Пробуждение

*** — И что мне делать? — Ксандр спрашивает неуверенно, когда я привожу его в квартиру. Он стоит, прижимаясь к стене, все еще напряженный, скованный. И не смотрит в глаза. Я сам пока плохо представляю, что ему делать. И что мне делать с ним. У меня мало места, и если в первый вечер я уступил ему свою кровать, потому что сам не планировал ложиться, то теперь я вроде как должен обеспечить его спальным местом, а оставшихся у меня денег едва хватит на еду до конца недели. Мне не на что купить вторую кровать. Я знаю, что, в принципе, это не должно быть для меня проблемой. Многие особо не заморачиваются с комфортом для слуг, кладут их на полу, и дело с концом. Но я… как-то не могу так. Он же… все понимает. И вообще, я сын Уроша Стояновича, одного из богатейших людей планеты, и мой слуга не будет спать на полу, как животное. И хотя ему имя моего отца вряд ли что-то говорит, но какая-никакая гордость у меня есть. И я должен что-то придумать. Из размышлений меня вырывает его громкое покашливание, и я понимаю, что он так и ждет ответа на свой вопрос. Прокручиваю все в голове быстро и выпаливаю первое, что на ум приходит: — Можешь… что-нибудь приготовить. — Ладно, — он кивает и медленно, пятясь, уходит в кухню, которая у меня не отдельным помещением, а рядом, за перегородкой. Вот и отлично. Я придумал ему занятие. Теперь можно сосредоточиться на насущном. Мне нужно достать денег. Просить у отца или Стевана я не стану, конечно же, концерт, за который мне заплатят, только в пятницу, а до пятницы нам нужно на что-то жить. И купить кровать. Я подхожу к компьютеру, проверяю свои страницы. Картины, которые я планировал продать дорого, пока висят невостребованные. Снижать цену, чтобы купили поскорее, мне жалко. Новое, что ли, нарисовать по-быстрому? Много за рисунок на коленке не заплатят, но до пятницы хватит. — И как это готовить? — Ксандр спрашивает осторожно, когда я уже лезу в шкаф за кистями. Он держит в руках упаковки с нутриформами и смотрит на меня беспомощно. Я вздыхаю: ну да, он, должно быть, такое впервые видит. Похоже, не получится пока заняться рисунком. — Что ты хочешь приготовить? Протягиваю руку, чтобы забрать у него нутриформы, он тут же вздрагивает. Но через секунду берет себя в руки и кладет упаковки мне в ладонь. Я киваю и возвращаюсь на кухню, он тенью идет за мной. — Я не знаю. — Ладно. Смотри. Это — курица, — я трясу первой нутриформой. — Это — картошка. Есть еще рис и макароны. Там написано. Он берет упаковку у меня из рук, уже смелее, смотрит на текст и хмурится. Не знает языка, я понимаю. Я говорю с ним на языке, который он понимает, не на своем родном. — Ничего страшного, — снова беру у него нутриформу. — Можно по цветам определять. Красная — это курица. — Курица и картошка, — он говорит, не долго думая. — Хорошо, — Я киваю и принимаюсь снимать застежки с упаковок. — Высыпаешь, смешиваешь, ставишь в печку. — Как включить печку? Я поднимаю палец вверх, когда меня озаряет: — Подойди. Нужно запрограммировать на тебя печку. Он ступает ко мне нерешительно. Я набираю команду на панели печки, потом беру его за руку — он опять напрягается, ладонь у него горячая и влажная, — и прикладываю ее к панели. Спустя несколько секунд помигивания визуальный сигнал на экране оповещает, что добавлен новый пользователь. — Теперь будешь просто руку подставлять, все сработает. — А время? — Она сама определяет. Ну как, все понял? — Да, — он кивает. И я уже собираюсь уйти, когда он останавливает меня снова. — А пить? — Зеленая — березовый сок, фиолетовая — виноградный. Их в печку не надо, просто в стакан. Он кивает и сосредотачивается на колдовстве с нутриформами. Я наконец возвращаюсь к принадлежностям для рисования. Сажусь в кресло, понимая, что у меня нет никаких идей. Вообще. Все, что я планировал рисовать — не работа на один вечер. А что можно намалевать быстро — не знаю даже. Прикрываю глаза. Ничего. Открываю снова. Ксандр двигается на кухне, мне с моего места его хорошо видно. Он бросает на меня быстрый взгляд и резко отворачивается, когда понимает, что я наблюдаю за ним. И я не замечаю, как это происходит. Руки начинают чертить линии сами. Я сосредотачиваюсь, только когда очертания становятся очевидными. Я люблю рисовать красоту. А он — красота. И я вкладываюсь гораздо больше, чем надо бы для быстрого рисунка, я прорисовываю каждую черточку, каждую деталь его потрясающего лица. Меня раздражает, что у меня нет подходящих цветов, чтобы показать какие невероятные у него глаза, когда заплатят, нужно будет купить еще краски, хоть искать такие мне долго придется. Именно такие. Я настолько погружаюсь в рисование, что не сразу замечаю, что Ксандр стоит надо мной. Похоже, довольно давно. И смотрит на свое лицо на моем рисунке. — Это… — выражение у него нечитаемое. — Ты, — говорю. — Почему?.. — Красивый. — Мило… — он впервые называет меня по имени. Вздыхает, разрумянившийся, еще бы, столько крутился у печки, там жарко. Сглатывает тяжело. — Ты очень талантливый. — Отцу моему это скажи, — усмехаюсь. — Он считает, что я бездельник. Хотя за рисунки мне довольно неплохо платят. Хотя и гораздо меньше, чем я мог бы зарабатывать, если б вплотную занялся бизнесом. — Ты собираешься продать его? — Ксандр спрашивает как-то до странного испуганно. Я перевожу взгляд на рисунок, с которого он смотрит на меня. И вдруг испытываю то же чувство, которое охватило меня на аукционе. Там за его красивое лицо предлагали деньги. Здесь будет так же. А я не хочу. Не хочу торговать его красотой, не хочу, чтобы кто-то другой глазел на него. Я всегда считал, что прекрасным нужно делиться, что восхищение — это то, что должно быть открыто всем. Но с ним все как-то по-другому. Особенный он. Им мне делиться не хочется. — Нет, — говорю, складывая карандаши на подставку. Я придумаю, как еще заработать, но эту работу я не продам. — Ты чего-то хотел? — Ужин, — он отшагивает, когда я встаю резко, цепенеет на секунду, но расслабляется, когда я прохожу мимо. Едим мы молча. Я думаю о том, как взбесится отец, когда узнает, что я завел слугу, чтобы готовил мне, хотя я прекрасно могу готовить сам. Ксандр тоже о чем-то думает, но мне не говорит. Потом он моет посуду, я не приказываю, он сам забирает у меня из-под носа тарелку и несет в раковину. С этим я тоже обычно справлялся сам, но отлично же, еще одно занятие для него. И наконец наступает момент, о котором я много думал, но решение тут одно-единственное. — Ложимся спать, завтра трудный день, — я откидываю одеяло и стаскиваю с себя футболку. Отцепляю ремень с грохочущими на нем цепочками, принимаюсь за штаны. И застываю, понимая, что тишина слишком тяжелая, и в ней Ксандр громко, прерывисто дышит. — Ты чего? Смотрю на него, он стоит поодаль, весь — идеально ровная линия, спина прямая и твердая, как доска. И молчит. Его стиснутая челюсть дрожит. — У меня нет второй кровати, — говорю. — Но я куплю, когда заработаю, а пока придется так поспать, и… Да ты чего? — Мне… помыться? — он сглатывает и спрашивает как-то совсем жалобно. — Ну хочешь, помойся, — пожимаю плечами. Да что с ним, блин? Испачкался, пока готовил? И он пятится спиной в сторону ванной. И застревает там на час. За который я успел бы заснуть раньше. Но сейчас это как-то трудно, хотя проблем со сном у меня никогда не было. Я живу один с восемнадцати лет, но и в доме отца у меня была своя комната. Я привык ночевать один, и перспектива присутствия другого человека в моей комнате и кровати ночью вызывает у меня непривычный стресс. Вдруг он будет шуметь? Ворочаться? В сортир бегать? Я люблю тишину. А он и воду до сих пор не выключает. Я смогу вообще заснуть с ним? Дверь распахивается, Ксандр выходит, принося с собой вкусно пахнущий малиновым гелем для душа воздух. Подходит к кровати медленно, бледная фигура в темноте, свет я уже погасил. Останавливается. — Я готов, — произносит тихо. — Ложись, — говорю и чуть двигаюсь, оставляя ему больше места. Запах у него одуряющий, может, повезет, и сны будут прекрасные. Он не двигается. Долгое мгновение. Потом ложится. На спину. И я сразу начинаю ощущать, как дрожит матрас. — Ты… замерз? Там была горячая вода. — Давай быстрее. Пожалуйста. Я приподнимаюсь на локте, жалея, что лица его сейчас не вижу. — Быстрее что? — Все. Заснуть он меня быстрее просит, что ли? Так я ж пытаюсь, я бы и сам рад, но не получается. — Не могу, — говорю честно. — Ты будешь долго? — его голос приобретает тонкую ноту. — Пожалуйста… Я не выдержу долго. Не выдержу… — Ксандр? — я вообще не понимаю, о чем он говорит, хотя и знаю его язык. Матрас вибрирует, будто в него батарейки вставили. — О чем ты вообще? — Это обязательно так?.. — он не отвечает. Вернее, отвечает, но становится еще непонятнее. — Что?! — я начинаю по-настоящему раздражаться. — Издеваться. Да в чем издевка? Я просто собираюсь поспать, но, похоже, с ним у меня это точно не выйдет. — Я не собираюсь над тобой издеваться, — говорю. И закрываю глаза. Ну вот, он знает, что не собираюсь. Можно попробовать отрубиться. Он вздыхает шумно. Сгребает простыню так, что едва из-под меня ее не вытягивает. И дрожит. И это мешает. — Ты можешь не трястись? — Нет, — он выпаливает быстро. И дрожит еще сильнее. — Почему ты не начинаешь? — Да что я должен начать?! — вспыхиваю, садясь в кровати. Он дергается, тут же словно ловится себя, пытаясь снова вытянуться. Я наблюдаю за его телодвижениями в темноте, думая, что, наверное, проще будет самому на полу лечь. И молчу. И он молчит. Секунду, десять, ждет чего-то, не говорит. А потом срывается вдруг на крик: — Да хватит уже! Двигается от меня, вжимаясь в спинку кровати, и, должно быть, смотрит на меня как-то по-особому, если б я видел, я бы, возможно, опередил, как, но я не вижу. — Я ничего не делаю. — Вот именно! Ты ничего не делаешь. Ты издеваешься. Тебе нравится так, да? Нравится мучить? Я вздыхаю глубоко. Потом еще раз. Сжимаю и разжимаю пальцы. Вот так. Спокойно. — Что, по-твоему, я собираюсь сделать? Он какое-то время сидит тихо, только дышит шумно. А когда заговаривает снова, голос его твердый и пропитанный горечью: — Я видел, как на меня там смотрели, и ты заплатил большие бабки, чтобы что? Я знаю, зачем я здесь, не знаю, почему ты не стер меня, так ведь проще было бы ебать меня. Но раз уж ты такой извращенец, значит, мне придется терпеть, и я хочу, чтобы ты быстрее начал уже, может, у меня даже получится выдержать. Ну вот. Кое-что проясняется. Хоть я уже говорил, что не собираюсь трахать его, он мне не поверил. И это весьма обидно, я же спас его на фабрике, ему там было страшно, а я забрал его в безопасность. Но, может быть, у них там это настолько обычное дело, что он просто… не может думать иначе? — Я не буду тебя ебать, — пробую на вкус еще одно иное слово, не из песен, вообще не помню, из каких источников знаю его. — Я физически не могу это сделать. — Как это? — он застывает, матрас наконец перестает трястись. — Вот так. — У тебя не стоит, что ли? — Типа того. — Типа того? Переворачиваюсь на спину, вздыхаю тяжело. Похоже, поспать сегодня мне удастся нескоро, если вообще удастся. — Технически член у меня может встать. Некоторые принимают особые химические составы, чтобы у них вставал. Но зачем? — Как… зачем? — теперь в голосе Ксандра больше неприкрытого изумления, чем страха или злости. — Я не понимаю, зачем он должен вставать, — поясняю терпеливо. — Без этого прекрасно живется. — А как же тогда?.. — Ебаться? — уточняю чуть язвительнее, чем хотел бы, и повторяю. — Без этого прекрасно живется. — Как вы размножаетесь? — теперь его голос весь — сплошное удивление и любопытство. Да, конечно, не этим я хотел бы заниматься в два часа ночи. Эти беседы должны родители с детьми проводить, и я чувствую себя предельно неловко. — Сдаем семя. Получаем сыновей. — А женщины? — Женщин не получаем. Я действительно никогда не задумывался, почему так. Есть и есть. — И… у вас нет семей? Я читал что-то про их семьи. Там же, где читал про объятия и любовь. — В таком понимании, как у вас, у нас нет семей. Мы не влюбляемся, не связываем себя. — А если чувства? — Какие чувства? — Разные. — Разные чувства мы испытываем. И понимаем. Страх. Боль. Грусть. Стыд. Разочарование. Восхищение. — Возбуждение? — Нет. — Страсть? — Нет. Он затихает надолго, обдумывая услышанное. Я жду новых вопросов, но он их не задает. Тогда я решаю закрепить сказанное. — Поэтому я не буду тебя ебать. Я не хочу. Можешь спать спокойно. — Ладно, — он ерзает, устраиваясь удобнее, ковыряется в одеяле, наконец успокаивается. Я прикрываю глаза. Лежу, слушая, как он дышит — новый звук в моем привычном, тихом мире. Сон не идет. — Как ты попал сюда? — спрашиваю, думая, что, может, и он тоже еще не спит. — В рабство? — доносится тихое. Рабство. Их слово. Неправильное. Хотя отражает суть ситуации. — К нам, — говорю более расплывчатое. — Пошел на свидание с парнем. Он накачал меня наркотой и продал вам. Задолжал серьезным людям, хотел легких бабок. Свидание. Из того, что я знаю об этом слове — оно связано с любовью. А любовь, вроде как — это что-то хорошее. И что-то не вяжется между моим представлением и его рассказом. — Это разве возможно, если любишь? Продать… в рабство? — спрашиваю серьезно. Он не отвечает. Вздыхает. И матрас вдруг снова начинает дрожать. — Ксандр? — я натурально пугаюсь. Ну теперь-то что? — Он не любил меня, — он произносит прерывисто. и я понимаю вдруг: он не плачет. Он смеется. Сперва тихо, потом все громче, почти истерично. — Я его тоже, но он был ничего так. Я думал дать ему. А он… Хер знает… — он всхлипывает вдруг. Затихает. — Не хотел меня. Может, даже ржет сейчас, как развел меня. Если его самого не разделали те, от кого он хотел откупиться. За меня ж много не дали, я ж урод. Он плачет снова, я понимаю вдруг. Не как на фабрике — надрывно, панически. Теперь это тихие слезы. И они ощущаются больнее. — Эй… — я двигаюсь ближе. Выжидаю мгновение. Еще ближе. Касаюсь ладонью его мокрой щеки. Он встряхивается весь, задерживает дыхание, но оно прорывается новым всхлипом. — Ты не урод. — Перестань. Уже. Это. Говорить. — Нет. И я его обнимаю. В прошлый раз это сработало. Работает и сейчас. Он сцепляет руки у меня на спине, жарко дышит мне в плечо. Он вообще весь горячий. И невероятно вкусно пахнет. Я зарываюсь носом в его волосы и какое-то время просто дышу им. Потом спрашиваю. Просто чтобы понять. — Почему ты плачешь? Тебе больно? — Да, — он отвечает через какое-то время. — Это очень больно. То, как он со мной поступил. Я обдумываю смысл. Он хотел понравиться. Его предали. Саму его суть, его личность отдали на уничтожение ради денег. В нашем мире деньги — тоже главная ценность. Мы продаем вещи. Работники — тоже вещи. Но когда-то они были людьми, мыслили и чувствовали. Ксандр все еще мыслит и чувствует. И должно быть, он в ужасе сейчас ото всего, что происходит с ним. Ему страшно и больно. Я могу помочь. Могу забрать боль. — Хочешь, сотру твой разум? — спрашиваю мягко. И он тут же каменеет весь, упирается руками в мои плечи, пытаясь оттолкнуть, и дрожит так, что это уже не батарейки в матрасе, это настоящее землетрясение. — Нет, пожалуйста, не надо, умоляю, не надо! Делай что угодно со мной, я на все согласен, только не это, прошу тебя! Слезы слетают с его губ и достигают моего лица, мелкими, острыми, как иголки, каплями. — Я не буду, — говорю тихо. — Если ты не хочешь, я не стану. Просто думал… Так будет легче тебе. — Нет. — Но ты страдаешь. — Нет! — он вскрикивает, стискивает зубы. — Я переживу. Не буду страдать. Только не стирай, прошу тебя. — Я не буду, не буду, — я отвечаю быстро. Но не убеждаю, похоже. И объятия больше не срабатывают, он все еще рыдает, повторяет без конца это свое “прошу тебя” и не может успокоиться. У меня уже не получается анализировать, почему, что происходит с ним, какая именно эмоция вырывает из него эти надрывные всхлипы. И я догадываюсь, что так мы не уснем, а мне хотелось бы, я прошлую ночь не спал, и этот день порядком меня измотал, мне нужно… Я знаю еще одно только средство из тех, что у них вроде как должны работать. Его губы мягкие, вкус чистый и соленый, я едва касаюсь их своими, но он тут же затихает. Я совсем не знаю, как это делается, но мне хочется вложить в поцелуй уверенность для него. Что я ничего не сделаю. Что ничего плохого с ним больше не случится. Может, он уймется уже тогда. Я осторожно прихватываю его нижнюю губу. Он не дышит. Я на пробу касаюсь кончиком языка его губ, и спустя мгновение они чуть приоткрываются, и я проникаю внутрь. Аккуратно провожу по краешкам зубов, пробуя их разную высоту. И вдруг ощущаю. Прикосновение его языка к моему. Странное. Робкое. Теплое. Электрическое. Что это было такое? Отстраняюсь резко. Он успокоился вроде, не ревет больше. Хорошо. — Спи, — говорю, забыв, о чем мы говорили до этого всего. Обо всем забыв. Что это было, блин? Он не спорит, он совершенно тихий, и я, пожалуй, смог бы наконец заснуть теперь рядом с ним. Но это странное ощущение топит меня с головой, я так и валяюсь, водя языком по небу, пытаясь стереть это прикосновение, но оно словно назойливый гул в венах моих теперь, и я никуда не могу от него деться.