбу прямо сейчас. На Танталусе эта штука его чуть не прикончила. Хотя он сам виноват — добровольно уселся в адское кресло, чтобы проверить, так ли страшен чёрт. И чуть не погиб.       В молодости он иногда вёл себя как идиот.       — Устройства не обнаружены. — Пальцы Спока двигались по кнопкам, аппарат издавал тихие жалобные звуки, будто извинялся. — В радиусе тысячи квадратных футов нет подозрительных конструкций или приборов. Возможно, моя ассоциация была ошибочной.       Значит, всё же Миранда?       — Ты можешь отследить коммуникатор Беннета?       Спок бросил на него молчаливый взгляд.       — Да.       — Тогда давай посмотрим, дома ли он сейчас.       Спок взял трикодер и сел за компьютер, будто не собирался нарушить закон Федерации о праве на частную жизнь. И, может, ещё какие-нибудь законы, которые выпустили только что. Оказывается, их можно клепать бесконечно, если придумать удобоваримый предлог.       На мониторе отобразилась планировка дома: Роберт Беннетт ходил по своей квартире. Ничего конкретного, конечно, увидеть было нельзя — сигнал коммуникатора был точкой на экране и передавал только координаты.       — Сохранишь? — сказал Джим. — Хочу за ним последить.       — Ты подозреваешь адмирала в предательстве?       — Не знаю. Но что-то с ним не так. Мне кажется, всё это связано. Ментальная атака, волнения на улице, Беннет…       Спок перенёс координаты на трикодер, без колебаний и сомнений, будто в рассуждениях Джима была логика.       — Я больше не планирую сомневаться в твоей интуиции, — пояснил Спок.       — Хорошо. Тогда вот мой план. Я поговорю с Мирандой. Она как раз выступает завтра. Только так я пойму, замешана она или нет.       Он кожей чувствовал сомнение, исходящее от Спока, но отговаривать тот не стал — бесполезно. Фантазировать о чужих мотивах — напрасная трата времени. А вот глядя в глаза можно понять, мстительный враг перед тобой или нет. Миранда, к счастью, не вулканка и эмоции не скрывает       — В таком случае, — сказал Спок, — нам стоит повторить попытки создания буферной зоны. Даже незакреплённый образ поможет тебе закрыть разум от телепата.       — Логично.       Спок бросил в ответ насмешливый взгляд. Джим улыбнулся.       Всё хорошо. Между ними ничего не изменилось. Дурацкий поцелуй не разрушит их дружбу — слишком старая и мудрая она для обид. Её вообще ничто не разрушит.       Но продолжать на постели теперь было как-то двусмысленно, и они устроились на диване в гостиной. Ладонь Спока снова легла на лицо осторожным тёплым прикосновением.       — Постарайся воспроизвести в памяти конкретные элементы.       Понятно. Не циклиться на общем, вглядываться в мелочи.       Джим глубоко вдохнул, возвращаясь в прошлое.       Царапина на капитанском пульте, которую он постоянно трогал пальцем. Обесцвеченный участок пола возле турболифта — Чехов пролил антисептик. Трещина на краю обзорного экрана — сам экран заменили, но раму оставили, и Скотти потом долго возмущался экономией штабных. Следы ладоней на металлическом поручне — сюда любил опираться Боунс, когда бухтел на капитана сверху вниз.       Надо же. Теперь мостик казался почти реальным — конкретные живые люди оставляли на нём свои следы. Забавное чувство. Будто переключился угол обзора и всё стало ярче, весомее.       — Вероятно, твой отдых был недостаточен, — сказал Спок, отстраняясь.       — Почему? Вроде ж начало получаться?       — Нет. Но вопрос не в концентрации. Вопрос в сопротивлении твоего разума, которое я не могу преодолеть, а без дополнительного закрепления образ не будет достаточно устойчив. — Он помолчал, задумавшись. — Предполагаю, что тебе требуется больше времени на восстановление после ментальной атаки. Это нормально для разума не-телепата.       Понятно, что ничего не понятно. Очень сложная и эфемерная штука эта телепатия. Люди для неё не созданы. Наверное, поэтому Миранда и тронулась умом на своём Висалаяне…       Джим широко зевнул, прикрыв рот рукой. Распухшая губа отозвалась болью.       Ладно. Он и правда ощущал себя варёным и хотел спать. Эта хреновина в голове буквально высасывала силы.       — Нам стоит продолжить завтра с утра, — сказал Спок. — Если ты не возражаешь, я переночую у тебя. Оставлять тебя наедине с системой на время сна неразумно.       — Мой дом твой дом, — повторил Джим. — Спасибо, кстати. Что бы я без тебя делал?       — Обратился бы к профессиональной медицинской помощи.       Джим фыркнул. Нет уж. Пересказывать свои кошмары чужим незнакомым людям — ещё чего не хватало!       Он выдал Споку подушку и одеяло — впервые достал их из шкафа за много лет. Давно никто не ночевал в его доме. Ну, на диване в гостиной. Редкие гостьи спали вместе с хозяином, в постели.       Оставив Спока устраиваться, Джим вернулся в свою комнату и снова сел за компьютер. Был ещё один нерешённый вопрос. Не самый важный, конечно… Да нет, чёрт побери, очень даже важный!       Джим ввёл в поисковик запрос, который не вводил ни разу в жизни. Поисковик выдал результат. Джим смотрел на экран — долго и внимательно, стараясь быть честным с самим собой, — но ничего не чувствовал. Тогда он поменял вкладку. Зрелище стало куда приятнее.       Да, ему всё ещё нравились женщины. И это было прекрасно. Не потому что любить мужчин плохо, а потому что не знать себя, когда уже вся башка седая, — это какой-то позор. Конечно Джим знал себя! Его желания и чувства были ему понятны, а его мысли — ему подвластны. Ничего в нём не изменилось. Никакие ментальные атаки не могли его сломать. Случайность. Только и всего.       С этой мыслью Джим упал в кровать и заснул. Он почти не видел снов. Был только один: без боли и без вины. Обычный, даже скучный. Наутро голова не гудела, мир вокруг не расплывался, тени не оживали в углах комнаты и разбитая губа перестала болеть. Воскресенье как воскресенье. Можно нежиться в постели, как настоящий лентяй. Можно даже на несколько минут сделать вид, что нет в голове никакой загадочной чужеродной хреновины.       Джим привык к полной тишине по утрам, но сегодня её не было: были шаги, тихий звон посуды, журчание воды из крана. Джим слушал. Мирные, обычные звуки, когда в доме ты не один.       Он, оказывается, по ним скучал.       — Доброе утро! — Джим вошёл на кухню, потянулся, и ожившее тело отозвалось довольным хрустом.       — Доброе.       Спок сидел за столом с планшетом в руках — работал дистанционно со своим проектом. Горбился, как обычно. И хмурился, зарабатывая себе новые морщины на лбу. Тоже как обычно.       За открытым окном светило солнце. Ничего не горело, никто не кричал, не выли сирены. Все идиотские надписи смыли, а мусорные баки вычистили. Слышно было только курлыканье — где-то на крыше голуби свили гнездо.       — Есть плохие новости?       — Пока нет. — Помедлив, Спок добавил: — Но ещё не вечер.       Джим заварил кофе себе, поставил вторую кружку — самую чистую, на красивом блюдце, — перед Споком и, в ответ на поднятую бровь, сказал:       — Сегодня можно. Воскресенье.       Вряд ли Спок уловил логику. Но он поднёс чашку к губам и сделал глоток. Вторая его ладонь, крупная, с длинными пальцами, лежала рядом с планшетом, напротив ладони Джима.       — Твоё растение, — сказал Спок. — Это каптихора привередливая.       Джим обернулся. Кактус, зелёный и неожиданно толстый, возвышался на подоконнике.       — В условиях экстремального стресса она впадает в состояние криптобиоза, — продолжил Спок. — Полив обычной водой бесполезен, нужна смесь сахара и соли один к одному.       — Жизнь со мной это экстремальный стресс?       Губы Спока дрогнули в улыбке.       — Только для юных организмов, привыкших к мягкому климату.       — Знаешь, — Джим намазал тост малиновым джемом, жестом предложил Споку, но тот покачал головой, — твоя магия работает. Мне снился совершенно обычный сон. — Он облизал нож и бросил его в мойку. — У нас тогда началась эпидемия, и мы спустились за риталином. Там ещё Брамс играл. И была девушкам. Как же её звали…       — Рейна.       — Точно. Хорошо тебе с эйдетической памятью! А вот я почти ничего не пом…       Он замолчал, потому что Спок отложил планшет, выпрямился и выражение его лица изменилось.       — Что-то с проектом?       — Вероятно, я понял причину сопротивления твоего разума.       Предчувствие, тяжёлое и липкое, поползло по спине Джима, рука с надкусанным тостом замерла возле рта.       — Ты о чём?       — Ты ничего не помнишь о Рейне, потому что я стёр твои воспоминания.       За окном пронеслась машина, и тень накрыла блюдца, чашки и ладонь Джима, которая так и лежала в нескольких дюймах от ладони Спока. Они почти касались друг друга пальцами.       — Шутишь?       — Нет.       Аппетит пропал. Джим опустил тост на тарелку, отодвинул её, сложил руки на груди.       — Так. Я слушаю.       Сейчас будет хорошая, железобетонная, стопроцентная причина, которая всё расставит по местам.       Спок начал говорить. В глаза Джиму он не смотрел. Его голос, уверенный и чёткий, доносил факты. Факт: на Холберге 917-G они встретили Флинта и его создание — андроида по имени Рейна, — в которую Джим влюбился. Факт: когда она деактивировалась, Джим был чрезвычайно расстроен. Факт: в арсенале вулканской ментальной науки существуют техники селективного подавления травмирующих воспоминаний.       — Я посчитал, что так будет лучше для твоего психического состояния, и решил стереть образ Рейны из твоего разума, — закончил Спок.       Фраза повисла в воздухе.       Джим переваривал её несколько секунд. Он думал о фактах. Среди них не было причин.       — Ты посчитал, — повторил Джим. — Ты решил.       — В тот момент ты был не функци…       — Ты не можешь решать, что мне чувствовать.       — Сейчас я бы уточнил твоё согласие, но…       — Ах да?! — От злости у Джима свело скулы. — Ты бы «уточнил»?! Какое облегчение, что ты бы уточнил! Верни мою память! Сейчас же!       — Я не могу. Нейронные связи, соответствующие этим воспоминаниям, уже перезаписаны, прошло слишком много…       Джима подбросило. Тарелка свалилась на пол. За спиной со скрипом отъехал стул.       — Что значит «не могу»?! А почему тогда ты мог?! Я тебе что, зонтик, чтобы ты меня чинил?!       «Я тебе что, разменная монета?»       — Джим, я не…       — Даже Сайбок не тронул мою боль! Даже твой чокнутый брат! Она же моя! Она мне нужна! А ты, ты… — Джим ткнул в него пальцем. — Ты хуже него! Столько лет! И чем это отличается от хрени сейчас?! Ты то же самое сделал! Ты… — Он расхаживал из стороны в сторону, не мог остановиться, потому что если бы он остановился, он бы, наверное, снёс к чертям и чашки, и тостер, и кофемашину. — Зачем ты это сделал?! Ты думал, мне не хватит сил? Я что, хрустальная ваза?! Так ты думаешь обо мне?!       — В то время я…       — Я отлично помню, какой ты был в то время! — Джим осёкся, похолодев. — Или нет? Не помню? Были другие правки?       — Нет. — Голос Спока дрогнул. — Я больше никогда не вмешивался в твой разум.       — Как я могу тебе верить? — Чёртов стул попался на пути, и Джим пнул его, отшвырнув в сторону. — Я тебя в свою голову пустил! Ты всё видел! Эдит, Кэрол. Ты видел! А ты… — Лицо горело, горло сжималось, и Джим прервался, чтобы вдохнуть. — Ты ведь всегда знаешь лучше меня?! На переговоры с клингонами ты меня тоже сам записал! Ты меня не спросил! Ты… — Джим замолчал. Кулаки сжались, и он понял, что может сделать то, за что себя не простит. — Убирайся. — Он указал на дверь. — Ну? Вон!       Он отвернулся, вцепился пальцами в подоконник. Он слышал, как Спок поднялся. Слышал шаги и щелчок застежки и как с глухим стуком закрылась дверь.       Две чашки кофе стояли на столе. Джим взял свою и вылил в раковину. Потом взял вторую и сделал то же самое. Поднял тарелку — она треснула — и выбросил её вместе с тостом.       Вот почему дом Джима был пуст. Вот — причина. В пустом доме не бывает предательств. Он доверял Споку — безгранично, безусловно, больше, чем самому себе! А Спок хранил эту тайну двадцать пять лет! Воскреснув, он ведь вспомнил, в какой-то момент воспоминание к нему вернулось, — и он снова решил молчать. Ведь это такая мелочь, такая ерунда! Логичный поступок: устранить источник проблемы, чтобы система работала стабильно. Ведь чего ещё ждать от слабых джимовых мозгов?!       Он вернулся в спальню. Взгляд напоролся на полку с идеально расставленными книгами. Да пошли они к чёрту! Джим сбросил их на пол. Теперь они валялись без всякого порядка. «Повесть о двух городах» распахнулась на последний странице — Джим знал, что там. Он перечитывал эту страницу после смерти Спока, цеплялся как за соломинку, искал утешение и покой и до сих пор помнил наизусть:       «То, что я делаю сегодня, это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; покой, который я обрету, это лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал». Циник и алкоголик Сидни Картон, измученный презрением к самому себе, поднимался на гильотину, чтобы спасти Люси, любимую женщину, чужую жену, о которой не смел и мечтать. Так кончалась книга.       А может, он просто нашёл способ убить себя? Уже наверняка, с хорошей причиной?       Джим закрыл руками лицо.       Что он вообще такое, если его форматировать проще, чем компьютерный диск?!       Стоп. Хватит. Нужно заняться делом. Нужно решать проблему. Теперь без Спока. Разбираешься сам.       Джим сел за рабочий стол и зашёл в сеть, открыл программу конференции. Бросил взгляд на часы. Два часа до выступления Миранды.       Задача есть. Выполнять.       Когда он оделся и вызвал такси, солнце уже скрылось за тёмными серыми тучами. Городские голограммы на их фоне казались почти настоящими: квантовые уравнения и вулканские ноты, ледяные скульптуры андорианцев и выжимки из философских трактатов телларитов, кадры из легендарных спектаклей и фильмов из новых колоний. Всё было тщательно отобрано, отполировано и поднято на щит. Федерация делала вид, что ксенофобов здесь нет — только стабильность и толерантность.       Такси скользило по воздушным магистралям, облетая площади, перекрытые полицейскими блоками. В центре города шёл Гомер: зеленокожий Парис целился в Ахиллеса-андорианца. Над полем боя замерли прекрасная Афродита и суровая Афина с вулканским ушами. Картинка была зациклена: из-за ссоры богинь Ахиллес получал стрелу в пятку снова и снова.       Джим прижался к холодному стеклу лбом. Неугомонное сердце стучало в голове. Злость медленно отпускала, сменяясь глухой ноющей болью.       Как можно молчать двадцать пять лет?       Зачем?       Стеклянные фасады выставочного комплекса, обычно прозрачные, казались матовыми от внутренней подсветки. Такси остановилось, и Джим прошёл на досмотр. В другие дни одной улыбки хватало, одного имени, но сегодня пришлось показать удостоверение, снять пиджак, расставить руки — охрана просветила его сканером и ощупала с головы до ног. Недалеко от входа виднелись десятки полицейских машин. Их нельзя было скрыть за эффектными голограммами.       В атриуме звучала музыка, под потолком реял флаг Федерации — круг со звёздами, окружённый лавром. Джим много раз поднимал его над планетами типа «М». Потом туда прилетали люди, целые семьи, создавали колонии, которые со временем превращались в города. В этом и был смысл. Все новые миры — чтобы разделить их с тем, кого любишь.       Неугомонное сердце колотилось в голове, и Джим понятия не имел, когда же оно угомонится.       Он взял программу конференции, покосился на сцену — сейчас выступал телларит. Профессор Демрак ш’Орр. «Этика невмешательства: внутренняя доктрина и принципы Федерации». Доктор Джонс-Колосс с темой «Квантовая декогеренция и принцип Паули-Лок’тарн: природа идентичности частиц» шла в списке следующей. Джим поискал её глазами.       Миранда, в красивом сверкающем платье, с высокой сложной прической, стояла возле фуршетного стола и задумчиво жевала тарталетку. Выглядела она так, будто проводит напряжённый научный эксперимент, требующий тщательных расчетов. Вокруг не было ни души, и Джим быстро понял, почему. Как только он попытался приблизиться, ему срочно захотелось пойти куда-нибудь ещё: за другой стол, в другой зал, в туалет, на улицу…       Он представил мостик, представил идеально ровную стопку дискет на научной панели — Спок часто держал все данные под рукой, — и смог подойти ближе.       — Чего бы вы ни хотели, капитан Кирк, — Миранда воткнула шпажку в оливку и положила её в рот с тем же сосредоточенным видом, — уходите.       Он покосился на сцену.       — Выступление вам не нравится?       Она скривилась — то ли от презрения, то ли от лимонной дольки, которую тоже отправила в рот.       — Сказки для непритязательной аудитории. Эта, — она указала шпажкой в сторону сцены, — про принципы Федерации. Которых нет.       — Вам стоит почаще покидать Висалаян. Федерация построена на принципах свободы и достоинства личности.       Он будто речь зачитал — так привычны были слова.       Он вспомнил двенадцать бронзовых вставок и политический брак, в котором не было ни капли достоинства.       Никто не вынуждал Джима вспоминать. Это была его собственная память. Теперь он чувствовал разницу.       — «Достоинство», — кисло произнесла Миранда. — Ваше любимое заклинание. Люди понятия не имеют, что такое личность. Вы повторяете чужие выдумки: «индивидуальность», «свобода»… и верите в них, как дети в волшебные слова. Без понимания и рефлексии.       Ладонь принесла ей канапе с тунцом так, будто Миранда не управляла своим телом. Её руки то и дело находили на столе новое лакомство, которое она медленно и тщательно пробовала.       — Кажется, вы не одна? — спросил Джим.       — Одиночество — это извращение, романтизированное в вашей культуре.       Она перешла к десертам — к фруктам в шоколаде. После рыбы.       — Вы ведь соединили вашу личность с Колоссом?       — «Личность», ещё одно волшебное слово. — Миранда окинула зал слепым глазами. — Здесь пятьдесят пять человек и пятьдесят пять версий капитана Кирка. Для одних вы легенда и спаситель галактики. Для других — неугомонный выскочка и персонаж, скорее, отрицательный. Для третьих — скучная строчка в учебнике истории. Какой из этих нарративов есть вы? Что такое ваша личность, ваша индивидуальность, за свободу которой вы готовы убивать?       — Я офицер, а не философ, Миранда.       — «Офицер». На Висалаян нет военных. Войны — это анахронизм физических тел.       Судя по её интонации, Висалаян был идеальным прекрасным обществом, а на Земле внимания стоил разве что зефир, к которому Миранда перешла после маринованного лука.       Ничего откровенно ужасного она не делала, и всё же у Джима по спине бежали мурашки.       — Флот — исследовательская организация, а не военная, — сказал он. — Мы никогда не начинали войн.       — Однажды исследователи в военной форме и с ружьями наперевес уже высадились на берегах Карибского бассейна… — Она подняла бровь почти так же выразительно, как это умел делать Спок. — Ваш ответ известен. Он написан в уставе — всё оружие для самозащиты. Но от чего защищают торпеды на вашем корабле, способные превратить целую планету в выжженную пустыню?       — Наш мир не так совершенен, как Висалаян. — Джим усмехнулся. — Бывает, что мы вынуждены защищаться.       — Потому что вы не слышите другого, а он не слышит вас. Ваша помешанность на границах, ваша догматическая вера в стену между «я» и «другой» и есть основная проблема вашей культуры. Вы не понимаете, что все границы — иллюзия. — Она поднесла тарталетку с икрой к носу, понюхала её и положила на место. Видимо, икра Колоссу не нравилась. — Никто не рождается с уставом в зубах, капитан. Вас ему обучили. Язык, на котором вы думаете, идеалы, в которые вы верите, — всё создано до вас. Вы конструкт из чужих идей. И вас будут придумывать дальше. Ваши фанаты и фанатки будут переписывать вас снова и снова, даже когда вы умрёте.       Подошёл официант, но под слепым взглядом телепатки развернулся и отправился прочь. Пустые тарелки на его подносе, звякнув, чуть не свалились на пол.       — Так где же она, ваша несравненная личность? — Миранда отпила из бокала: перед ней стояли несколько цветных напитков. — Она в шаблонах, которые вы называете свободой выбора? В реальности у вас нет ничего, кроме отражения в глазах другого. И единственный осмысленный выбор — жить внутри этого отражения. — Теперь она взяла фисташку и потёрла её между пальцами. Видимо, чтобы Колосс ощущал физические тела не только на вкус, но и на ощупь. — Ваша культура живёт в мире грёз.       — Зачем же тогда вы здесь, раз мы неразумные дети?       — Висалаян следит за соблюдением космического баланса.       Кнопки под пальцами на капитанском пульте. Мелкая западает — связь с транспортёрной, которую капитан использует постоянно.       — Вы тоже думаете на готовом языке, Миранда.       — Телепатии не нужен язык.       Промазал.       Попытка номер два, прицельнее.       — Цитаты из Лакана роднят вас с людьми, а не отдаляют. — Джим вздохнул, скучающе прихватив канапе с чем-то лиловым. — Скажите что-то, чего я не прочту в чужих книжках.       Она вперилась в него немигающим ледяным взглядом, и Джим кожей ощутил — она его видит. Не как человек. Как медузианец.       — Ваш адмирал. У него всегда серебряные часы на руке.       — Ногура?       — Его разум погряз в кошмарах… — Миранда осеклась, отступила на шаг, и Джима обдало волной жара. Гнев. — Вы не за дискуссией пришли. Вы пришли за инструментом! Разбирайтесь сами со своими человеческими проблемами.       Джим кивнул и поблагодарил совершенно искренне:       — Спасибо, Миранда.       Канапе он выбросил. Лиловая начинка в нём, похоже, шевелилась.       Нет, эта женщина не пошла бы на пытку кошмарами — она презирает насилие, как и принято у медузианцев. А она очень старается быть медузианкой. Человечество её сильно обидело.       Джим помнил, как. Двадцать пять лет назад Миранда призналась: она ненавидела жалость, которую ощущала в людях постоянно.       Выйдя на улицу, где не было ни выступлений, ни музыки, он открыл коммуникатор и набрал Ногуру. Пошли гудки. Один, второй, третий…       Миранда впустила медузианца внутрь своего тела, стала его проводником в физический мир и не использовала в речи личных местоимений. Такая любовь восхищает или, скорее, пугает?       Однажды Джим встретил Зефрама Кокрейна, изобретателя варпа. На удалённом астероиде вместе с ним жила Компаньон — энергетическое существо. Она заботилась о Зефране, защищала от всех бед, и Джим назвал её поведение любовью. Компаньон не поняла слово, пришлось дать определение: «полное слияние двух людей». Но если слиться полностью, не оставить ни границ, ни шероховатостей, то кого ты будешь любить?       Если Миранда одно целое с Колоссом, то зачем ей красивое платье? Зачем она наряжается, если люди вокруг — неразумные дети, объекты для наблюдения?       Потому что Колосс её видит и осязает её тело. Быть красивой в глазах возлюбленного — очень человеческое желание. И на корабле она волновалась за мужа как обычная женщина.       Нет, Миранда не настолько бестелесная сущность, как пытается себя убедить. Колосс не стёр её личность, оставил ей телесность, высокомерие, импульсивность, — Миранда осталась Мирандой.       Может, это и есть проявление любви.       Гудки закончились. Ногура так и не ответил. Джим набрал рабочий телефон, но тот тоже молчал. Удивлённый дежурный подтвердил, что адмирал в штабе не появлялся — выходной же. Тогда Джим вызвал такси и отправился к коллеге домой, но только поцеловал замок — никто не открыл.       Ладно. Завтра понедельник — если Ногура не появится, можно будет искать через отдел кадров, по контактам родственников. Насколько Джим понял Миранду — а она очень старалась, чтобы он ни черта не понял, — Ногура тоже подвергся атаке кошмарами. Значит, Спок сможет ему помочь?       Коммуникатор, будто почувствовав, завибрировал. Джим открыл его и посмотрел на экран. Он пропустил вызов, пропустил ещё один — не мог заставить себя нажать кнопку. На третий вызов он собрался поднять, но Спок закончил звонить.       А кого ещё просить о помощи? Боунса? Доктор мысли не читает. Седировать может. Успокоительными накачать. Но потом всё равно придётся звать штабных мозгоправов. Самые бесполезные люди на Земле! Когда катра Спока была в разуме Боунса, его обследовали и отправили в психушку. Не нашли ни черта. Даже если Джим убедит медиков, что он не псих, они будут ковыряться в его мозгах и задавать свои тупые терапевтические вопросы вроде: «Что вы чувствовали, когда отец подолгу пропадал на работе? Вашей маме было одиноко?»       Джим это ненавидел.       Оба её сына пошли по стопам отца. Один улетел работать в колонию на краю галактики, второй пошёл служить в Звёздный Флот. Конечно ей было одиноко!       И потом медики всё равно позовут какого-нибудь телепата. Незнакомого, чужого. И придётся показывать ему… все показывать.       Джим сел в такси. Дождь стучал по крыше. В голове вертелась мысль, которую Джим никак не мог поймать за хвост, а мысль была важная — он чувствовал. Надо её поймать. Надо думать. Пусть он и старик, но он ещё может учиться. Даже у своего врага.       Вот чего от него требовали кошмары: смотреть с другой стороны.       В них ведь не точные воспоминания. Эта штука вытаскивала потаённые страхи, задавала вопросы, провоцировала. Эпизод с Т’Принг работал по тем же законам? Он был о Т’Принг? Или о Споке?       Джим никогда не любил размышлять о чувствах. Он не учитель, не психолог и не писатель. Его проблемы были простыми и понятными: искусственные разумы, космические битвы, горбатые киты, межпланетный заговор… Молодости не до размышлений. А теперь оказалось, что есть куча вещей, закинутых в дальний ящик, и этот ящик рухнул Джиму на голову, и никуда уже не деться от всего, что он туда сваливал десятки лет.       Смотреть с другой стороны.       Почему Спок так долго молчал? Почему давно не сказал: «Я сглупил, прости»? Он ведь прекрасно знал, что Джим не умел злиться долго. Тем более на друзей, тем более — на Спока. Значит, дело не в реакции. Или не только в ней.       Надо переформулировать вопрос.       Почему Спок шагнул в реактор варп-ядра?       Это воспоминание было чётким и ясным. На обзорном экране «Рилайнет» — корабль Хана — удалялся слишком медленно. «Энтерпрайз» шёл на импульсных, и скорости не хватало. Начался обратный отсчёт — сто секунд до взрыва. Чтобы спасти корабль, Спок спустился в инженерный отсек, вручную переподключил варп-ядро и получил смертельную дозу радиации.       «Нужды большинства важнее нужд меньшинства». Так он сказал. И ещё: «я всегда был и останусь твоим другом».       Потом Джим прижимал ладонь к холодному толстому стеклу, глядя на труп. Она будто примёрзла. Было тихо, хотя кругом стоял гвалт. Кто-то другой — образ Джима, его хорошо продуманная находчивая легенда, — говорил речь на похоронах, управлял кораблём, работал дальше. Джим Кирк остался в тишине.       Скорее всего, без жертвы Спока они бы все погибли. Сто процентов погибли бы.       Это была логичная причина.       За окном машины стало совсем темно. Ливень не унимался.       Может ли такая интимная вещь, как жертва, быть исключительно логичной?       Джим закрыл глаза и представил, что берёт её — причину — и выворачивает наизнанку, и смотрит с внутренней, с другой стороны и другими глазами. Не что сделано, а как.       Спок не колебался и не предупредил. А если бы предупредил? Пока он шёл вниз, инженеры притащили бы костюм. Надеть его, хотя бы поверхностно, хотя бы на голову и грудь, — секунды. И Спок не был единственным вулканцем на борту. Он мог разделить нагрузку. Но он не стал. Он выбрал самое надежное, самое эффективное и самое безжалостное по отношению к себе решение.       «Лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал».       Если Спок в этой истории Сидни Картон, то кто Люси?       Джим почти поймал мысль за хвост, но шум дождя убаюкал его, и тяжёлые веки окончательно сомкнулись. Не стало ни запахов, ни звуков, ни света — всё это избыточные сенсорные данные, вне протокола, да ещё «Нексус» опять вёл себя некомпетентно. Он мешал ей работать, искусственным образом продлевая период нагрузки инструментов. Надо всё же подать жалобу в небесную канцелярию. Если им нравится гонять её сверх графика, пусть оформляют надбавку с учётом вечного стажа, ночных смен и тяжёлых условий труда.       Она опустила взгляд. Этот инструмент долго скрывался от плановых мероприятий, чтобы встретиться с ней вот так. В одиночестве. Без почестей, без родных и друзей, которые обычно группируются вокруг и пытаются мешать процедуре.       Он удивлённо пялился на неё. Каждый раз одно и то же. Казалось бы, информация о конечности цикла изначально выдаётся лично в руки, но они упорно делают вид, будто списание их не коснётся.       «Основание: торакальная компрессия из-за падения балок моста на грудную клетку; обусловлено приоритетом долга, функция для инструмента стандартна; отработанная нарративная единица подлежит списанию».       — Oh my, — произвёл экземпляр вслух на одном из их языков.       «Последние слова — нейтральные, смысловая нагрузка отсутствует».       Не то чтобы кто-то вчитывался в её отчёты. Никто не ценит её работу, только систематически вносят деструктивные коррективы. Последний выпущенный регламент по форме JAG-19-R, опять же, — полная профанация.       Смерть вставила руку ему в грудь и остановила сердце.       Когда-нибудь она действительно уволится. И пусть разгребают как хотят.