Пробуждение

*** Когда просыпаюсь, сразу проваливаюсь в запах, который долетает с кухни. Поднимаюсь, чтобы узнать, что так пахнет, и вижу, что это арбуз, Ксандр порезал его на аккуратные дольки и уплетает, блаженно прикрывая глаза. Это определенно радует его. Вчера он разозлился почему-то, но сегодня вроде довольный. Хорошо. — Попробуй, — он замечает меня, улыбается несмело и двигает миску с дольками ко мне. — Только аккуратно, после этого можно не уснуть ночью, если много съесть, — я удивленно дергаю бровью, и он поясняет. — Отлить будешь носиться через каждые пять минут. Но еще только день, так что все нормально. День. Сколько же я продрых? Похоже, долго. И он не шумел совсем. Здорово. Я осторожно отламываю кусочек арбуза, кладу в рот. Это еще одна песня, определенно. Хотя мне не хватает в ней какой-то ноты. Его ноты, я понимаю остро. Его ноты меняют все, переворачивают с ног на голову, делают уникальным то, что я способен придумать. Губы вспыхивают фантомно, хотя арбуз холодный. Это точно болезнь какая-то. Как у Ксандра. И она, похоже, заразная. Хотя в целом, я нормально себя чувствую. Странно так все. Может, если больше съесть, это странное чувство недостаточности пройдет? — Вкусно, — говорю, забирая целую дольку. Он смотрит на меня, улыбаясь. Не знаю, что тут веселого. Съедаю дольку. Не проходит. — Корку не ешь, она несъедобная, — он говорит. — Корку? — Зеленое. — Ладно, — рассматриваю корку, откладываю в сторону. Чувствую, что он так на меня и пялится. — Что? — Ничего. — Пойдешь на мой концерт? — А я могу не пойти? — Ксандр уточняет осторожно. И… да? Мне не нужно служить, когда я выступаю, и я никогда никому не навязывал свою музыку. — Да. Можешь остаться, если хочешь. Он смотрит на меня пристально, выискивая признаки лжи на моем лице. И не находит. — Я хочу пойти, — он произносит наконец. — Ладно. Я ухожу в ванную, где привожу себя в порядок. Потом возвращаюсь в репетиционную, чтобы перепроверить хронозвук. Я дал уже под сотню концертов, но каждый раз все равно волнуюсь, что все пойдет не так и что-то не сработает. Основная аппаратура — это ответственность Тадея, но хронозвук-то мой. — На этом сложно играть? — вздрагиваю, Ксандр вечно так тихо подкрадывается. Я никак не могу привыкнуть к его присутствию. И чего он за мной постоянно ходит? — Не сложно, когда умеешь. — Это же… как несколько разных инструментов? — он спрашивает, искренне увлеченный. — Да. Двадцать. — Сколько ты уже играешь? — Восемь лет, — улыбаюсь невольно. — С семнадцати. Я тогда не мог определиться с инструментом, а играть очень хотелось, и выбрал хронозвук. Купил его с первых денег, которые заработал на картинах. Это был первый раз, когда отец всерьез на меня разозлился. Через год я уже мог давать концерты и съехал из его особняка. — Научишь меня? — Ксандр спрашивает так, что я снова вздрагиваю. Чтобы научить — нужно позволить ему взять в руки хронозвук. А я никому не позволяю его трогать. Никому. Я вижу неприкрытую надежду в его глазах. Интерес. Перевожу взгляд на хронозвук, опять на него. Он спит со мной в одной кровати. Живет в моей квартире. Он уже настолько вписан в мое личное пространство, что, пожалуй, я могу дать ему подержать хронозвук. Но он уже настроен для концерта, и если Ксандр что-то собьет, мне придется настраивать заново… Я уже открываю рот, чтобы сказать твердое “Нет”, но сталкиваюсь с ним глазами и произношу: — Сейчас? — Да. Если можно? Он смотрит на меня доверчиво. Словно ему в самом деле важно. Мой хронозвук. Его никто кроме меня не касался… — Ладно. Я отступаю, кивком предлагая ему сесть на стул. Он проходит, устраивается и глядит выжидающе. Я колеблюсь еще одно долгое мгновение, а потом передаю хронозвук ему в руки. — Осторожно. Там очень легко сбить настройки. — Я ничего не трогаю, — он улыбается легко, проводя ладонями по корпусу инструмента. Я слежу за скольжением его пальцев, мягким, почти нежным. И чувствую, как медленно разжимается пружина внутри. — Как играть? — он рассматривает сенсоры, а потом переводит на меня вопросительный взгляд. — Это сложно… так сразу. — Я умею играть на гитаре. — Хронозвук сложнее, — я качаю головой. А потом наклоняюсь, аккуратно беру его руку и передвигаю на нужный сенсор. — Это гитара. Он делает нажатие, резкий звук вылетает в помещение. Он улыбается, нажимает снова. Я наблюдаю за ним напряженно. Нет, все не так, он не играет, просто дурачится. — Нужно… по-другому, — он вскидывает голову, когда я обхожу его, становясь за спиной. Наклоняюсь опять, заглядывая за его плечо, беру за руки и переставляю их в новое положение. Он поворачивается ко мне, я щекой чувствую его дыхание, но тут же снова смотрит на панели инструментов. Но он все же неправильно держит, я чуть наклоняю его на себя, так, что он прижимается спиной к моей груди. Вот, теперь правильно. — И так ты сможешь перемещать пальцы по инструментам и включать те, что захочешь, и чередовать их, — я объясняю терпеливо, он снова дышит мне в щеку. — Смотри на хронозвук, не на меня. — Ты не смотришь на него, когда играешь. — Потому что я умею на нем играть. А ты учишься. Смотри. — Ладно. Он снова пробует, включает одновременно барабаны и гитару, но его пальцы еще не приспособлены держать ровный ритм, он не успевает, звук получается противный. — Не так, — говорю, накрывая его пальцы на барабанах. — Сначала задай тут, потом жмешь здесь, и ритм будет накладываться сам. И ты сможешь перейти на другой инструмент. Ксандр? — Да? — Ты слушаешь? — Да, — он вздыхает рвано. — Тут задать. Потом там нажать. — Да. — Можешь отпустить? Я убираю пальцы. Он снова вздыхает и начинает играть. И на этот раз что-то у него получается. Гитару он так и вовсе осваивает быстро. Остальные инструменты пока не трогает. Я смотрю, как сосредоточенно двигаются его пальцы, и киваю удовлетворенно. Пожалуй, он сможет научиться. И у него даже не уйдет на это десять лет. — Хорошо, хватит на сегодня, — говорю, глядя на часы. — Пора собираться. Он возвращает мне хронозвук, и я бережно укладываю его в чехол. Ну вот, Ксандр держал его в руках и ничего не случилось. Он ничего не испортил. Я чувствую себя так, будто меня лишили этой пресловутой девственности. — Черная? Или зеленая? — когда я выхожу из репетиционной, Ксандр стоит перед зеркалом, прикладывая к себе то одну майку, то другую. — Хотя, впрочем, неважно, я же все равно не увижу сцену. — Черная, — в свете софитов этот цвет идеально подойдет к его коже, и в ней его плечи красиво открыты. — Ты увидишь сцену. — Но я… — он поворачивается, хмурит брови. — Я же слуга, мне, наверное, нельзя в толпу. — Ты выглядишь как мы, — пожимаю плечами. — Никто не знает, что ты мой слуга. — И вы не чувствуете этого? — он все еще не убежден. — Вы стираете нас, вы разве не чувствуете, что мы другие? — Только когда стираем. В остальном вы такие же, как мы. И никто там не поймет, что ты слуга. — Ладно, — он снова поворачивается к зеркалу и снимает с себя майку. Застывает на мгновенье, за которое я успеваю рассмотреть замысловатый узор из родинок на его спине, и облачается в черную майку. Вертится, рассматривая себя с разных ракурсов, и спрашивает мимоходом: — Как это вообще происходит? — Концерт? — я нахожу портативный передатчик, кладу его в карман чехла. — Нет. Стирание. — Я никого никогда не стирал. Наши взгляды опять пересекаются, но я на нем не задерживаюсь, нужно собраться и ничего не забыть. А если Ксандр не перестанет лезть с вопросами, я точно что-то забуду. — А это разве?.. — Можешь помолчать, пожалуйста? — Ладно. Он затихает. И ничего не говорит до самого клуба. А в клубе Тадей ошарашивает меня сходу: — Ты начинаешь с песни про радиоактивность, — говорит он, скользнув взглядом по Ксандру и быстро потеряв к нему интерес. — Это не моя песня, — покачиваю головой удивленно. — Ну и что? От нее все в восторге, только ее и просят. Я сглатываю тугой комок в горле. Я знаю, что песня понравилась всем на трансляции, мне отвалили кучу денег. Но тогда я спел ее спонтанно. Для Ксандра. И я не думал, что мне придется исполнять ее когда-либо снова. Я не смогу же. Не сделаю так хорошо, как в первый раз получилось. Для этого нужно особое настроение. Особое вдохновение. — Они же там ни слова не поймут, — привожу еще один аргумент. — Ты начинаешь с нее, Мило, — Тадей непреклонен. Пожимаю плечами, берусь вынимать хронозвук из чехла. Эта песня… — Встанешь у самой сцены, — говорю Ксандру. Он не старается изображать для Тадея “стертость”, я же сказал, что это не нужно, но все равно сидит в гримерке тихо, на чем-то своем сосредоточенный. Его брови вздрагивают мгновенно. — Мило?.. — Хочу видеть тебя, когда буду петь. — А если они все же поймут? Он все равно боится, осознаю вдруг. Он чужой там. Среди толпы людей, каждый из которых способен стереть его рассудок. Я понимаю, и мне от этого как-то странно. Как будто больно. Почти физически, но это другая боль. Незнакомая мне. Непонятная. — Ксандр, — подумав, я подхожу, приседаю перед ним и кладу ладони ему на предплечья. Он напрягается тут же весь, смотрит на меня затравленно. — Они не поймут. А если попытаются что-то сделать, я это остановлю. Иди к сцене. Это так нелепо — то, что мне нужно, чтобы он там был. Мне никогда не было трудно петь, это что-то инстинктивное, что-то, что из меня обычно льется. И вот у меня просят эту песню. Которая вырвалась из меня спонтанно, а теперь она настолько прочно связана с Ксандром, потому что только для него она — не набор красивых звуков, а что-то понятное и значимое. Что попытаться спеть ее, пока он не видит, не слышит, не присутствует — это словно жестокость. — Ладно, — он кивает. Потом протягивает руку и поправляет мою челку. И улыбается широко, сверкая неровными зубами. — Пойду смотреть твой концерт. Постарайся для меня. И он не просто смотрит мой концерт. Когда я выхожу на сцену, то вижу, что он пробивается в первый ряд, кладет руки на тонкую решетку ограждения и задирает голову. Наши взгляды сталкиваются. Я пробуждаюсь. Толпа взрывается, шумит так, словно стремится перекричать звук моего голоса. Восторг становится почти материальным, льется в меня от этой бушующей массы людей. Я разрушаюсь и формируюсь снова. Это приносит в меня странное, новое чувство. Ощущение, которое я не могу объяснить. Не могу подобрать слова. Могущество? Всесилие? Абсолютная правильность? Вот и все, это апокалипсис. Оно разбивается об меня, разливаясь вокруг плотным коконом, в котором остаются только две вещи. Мой голос — и Ксандр. Он закрывает глаза и покачивается, словно следуя моему призыву. Не замечает того, что его зажимают с обеих сторон, толкают в плечи беснующиеся люди, каждый из которых способен уничтожить его навсегда. Ничего вообще не замечает. Я и он. Только это. Я пробуждаюсь. Я выполняю работу, исполняю все заготовленные песни, даже новую, про персики, ее тоже встречают диким восторгом, хотя и вряд ли понимают. Но все время на сцене я охвачен странным, непривычным волнением. Я никогда не чувствовал себя так во время концерта. Не чувствовал себя творцом, способным встряхивать чужие души. И это не то… что мне нужно? Ксандр складывает ладони у груди, переплетает пальцы и улыбается. Я встряхнул его душу. Она пела вместе со мной. Это мне было нужно? Почему мне это было нужно? — Теперь идем в бар, — говорю, убирая инструмент, Ксандр тоже говорит что-то все время после того, как я вернулся в гримерку, похоже, хвалит мое выступление, но я не слушаю. Почему мне это было нужно? Я надеюсь, что эта странная мысль перестанет атаковать мой мозг, если я выпью, я давно не накидывался. — Почему ты такой? — Напрасно я так думаю. Ксандр долго смотрит на незнакомую нутриформу, которую бармен развел нам в стаканах, а потом выдает неожиданное. — Такой? — Не такой. Как другие, — он поясняет. — Да обычный я, — закидываю в себя содержимое стакана, выдыхаю со свистом. Что он имеет в виду, что не так-то? — Другие работают. А ты творишь. Я хотел попросить добавки, но застываю, сбитый с толку. Не знаю, что ответить. Так всегда было. И я тоже делаю все ради денег, просто выбрал необычные способы их зарабатывания. Творчество? Я знаю это слово. Оно — про создание. Создавать никогда не было моей самоцелью. Я умею — да, но не стремлюсь. Просто все остальное вызывает у меня неимоверную скуку. Вся привычная жизнь нашего мира вгоняет меня в уныние. Она меня душит. Музыка и краски меня спасают. Я не существовал бы, если не нашел бы их для себя. Я был бы стерт. — Мило? — Ксандр выдергивает меня из размышлений, голос у него испуганный. — Я что-то не то спросил? Прости. — Нет. Я смотрю на него по-новому. Я понимаю вдруг, чего он ждал, чего боялся. Не быть. Это очень страшно. Это почти как умереть. Когда тебе еще так хочется жить. — Ксандр… — я все же делаю бармену знак повторить. — Расскажи мне о себе. — Я рассказывал же уже… — Не это. Ты рассказывал, как тебя почти не стало. Расскажи, как ты жил. Он смотрит на свой стакан с сомнением, а потом решительно вливает в себя содержимое. Жмурится забавно. И рассказывает. Про другой мир, где он учился на программиста, стримил компьютерные игры и торговал криптовалютой. Я не понимаю ни одного из этих слов, но то, с каким теплом он их произносит, дает понять, что это то, что нравилось ему. Что делало его живым. — А потом мы со Стиви заходим в этот клуб, — он смеется, активно жестикулируя, и я чувствую, как непроизвольно вздрагивают уголки моих губ. — Ты бы видел Стиви, он бы тебе понравился! Так вот, заходим мы… Стиви. Друг. Не новое слово для меня, но явно новое значение. Хорошее. Друзья в его мире — те, с кем хорошо, воспоминания о ком вызывают радость. Друзей не стирают… Он скучает по своим друзьям. Он улыбается мне, а сам мечтает оказаться за миллион световых лет отсюда. — Уходим, — я соскакиваю со стула, кидаю на стойку монеты и ухожу, слыша, как он торопится за мной. Это неправильно, неправильно, меня не должно волновать, по чему он там скучает. Он мой слуга. И это не изменить. — Мне очень понравился концерт, — говорит Ксандр, когда мы возвращаемся в студию. Вижу, что он измотан сильно, покачивается и едва на ногах держится, наш алкоголь явно перебор для него. — Я так хотел куда-то выбраться. Было здорово. — Ты в порядке? — спрашиваю, хмурясь. — В полном, — он прислоняется спиной к стене. Смотрит долго, улыбаясь словно своим каким-то мыслям. Я тоже не отворачиваюсь, вдруг это только слова, а на самом деле он рухнет, как только отклеится от стены. И тогда он произносит это. И это молнией пронзает мой позвоночник, потому что где-то в голове выстраиваются уже знакомые мне факты, и никак не собираются в нужную картину. — Ты можешь потрогать мой член. — Ксандр? — я опускаю хронозвук на пол и не двигаюсь с места. — Ты можешь, — он говорит увереннее, я почти не вижу его лица в полумраке комнаты. — Тебе же было интересно. Мне и сейчас интересно. Но почему он передумал? Это алкоголь так влияет? Почему? — Ты уверен? — спрашиваю, понимая, что попытка разобраться безуспешна, а любопытство все еще кипит ощутимо в моей крови. — Да, Мило. — Ладно. И я шагаю к нему. Он не шевелится. Я смотрю ему в пах, ткань джинсов натянута, хотя они совсем не тесные. Я осторожно кладу ладонь поверх этого выступающего бугра — демоны, твердый. Очень. Он спускает пальцы, теребит пряжку ремня, затем пуговицу, и наконец ослабляет джинсы и стягивает их вниз. И снова выпрямляется, вжимаясь в стену. А я смотрю на его член. Он… стоит. Твердый, напряженный, полностью вертикальный, он слегка касается кожи под его пупком, оставляя там блестящий влажный след. Я залипаю на мгновенье. Поднимаю глаза и просто наблюдаю. За легким трепетом пульса на шее Ксандра. За тем, как его длинные ресницы подрагивают, когда он прикрывает глаза и открывает снова. А потом протягиваю руку и касаюсь. Сперва мои пальцы слегка проезжаются по его животу, чувствуя, как мышцы дрожат под моим прикосновением, но почти сразу я накрываю ими его член. Обхватываю. Ксандр издает сдавленный звук, наполовину вздох, наполовину рыдание. — Я не… — вскидываюсь резко. Ему больно? Когда так трогают? — Мне перестать? — Нет, нет, — он выдыхает. И я продолжаю изучать. Сжимаю крепче. Горячий такой, огненный просто. И тяжелый. Идеально ложится в ладонь. И пульсирует. Так должно быть? Я отдергиваю руку испуганно, но не далеко. Пальцы замирают на жестких волосках у него на лобке. Я поднимаю глаза, Ксандр смотрит на меня из-под полуопущенных век. Кивает едва заметно. Я возвращаю руку, оборачиваю его член ладонью и медленно провожу ей от корня к кончику. — Мило… — голос Ксандра — прерывистый шепот. — Да? Перестать? — Нет… И его бедра слегка дергаются, проталкивая всю длину члена мне в кулак. Затем еще раз. На третий он сдавленно стонет, но я уже знаю, что этот звук он издает не от боли. Его голова с тихим стуком откидывается на стену, глаза зажмурены. — Тебе это нравится, — я не спрашиваю, я утверждаю. Ему это нравится. Это, должно быть, приятно. Вот почему они все это делают. Им приятно. — Да. Еще. Пожалуйста. Его веки распахиваются. Синева радужных оболочек почти полностью поглощена чернотой, зрачки расширены. Я чуть сильнее надавливаю, поворачивая запястье при движении вверх. Дрожь сотрясает все его тело. Его бедра теперь двигаются в беспомощном ритме, и я двигаю кулак им навстречу. Член скользит в ладони, горячий, бархатный, и мне в голову приходит, что, если его чем-то смазать, он будет скользить лучше. Не долго думая, отпускаю, сплевываю в ладонь и тут же возвращаю ее на место. — О, Боже, Боже… — дыхание Ксандра становится прерывистым. Неужели настолько приятно? Его левая рука поднимается, не для того, чтобы оттолкнуть меня, а чтобы схватить меня за предплечье, его пальцы впиваются в мышцы. Он словно держится за меня, потому что его ноги дрожат. Другая его рука, зажатая между нашими телами, движется. Его пальцы шарят по моей груди, а затем находят то, что ищут. Мой сосок, который он нащупывает сквозь тонкую ткань моей рубашки, тут же твердеет, словно от холода. Хотя мне безумно жарко. Ксандр прижимает к нему ладонь, грубо, отчаянно рисуя круг. Я двигаю рукой. Он толкается мне навстречу. Раскрывает рот, и от звуков, рвущихся из него, у меня странно трепещет внизу живота. В ладони влажно хлюпает, пульсирующий жар его члена обжигает мои пальцы. И это… приятное жжение. Всесильный Бог, почему это приятно, это же просто член? Его рука взмывает с моей груди вверх, ложится мне на шею. Он наклоняет меня, я не сопротивляюсь. Наши губы сталкиваются. Это не нежный поцелуй, какие были прежде. Не вхождение на незнакомую территорию, не исследование. Он глубокий, влажный и жадный. Я глотаю его прерывистые стоны, его хриплые мольбы, его вкус, пряный, с легкой примесью ракии, растекается у меня во рту, вынуждая все тело гореть. Мой язык сплетается с его языком, я двигаю им в том же медленном, размеренном ритме, в котором моя рука лежит на его члене. Ксандр целует меня в ответ с каким-то шокирующим отчаянием, его язык встречает мой, толчок за толчком. Его тело вдруг напрягается, сжимаясь, как пружина. Я чувствую, как его член пульсирует сильнее, подпрыгивает в моей ладони. Первую же мысль — отдернуть руку, я давлю на корню. Ксандр же не говорит ничего, не просит перестать, значит, все в порядке. А потом он прерывает поцелуй с хриплым криком и выгибается на стене, удерживаемый только моей хваткой и твердой поверхностью за спиной. Что-то горячее и влажное ритмичными импульсами пронизывает мою руку, пока он содрогается весь так, что ноги подгибаются и мне приходится поймать его, прижав к себе, чтобы удержать. Он падает мне на грудь, я ощущаю его прерывистое дыхание на моей шее. Мы стоим так, а потом я выпрямляю его, снова прислоняя к стене. И смотрю на ладонь, вымазанную в перламутровой жидкости. Я смутно понимаю, что это. И почему-то у меня плохо получается соображать сейчас. Поэтому я почти не осознаю, зачем, когда подношу ладонь к губам и провожу языком на пробу. Отчаянный стон Ксандра я слышу где-то на периферии, потому что меня поглощает вкус. Он… странный. Не неприятный. Ни на что не похож, я не могу охарактеризовать его. Я смотрю на Ксандра, ища в его полубезумных глазах ответ. Почему это так? Почему ни на что не похоже? А потом происходит это. Я чувствую. Странное шевеление в штанах, как будто жар, который все это время жег меня внизу живота, вдруг скатился туда. И теперь двигается. И там все горит. Демоны! Я не срываюсь. Я отталкиваюсь от стены, когда убеждаюсь, что Ксандр способен стоять сам. И ухожу в ванную. Запираюсь и спускаю штаны. Демоны. Мой собственный член выглядит так же, как тот, который я только что трогал. И совсем не так, как должен выглядеть мой член. Он огромный, в два раза больше положенного. И странно ноет. Однажды я сильно обжег палец нутриформой, он тогда тоже раздулся почти вдвое, и это было больно, я две недели в руки хронозвук не брал. Но то, что происходит с членом, ощущается иначе. Это не боль, это чувство, которое я не могу описать. Я касаюсь его пальцами и тут же отдергиваю их. Чувствительный. Но не больно. Из него теперь тоже что-то польется, как у Ксандра? Демоны, как его уменьшить-то? Я вздыхаю и накрываю его ладонью. Все тело тут же передергивает от ощущения. Не неприятного. Даже, наоборот, слишком приятного. Это чувствовал Ксандр? Всесильный Бог, это чересчур. Я стискиваю зубы, глядя на свою распухшую пульсирующую плоть. И не знаю, что делать. Жар плещется внизу живота, и я понимаю, что мне нужно как-то все это дело остудить. Не долго думая, открываю кран с холодной водой. Направляю струю вниз, снова вздрагиваю всем телом. И он расслабляется на моих глазах. Становится меньше. И жар медленно, постепенно утихает. Демоны, что это вообще такое? Это какая-то химия? В этих фруктах что-то было? В ракии вряд ли, я же много раз ее пил, хотя, может, в баре туда что-то подмешали? Или дело в том, что я попробовал то, что пролилось из Ксандра? Я сглатываю, все еще ощущая в горле этот его вкус. Я всего его до сих пор ощущаю. И думаю, что надо бы ему рассказать. Конечно, он вряд ли знает, почему это со мной происходит, но вдруг. Когда я выхожу из ванной, натянув забрызганные водой штаны, он сидит за кухонным столом, все еще растрепанный и раскрасневшийся, и уминает арбуз. — У меня встал член, — говорю, останавливаясь напротив него, и он закашливается. — Чего? — Я не знаю. Он встал. Я не понимаю, почему. Ксандр смотрит на меня широко распахнутыми глазами, моргает часто. — Это странно, — я продолжаю, рука сама тянется к дольке арбуза, но я останавливаюсь на полпути. Вдруг это все же из-за него? — Не больно, но странно. Я охладил водой, он упал вроде, но что, если он опять встанет? — Ничего, — Ксандр издает нервный смешок, но тут же вновь становится серьезным. — Это нормально. — Это ненормально, — я отрезаю. — Так не было. И я не хочу, чтобы так было. — То есть, я ненормальный? — Нет. Ты понимаешь, о чем я. — Нет. Вздыхаю. Да что ж так сложно с ним? Как же объяснить. — Для тебя это нормально. Но у нас этого не происходит, — говорю терпеливо. — У нас этого добиваются годами, принимают какую-то химию. Я ничего не принимал, но это произошло. Такое могло случиться из-за фруктов этих? Ксандр слушает внимательно, уголки его губ все подрагивают, словно он улыбнуться хочет, но сдерживается. — Я не думаю, что это из-за фруктов, — он говорит наконец. — А из-за чего тогда? — Ну, может, я… — он улыбается до странного искренне. Но договорить не успевает, его прерывает звонок в дверь. Кто бы ни пришел, видеть мне его сейчас не хочется, мне бы разобраться со стремными реакциями моего тела. Но приходится открыть. И на пороге — отец. — Милорад, — он проходит в квартиру, не дожидаясь приглашения. — Ты в порядке? Я выпрямляюсь резко: на мне что, все написано? Я не в порядке, конечно же, но я надеялся, что по мне это не так заметно. — Да. — Тадей звонил мне в особняк. Говорил, что не смог до тебя дозвониться, а у него там какой-то сумасшедший концертный план для тебя, — продолжает отец. Точно. Тадей. Не дозвонился. Естественно, я ж был занят, сперва с Ксандром, потом с самим собой. А передатчик так и остался в чехле для хронозвука, и я совершенно не слышал звонка. Я и сейчас плохо слышу, потому что мне сперва кажется, что то, о чем говорит отец — это не то, как я это воспринял: — Повтори, пожалуйста. — Я говорю, ты не можешь согласиться на этот концертный план. — Это еще почему? — Потому что… — он собирается ответить, но вдруг отвлекается на что-то за моей спиной. — Что это? Я оборачиваюсь. И вижу, на что он смотрит. На арбуз. Который Ксандр не трогает, сидит с каменным лицом, уставившись в пол, но убрать его со стола он, конечно, не успел. — Арбуз, — говорю очевидное. Хотя, может, для отца и не очевидное, может, он никогда в жизни арбуз не видел. Хотя вряд ли, он же богатый, наверняка все на свете перепробовал. — Зачем он тебе? — хмурится отец. — Есть, — я пожимаю плечами. — Это я понял. С чего вдруг ты решил его есть? Он переводит взгляд с арбуза на Ксандра, и хотя тот не шевелится, по-моему, не дышит даже, отец быстро все понимает. Он проницательный вообще, глупый человек не смог бы столько лет управлять бизнесом, делая его еще успешнее и прибыльнее. — Ты его не стер, — он выдает то, что открылось ему. — И купил это по его указке. — Нет, — парирую. — Он не просил. — Ты его не стер, — отец улыбается как-то раздраженно и грустно одновременно. — Милорад, ты идиот? — Не идиот. Это мое решение, — чувствую, как вскипает внутри злость. — И я его не сотру. — Почему? Он слуга, и… — Я его не сотру. Он мой друг. Краем глаза вижу, что Ксандр наконец перестает держать маску и наблюдает теперь за нами с широко открытыми глазами. — Друг? — усмехается отец. — Он не такой, Милорад… — Я тоже не такой, да? — улыбаюсь едко. — Ты всегда говорил. Ты не такой, Милорад, ты неправильный. Это неверно, то неверно. Все не так, все плохо. Ну так вот. Он мой друг, я его не сотру. Смирись. Я говорю, хотя боюсь, на самом деле. Я всегда его опасался. Его неодобрения. Его хмурого взгляда. Его нежелания соглашаться с моими решениями. И хотя знал, что он на самом деле никак не мог принудить меня делать то, что мне не хочется, но в глубине души опасался, что он найдет какой-то способ. Но тогда это касалось моего странного, непонятного ему выбора. Не деньги. Не дело. Ерунда. Теперь все гораздо сложнее, серьезнее. Так. Было. Всегда. Мы стираем работников. Так принято. Я не стер Ксандра. Так не принято. Это… угроза всему понятному отцу миру? Я невольно сжимаю кулаки, не понимая пока, как противостоять неумолимой опасности в лице отца. Но он не угрожает. Он вздыхает, опускает плечи, становясь вдруг ниже. И не таким всемогущим, каким казался мне каждый день моей жизни. С таким ним я способен бороться. — Я не вечный, Милорад, — он говорит с грустью и таким нажимом, словно не впервый раз уже повторяет, и, возможно, так и есть, я ж привык уже половину его слов пропускать мимо ушей. — Дело должно перейти к тебе, и ты не можешь просто взять и оставить этого своего… друга. Тебя не поймут. И я не взрываюсь. Я вздыхаю глубоко, прежде чем снова заговорить. — Я не хочу это твое “дело”. И я не стану стирать его. Если меня кто-то там не поймет, я просто не буду общаться с такими людьми, и все тут. — Ты будешь. Ты мой сын, бизнес перейдет к тебе… — Значит, такой вот я никчемный сын. Потому что плевать я хотел на бизнес. Не собираюсь я им заниматься, мне и так прекрасно живется. И если тебе что-то не нравится, можешь пойти и заказать себе парочку других сыновей. Правда, ты умрешь раньше, чем они вырастут, ну что ж, мне очень жаль. Разочарованием на его лице можно порезаться. Его сменяет отвращение, следом появляется равнодушие, а потом отец разворачивается и уходит из квартиры, больше ни слова мне не сказав. Я долго пялюсь на закрывшуюся за ним дверь, наконец разжимаю кулаки. — Мило, не надо было с ним так, — подает голос Ксандр. — Что заслужил — то и получил. — Он твой отец, и… — И что? У нас все по-другому, Ксандр. Я — продолжатель дела, я не дорог ему, а он мне. Мы не любим друг друга, как принято у вас, — говорю и понимаю, что все совсем не так. Для отца, может, и так, он старой закалки, человек традиций. А мне он, пожалуй, все же дорог. Хотя я и свинтил от него, как только нашел способ зарабатывать на жизнь самостоятельно. Но он… один из немногих людей, всегда бывших в моей довольно пустой жизни. — Он умирает, — говорит Ксандр, вырывая меня из размышлений. — Чего? — смотрю на него недоверчиво. — Он это сказал. Сейчас. Я не слышал. Демоны, я же совсем его не слушал. — Он… — Болеет. И умирает. Это слишком. На меня столько всего сваливается разом, и у меня не получается это переварить. Не так, не когда все пытаются со мной говорить, а мне критически нужна тишина. Я встаю резко, игнорирую “Куда ты?” Ксандра, летящее мне в спину, и выхожу за дверь. Я не знаю, куда я. Я даже не знаю, кто я теперь. Мой отец умирает, а я только что послал его куда подальше. Я прекрасно проживу без него, я ведь именно это и делаю, в принципе. Тогда почему мне грустно? Мое тело ведет себя странно, и я не знаю, почему это происходит? Это из-за Ксандра? Мне нравятся вещи. Красивые вещи. И Ксандр красивый, но не вещь. И он нравится мне. Определенно. Не как вещь. И не потому, что красивый. Почему? Я сажусь на каменный парапет на набережной и смотрю, как течение проносит мимо опавшие листья и мусор. Неугомонное и всегда в одну сторону. Так было всегда. Так почему я решил, что могу повернуть все вспять? Почему мне это было нужно? Почему мне до сих пор это нужно? Отец умирает. Он пришел просить меня отказаться от всего, потому что считает, что пора мне уже стать как все. Стать таким, каким он хочет видеть меня. Каким я должен быть. Но я не такой. Я даже физически теперь не такой. И я не могу, не могу, не хочу стирать людей, заставлять их переставать существовать. Пронизывающий ветер щекочет мою кожу, я не взял куртку. Ночь стремительно перетекает в утро, я не знаю, сколько времени я тут уже сижу. Когда я возвращаюсь в квартиру, Ксандр давно спит. Он тихо шевелится, когда я пробираюсь под одеяло, но ничего не спрашивает.