Пробуждение

*** — Нет, это не вариант. Ну вот, опять, Всесильный ты Бог… — Почему? — Я слуга, а они одеваются не так. — Ты мой слуга, и я хочу, чтобы ты одевался так. Я говорю чуть громче, чем хотел бы, и консультанты в магазине невольно косятся на меня. Но я действительно хочу, чтобы Ксандр ходил в этой одежде. Потому что узкие джинсы и майка в облипку подчеркивают, какой он изящный. Потому что мне нравится смотреть на него, он прекрасен. И, если честно, он мог бы ходить вообще без одежды, у него нет изъянов. Но так, к сожалению, нельзя, поэтому он будет ходить в этой одежде. — Это не очень удобно, — он просовывает руку под пояс джинсов и долго поправляет член. — Слишком тесно. — Нормально вроде, — я пожимаю плечами. Я хожу в таких почти всегда и ничего. — Если он встанет, будет ненормально — шипит Ксандр. — Почему он должен… встать? Я моргаю удивленно. Он же встает, когда собираются “трахаться”, а Ксандр вроде ни с кем не собирается, в чем проблема вообще? — Потому что иногда это… происходит, — он явно считывает недоумение с моего лица. И краснеет, хотя в примерочной совсем не жарко, прохладно даже. Он хорошо себя чувствует? — Просто так. — Просто так? — Да. Просто. Странный он все же. Но ладно. Раз просит. — Хорошо. Давай выберем посвободнее. И я возвращаюсь к стойке с одеждой. Консультанты перешептываются заинтересованно: конечно, мало кто приходит к ним, чтобы часами подбирать шмотки для слуги. И вообще я уверен, что Ксандра не принимают за моего слугу. Он так-то выглядит как мы, ничем не отличается, кроме своих… особенностей, о которых никто не знает и знать им не обязательно. Поэтому, возможно, они и вовсе думают, что я помогаю подобрать одежду товарищу. — Тебе помочь? — один из консультантов подплывает ко мне, произносит участливо. — Да. Есть такого же цвета, но свободнее? — я встряхиваю джинсами в своей руке. Да, я согласился найти другие, но цвет менять не хочу, именно этот оттенок идеально сочетается с глазами Ксандра. — Вот, — консультант указывает на стопку, я нахожу в ней подходящий размер и иду обратно в примерочную. Отдергиваю штору, протягиваю штаны Ксандру и жду. Он смотрит на меня и не спешит переодеваться. Потом мой взгляд скользит вниз, и Ксандр быстро прикрывает ладонями пах, но я успеваю увидеть. Его член не сказать, что полностью встал. Но приподнялся. Вчера, когда его собирались трахнуть на фабрике, там все выглядело по-другому. А сейчас… так бывает просто так, да. Он сказал. Видимо, это вот и есть “просто так”. Я перевожу взгляд с его ладоней на лицо, красное все. Может, он и правда плохо себя чувствует, вот поэтому и член встал? — Ты в порядке? — Да, — он произносит поспешно. — Надень то, что я принес. — Да, — он сглатывает. Не шевелится. И произносит почти жалобно. — Можешь выйти? Я снова скатываюсь взглядом вниз, туда, где он все еще держит руку. Потом возвращаюсь на его лицо, на плотно стиснутые губы. Киваю и выхожу, задергивая за собой штору. Прислоняюсь к стене, скрещивая руки на груди. То, что я успел увидеть, выглядело… интересно. Я никогда особо не рассматривал чужие члены, особенно такие, вставшие, я ж не приходил на фабрику и не глазел на совокупляющихся работников. Теперь мне интересно. Потому что необычно. А на ощупь он какой? Все еще мягкий или такой же твердый, каким выглядит? Я смотрю на штору, прожигая ее взглядом, и стараюсь не моргать, потому что на сетчатке отражается его напрягшийся член, и я ничего не могу с собой поделать, только и думаю, какой он на ощупь, так мне любопытно. Он не зовет меня долго, я не понимаю, как можно столько натягивать одни всего джинсы. Но когда наконец открывает штору, я залипаю. Потому что так даже лучше. Он расслабленный, когда ему ничего никуда не давит. И цвет этот идеально ему подходит. — Теперь удобно? — уточняю на всякий случай. Потому что красиво — да, но вдруг опять некомфортно. — Да, — он отвечает просто. — Тогда берем. И он не спорит. Я расплачиваюсь за покупки, собираю пакеты, вздрагиваю, когда он пытается у меня перехватить их — ну да, он же слуга, я не должен сам теперь все таскать, хотя мне и несложно. И уже на выходе вспоминаю о том, что почти вылетело из головы от мыслей о его члене. Возвращаюсь, Ксандр застывает удивленно, когда я останавливаюсь, рассматривая стойку с аксессуарами. Кубики на цепях, как и прочие грубые железяки ему не подойдут, нужно что-то другое, что-то уникальное. — Помочь? — неугомонный консультант снова подходит ко мне. — Да, я хочу… — я сам не знаю, чего хочу, это что-то особенное, не до конца оформившееся в моей голове. — Самое красивое, что у вас есть. Он чуть приподнимает брови — должно быть, мой запрос, такой неконкретный, кажется ему весьма странным. Но его обязанность — сделать все, чтобы покупатель остался доволен, поэтому он больше не задает вопросов, кивает и скрывается в подсобном помещении. А когда возвращается — несет мне это. И это — именно то, что нужно. Это — тонкая цепочка, сложенная в три, и вместо звеньев у нее — фигурки древних воинов с идеальными сапфирами вместо глаз. — Я беру, — говорю, а все мое существо требует немедленно схватить вещицу, повертеть в руках, чтобы рассмотреть. И прикинуть ее на Ксандре. — Это очень дорогая вещь, — консультант говорит серьезно. Правильно, по мне не скажешь, что я сын его управника, я ж выгляжу, как раздолбай, обвешавшийся безвкусными железяками. — Сколько? — я спрашиваю. — Семьсот динаров. У меня всего семьсот восемьдесят. И это я еще не покупал еду. И нужна кровать. И хотя я действительно понятия не имею, где ее ставить в моей крошечной студии, но нужна же. Но эта вещь… я хочу ее. На нем. Я заработаю еще денег, концерт уже в пятницу, совсем скоро. — Я беру. — Мило… — Ксандр останавливается рядом, едва касается моей руки, и умом я понимаю что он не должен так меня трогать, и называть по имени тоже, но это не имеет значения все. — Пойдем уже? — Нет. Я ее беру. Консультант кивает, быстро рассчитывает меня, и цепочка перекочевывает из его рук в мои. И я едва дожидаюсь, когда мы выйдем из магазина, и протягиваю ее Ксандру. — Это для тебя. — Это… целое состояние стоило. — Ерунда. — Я дешевле стоил. — Ты… бесценен. У него снова горят щеки. И дышит он часто. И глаза отводит, чтобы снова взглянуть на меня спустя секунду. А я шагаю и прикрепляю цепочку на его новые джинсы умелым движением, и ощущаю жар его дыхания, пока стою рядом. И что-то точно не так с ним, но я потом подумаю, дома, потому что именно туда мы пойдем скоро, а не за кроватью. Но пока я смотрю на его новый образ, и меня охватывает странное какое-то благоговение. Я никогда таких совершенных людей не видел. Я хочу рисовать его. Снова. И я только об этом думаю, когда мы обходим продуктовый магазин, закупая нутриформы на все оставшиеся динары. А когда возвращаемся в студию, я вспоминаю, о чем еще думал. — Можно потрогать твой член? — Что?! — Ксандр с грохотом роняет нутриформу, которую выкладывал из пакета на кухне. — Когда встанет, — я добавляю. Вдруг он не понял. — Нет! — он вскрикивает как-то изумленно и испуганно одновременно, напрягается сразу весь. — Нельзя! — Почему? — Потому что нельзя. — Мне интересно, — говорю честно. — Какой он. — Как член, — он выпаливает. — Обычный. — Нет, он не так выглядит. Вернее, так, но не совсем так. — Нет, Мило. Нельзя. — Почему? Можешь мой потрогать. Хотя тебе не интересно, — я шагаю к нему. Он отступает, вжимаясь спиной в шкаф для нутриформ. Сглатывает нервно. — Это неправильно! Его нельзя так просто трогать. — Так просто — это как? Ну вот, снова он весь красный, даже шея. Он действительно болеет, похоже. — Мы обычно так не делаем, — он выдыхает прерывисто. — Его можно трогать, когда кто-то нравится. Некоторые, конечно, трогают и без этого, но не я. Нравится. Задумываюсь. Нравится — это делает приятно? Или нравится — это про любовь? — Тот парень, который тебя продал нам, трогал его? — продолжаю свою логическую цепочку. — Нет! — он выпаливает бурно. — Но он тебе нравился. Ты сказал, что хотел что-то дать ему. — Он меня не трогал, — теперь Ксандр смотрит куда-то мне в грудь, не в глаза. — До этого не дошло, он накачал меня раньше, чем я штаны успел снять. Смутная мысль царапается в голове. Не трогал. Нетронутый. Я вспоминаю вдруг, что сказал аукционер. Нетронутый. Абсолютно. Бонусом. — Тебя вообще никто не трогал? Ксандр хмурится, словно пытаясь понять ход моих мыслей. Потом хмыкает: — Трогал, конечно. Я не девственник, если ты об этом. Но это не значит, что я хочу, чтобы мой член трогали сейчас. Я не об этом, я не знаю, что такое “девственник”, и не успеваю фильтровать новую информацию. — Но аукционер сказал, что ты нетронутый. — Дерек им это наплел, — он усмехается нервно. — Чтобы за меня больше заплатили. Они не хотели давать много. Из-за дефекта. Он о зубах, я понимаю. И он не даст мне потрогать член. Не хочет. Жаль, но ладно. — Это не дефект, — говорю и задумываюсь, что надо бы уже переключиться на что-нибудь другое. — Да ну? — он улыбается. Этой своей неправильной, неидеальной улыбкой. Которая делает его особенным. — Мне с детства говорят, какая это жесть. И я бы исправил, но денег не было. — Не надо. Исправлять. — Да здесь я и не исправлю уже, понятное дело. — Нет. Вообще не надо, — я качаю головой, жалея, что он перестает улыбаться. Что он вообще делает это редко. Потому что, Всесильный Боже, я вдруг хочу нарисовать его улыбку прямо сейчас. — Это красиво. Ты красивый. Он замирает весь, смотрит на меня странно. Я подтягиваю к себе пакет с нутриформами, надо его все же разобрать. Он встряхивается, принимается помогать так рьяно, что я решаю оставить его с этим занятием. А сам выхожу из кухни и берусь за краски. Он разложил их по цветам, теперь нужные находятся легко. И хотя подходящий оттенок синего для его глаз я так и не купил, но мне просто необходимо нарисовать сейчас то, что стоит у меня перед мысленным взором. Он не подходит ко мне, не мешает, пока я рисую. Готовит что-то, едва слышно напевая ту песню, что я спел сегодня. Я сам прихожу к нему, когда заканчиваю. И кладу лист на стол перед ним. Он смотрит долго, словно застывает. Протягивает руку, проводит пальцем по линиям, будто не веря, что это его лицо на портрете. — Ты красивый, — повторяю, отворачиваясь к шкафу, ищу там тарелки. Подумав, добавляю. — Ты идеальный. Это так. Надоел он про зубы свои. Достаю тарелки, поворачиваюсь. Он смотрит на меня взглядом, в котором можно прочитать многое — и ничего. Не понимаю я, что он пытается мне передать. А потом он вдруг шагает ко мне, оказывается так близко, что его лицо расплывается у меня перед глазами. И я чувствую его губы на своих — легкое, как перышко, прикосновение. Мягкое, почти без напора нажатие. Словно он просит меня приоткрыть рот. И я не отказываю. И снова ощущаю это — жаркое, мокрое касание его языка к моему, отчего по спине скатывается волна мурашек. Так необычно. Странно. Он становится смелее, язык проскальзывает глубже, я чуть задерживаю его своим, усиливаю соприкосновение. А потом пробую протолкнуться в его рот, сразу сильно, глубоко, там больше нет вкуса слез, там теперь удивительно сладко, никогда такого не пробовал. Я двигаюсь, по его зубам, по небу, и он вдруг стонет мне в губы, звук вибрирует у меня в горле. Я отступаю. Он облизывает покрасневшие губы, глаза блестят лихорадочно. — И что это было? Он молчит, только дышит часто. — Тебе плохо? — Нет, — он говорит едва слышно. — Грустно? — Нет. — Тогда почему? — я спрашиваю, указывая на свои губы кончиком пальца. — Просто, — он, не отрываясь, прослеживает за моим движением. А потом встряхивает головой. — Пора ужинать, все готово. И отворачивается. Просто так просто. Вчера он трясся от того, что я на него лишний раз посмотрел. Сегодня вот это. Но член потрогать нельзя. Я его вообще не понимаю. И шанса в чем-то разобраться он мне не дает, потому что больше со мной не разговаривает. А после еды и уборки со стола скрывается в душе и снова пропадает там надолго. Я не знаю, когда он выходит наконец, я к тому моменту уже вырубаюсь после двух практически бессонных ночей. И то, как он проскальзывает в кровать, на удивление, не замечаю тоже.