Пробуждение

*** Когда я просыпаюсь, Ксандр лежит на полу в одних трусах и сосредоточенно качает пресс. — Доброе утро, — он замечает меня на подъеме, задерживается на секунду и снова ложится. — Доброе, — я застываю взглядом на линиях его напряженного живота, когда он садится снова. Красивый. — Чем мне заниматься? — он выдыхает и опять укладывается на спину. — Завтрак? — Нет, — он садится и остается в этом положении. — Вернее, да, я приготовлю. Но в целом. Чем мне тут заниматься? Я хмурюсь. У меня в квартире не так много занятий для него, рисование его, очевидно, не привлекает, хронозвук надолго я ему пока не дам, а что еще у нас тут делать, мне сходу в голову не приходит. — А чем бы ты хотел заниматься? — решаю зайти с этого конца, может быть, он сам мне подскажет нужную идею. — Компьютерных игр у вас нет, так? — Нет. — Тогда можно мне… просто посидеть за компьютером? Я вспоминаю, вчера он рассказывал, что программирование, которое он учил — это связано с компьютерами. И хотя он тогда же вздыхал, что у нас все по-другому, и известные ему языки тут, скорее всего, не применяются, это все же занятие. Пусть делает, если хочется. — Да. — Отлично, — он поднимается на ноги. — Пошел готовить завтрак. И уходит. Так и не одевшись. Я чувствую, как шевелится член. Снова. Он всегда теперь будет шевелиться? Это… мешает. Я спускаю ноги на пол, тянусь за брюками, думая, что придется опять сунуть его под воду. Должно сработать. Иначе я не смогу нормально позавтракать. Но дойти до ванной я не успеваю. Передатчик сигналит, я проверяю автора звонка — это Стеван. И когда отвечаю, он даже “Привет” не говорит: — Мило, твой отец в госпитале в тяжелом состоянии. Приезжай в особняк сейчас. — Хорошо. Одеваюсь, заглядываю в кухню, Ксандр смотрит на меня испуганно. — Отец в госпитале. Стеван зовет. Завтракай без меня. — Ладно, — он кивает. — Мило?.. — Да? — Ты в порядке? После вчерашнего? После вчерашнего “чего”? После того, как он дал мне себя потрогать, и это сотворило что-то странное со мной? Или после того, как я узнал, что мой отец умирает? Или это он про то, что мой член до сих пор стоит и никак не желает падать, потому что, кажется, он реагирует на его полуголое тело? Нет, я не в порядке. — Я в порядке. Но ему это все знать не обязательно. И я киваю и выхожу за дверь. По дороге понимаю, что Стеван не из-за отца меня позвал. В особняк, а не в госпиталь. Значит это — не сентиментальный порыв. Ему что-то нужно. И не ошибаюсь. — Мило, мы поедем сейчас к Новаку Гавриловичу, нужно заключить сделку. Я обо всем договорюсь, но пока отец болеет, управник ты, и подпись нужна твоя. Я все еще не хочу участвовать в бизнесе. А если я начну за что-то расписываться, значит, уже участвую. Но в голову не приходит никакой отмазки. Это ведь всего лишь роспись. Это — не людей стирать. Поэтому я решаю на этот раз согласиться. В доме Гавриловича нас встречает молодой симпатичный слуга. Проводит в просторный зал, где на стенах висят картины из иных миров, услужливо разводит нутриформу со вкусом ракии и говорит, что хозяина придется немного подождать. Стеван растекается в кресле, схватив стакан, а я к своему не притрагиваюсь. У меня все еще стоит. Вдруг от ракии станет хуже. Я ерзаю, пытаясь как-то усмирить организм, но окончательно мне это сделать никак не удается. Вода, мне нужна холодная вода. Я снова подзываю слугу, Стеван бросает на меня удивленный взгляд, я его игнорирую. — Проведи меня в уборную, — говорю, и слуга жестом предлагает мне проследовать за ним. Мы идем по хитросплетениям коридоров — особняк у Новака не меньше, чем у отца. И возле одной из приоткрытых дверей я вдруг невольно притормаживаю. Потому что слышу звуки. Стоны. Кому-то там, наверное, плохо, и нужна помощь. Иначе чего так орать? Слуга идет дальше, не замечая, что я отстал, но это нормально, он же стертый, он мало что соображает. Я окликну его, если понадобится подмога. Заглядываю в комнату. И застываю. Это Новак. И я сразу понимаю, почему он не спешит к нам спускаться. Слуга под ним — хрупкий мальчик, ему едва ли есть двадцать. И Новак вбивает в него свой член с такой силой, что слуга едва головой не бьется о борт кровати. И, кажется, плачет. Ему больно. Он стерт, он не осознает, что с ним происходит, он определенно не хочет этого, у него не стоит. Он чувствует боль, потому что этот физический момент мы не можем стереть. Он даже не понимает, почему это происходит с ним. Но он рыдает так, словно это что-то нестерпимое. Я отхожу на шаг назад. Сглатываю и закрываю глаза на долгое мгновение. Картинка все еще отпечатана на сетчатке. Страдание. Боль. Я не могу это остановить. Это его слуга, его вещь, его собственность. Страдание. Боль. Это что-то нехорошее, что-то, чего не должно быть. Зачем он это делает? Боль. Страдание. Я не хочу это видеть. Не хочу об этом думать. Не могу находиться здесь. — Мило! — Стеван вскрикивает, когда я спускаюсь и решительным шагом иду к двери. — Куда ты? — Новак слишком занят, чтобы спуститься к нам. Я не собираюсь вести дела с человеком, который меня не уважает. — Мило?! Ты с ума сошел? Я уже не отвечаю. Холодный воздух обжигает лицо, я сильнее сжимаю челюсти. У меня больше не стоит, теперь меня только тошнит, хоть какая-то польза от этой поездки. Я сажусь за руль, завожу машину и уезжаю, надеясь, что Стевану хватит ума не ехать за мной. Я почти не моргаю. Страдание и боль так и стоят перед глазами. Этот человек стерт. Но он когда-то тоже осознавал все. У него было любимое дело, друзья, желания. Возможно, его тоже продал нам кто-то, кому он поверил. Я останавливаю машину перед домом. Сжимаю руль. Сижу так с минуту. А потом бью по нему кулаком со всей дури. И еще раз. И еще. И снова. — Мило, хочешь покажу, что я сделал? — Ксандр выходит из-за компьютера, когда я вваливаюсь в квартиру. — Я немного поразбирался с вашим языком… Мило? Я прохожу мимо, шагаю в ванную и открываю кран. Сую под холодную воду свою разбитую руку. С нее стекает красное. Машину придется отправить в ремонт, я сломал руль. — Что случилось? — Ксандр подходит ко мне, прикладывает усилие, беря мою руку и рассматривая. — Это нужно обработать. — Нужно. — Чем? — Я не знаю. У меня нет никаких медикаментов, я никогда не болел. — Нужно в аптеку, — он качает головой. — Так будет долго заживать. Ты не сможешь играть. — Под раковиной что-то есть, — вспоминаю, что чем-то я лечил палец, когда обжегся. Хотя оно просроченное наверняка, ну и пусть. Ксандр едва касается пальцем содранной кожи на моей руке, хмурится сосредоточенно. Потом роется в ящике под раковиной, находит салфетки и какой-то препарат, щедро обрабатывает ссадины. Щиплет страшно, но я терплю. Он поднимает глаза на меня. — Что случилось, Мило? — Он ебал его. Новак. Своего слугу. Это было… ужасно. — Ты его… побил? — Ксандр переводит ошарашенный взгляд с моей руки на лицо и обратно. — Нет, — я вздыхаю. — Я ничего не сделал. Я ничего не сделал. Волна тошноты снова подкатывает к горлу. — Завтра все равно нужно в аптеку. За свежим, — повторяет Ксандр, игнорируя мои слова. — Не хочу… — вырывается из меня раньше, чем я успеваю сдержать. Ксандр удивленно вскидывает брови, и я добавляю. — Не хочу никого стирать. — Не стирай. — Не могу. Отец болен. Я должен взять на себя управление фабрикой. Мне придется… Ксандр смотрит на меня. Не как на чудовище, я ничего такого не вижу в его взгляде. Но что-то есть в нем, от чего мне нестерпимо хочется остаться одному, потому что я не могу находиться рядом с ним, когда он знает, что рано или поздно я буду стирать таких, как он. Я не могу. — Мило, нет! — он преграждает мне путь, когда я пытаюсь уйти. Стена, которую так легко оттолкнуть. Стена, которую я и пальцем не коснусь. — Не надо, пожалуйста. — Что “не надо”? — Уходить. Оставаться одному. Я привык. Мне так легче. Мне нормально. Я не хочу. Не хочу оставаться один. Я не хочу. Его руки сворачиваются на моей шее, и он тянет меня к себе. И я просто прижимаюсь к его плечу, а он позволяет мне трястись в беззвучных рыданиях, пока его тепло и запах не заставляют меня успокоиться. Но он и тогда не отпускает, все гладит по спине, а я не спешу отстраняться. Потому что снова чувствую это. Странное шевеление внизу живота. Дискомфорт, от которого мне не плохо. Который я просто не понимаю. Который заставляет Новака делать эти ужасные вещи. Но который заставлял Ксандра вчера так красиво стонать. Не понимаю. Не понимаю. — Я думал, ты не хочешь заниматься бизнесом из-за музыки, — говорит Ксандр, так меня и не отпуская. — Нет. И да, из-за нее тоже. Но нет. Всесильный Бог, почему он так пахнет?.. — Они все ждут от тебя чего-то, и тебя это бесит, — он не спрашивает, он говорит, словно точно знает. И демоны, он точно знает. — Да. И я не хочу стирать людей, — я ловлю себя на мысли, что больше не называю их работниками. — Не делай это сам. Твой отец наверняка не делает это сам. Я отстраняюсь неохотно, вглядываюсь в его лицо. Он спокоен. В его невозможных глазах — ни капли осуждения. — Но… эти люди все равно будут стерты. — Но не тобой. Если это так тяжело, но невозможно не делать — значит, пусть это сделает кто-то другой. Он предлагает мне перековать себя из чудовища, уничтожающего людей своими руками, в чудовище, отдающее нужный приказ. И он говорит это без кромешного ужаса. Без отвращения. Хотя одна такая мысль должна вызывать у него те чувства, которые толкают его вид на войны. — Почему? — спрашиваю тихо. — Почему ты так говоришь? — Потому что не хочу, чтобы тебе было больно. Его слова врезаются в мой разум с силой мчащегося на полной мощи космического корабля. Никому никогда не было дела до того, от чего мне может быть больно. Никому не было дела до меня. По-настоящему. — У меня опять стоит член, — говорю растерянно, потому что не знаю, что ответить на его слова. — И мне кажется, это из-за тебя. Он сглатывает с трудом. Моргает дважды. Молчит. — Так всегда теперь будет? — я вздыхаю. Кошмар ведь, если всегда. — Можно мне?.. — он протягивает ко мне руку, но она останавливается на полпути. Я замираю. Он может что-то сделать с этим. Он знает, что делать с этим, я — нет. Я должен ему позволить. Я хочу ему позволить. — Можно. Но он не трогает член. Он кладет ладонь мне на грудь и мягко выталкивает из ванной, и мы идем, пока я не чувствую ногами кровать и не опускаюсь на нее. Тогда он забирается на меня, нависая сверху, его дыхание обжигает мне лицо. И все еще не трогает член. А тот ноет теперь, и мне так хочется, чтобы он до него дотронулся. Остро. Нестерпимо. И Ксандр ничуть не сбивает этот яростный огонь в моих венах, когда накрывает мои губы своими, проводит языком, толкаясь, и я раскрываю рот, впуская его. Поднимаю руки, зарываюсь пальцами в его мягкие волосы, они такие приятные на ощупь, словно шелк. Чувствую, как его рука проскальзывает под мою футболку, горячая, ощутимая. Он водит ею по моим бокам, перебирается на живот, медленное, жаркое касание. Его язык сплетается с моим, трется о него мягко, и демоны, мне вдруг жизненно необходимо прижаться к нему. Необъяснимое чувство, инстинкт, кричащий мне, что без этого — неправильно, плохо. И я выгибаюсь, осязая теперь каждый выступ, каждую твердую часть его тела. Но и этого недостаточно. Потому что между нами слои одежды, и она — это не мы, не все мы. Я спускаю руки ему на спину, соскальзываю ими вниз и тяну за край футболки. Он отрывается от меня, поднимает руки, позволяя снять ее. Потом тянется к своим брюкам, цепочка громыхает, когда он стягивает их, потом трясет ногами, скидывая их на пол. У него стоит тоже. Опять. — И ты сними, — он говорит тихо, и я с трудом отвожу взгляд от его паха. Киваю. — Да, — я ж именно это и собирался сделать. Снимаю одежду, бросаю на пол, и он возвращается ко мне, снова ложится сверху. И вот теперь правильно. Теперь я его всем телом чувствую, его сердце бьется в моей груди. Тихий гул вырывается из моего горла, когда он меня снова целует. Внизу пульсирует нещадно. Я ощущаю, как член Ксандра влажно трется о кожу моего бедра. Он отстраняется и неожиданно касается губами моей ключицы. Я хочу спросить, что он делает, но у меня получается только тихий вздох. Потому что, чтобы он ни делал, демоны, это приятно. Он спускается по моей груди, не отрывая губ от кожи. Легко дотрагивается языком до соска, проводит по нему жарко и хмыкает, когда он напрягается. Проделывает то же самое со вторым. Я не дышу. Наблюдаю. Запоминаю. Он целует ниже, вминается губами мне в живот, мышцы вздрагивают под его прикосновением. И он не останавливается, сдвигается ниже, и я не понимаю, он что, собирается?.. — Ксандр?! — его имя смешивается с всхлипом, потому что в этот момент он наконец обхватывает мой член ладонью, и его дыхание касается головки так легко, что это почти мучительно. — Что ты?.. — Все нормально, — его голос дрожит, но звучит невероятно искренне. — Я хочу сделать тебе хорошо. — Тебе будет неприятно? — Нет. — Больно? — Нет. Доверься мне. Я постараюсь для тебя, — он тихо усмехается. И не дает мне ответить, что мне и так уже хорошо, оттого, как ощущается его рука, и все другие странные вещи совершать уже не обязательно. Потому что в следующую секунду он делает глубокий вдох, и я чувствую, как его губы смыкаются вокруг головки моего члена. У меня перехватывает дыхание. Обволакивающее тепло взрывается во мне, как сверхновая. — О… звезды… — я невольно подкидываю бедра вверх, вталкиваюсь в его рот глубже, и Ксандр закашливается, отстраняясь. — Прости. Тебе больно? Я не хотел… — Все нормально, — его глаза блестят от выступивших слез, он распластывает свободную ладонь у меня на бедре, прижимая к матрасу. — Просто… не так сильно. — Ладно, — я все еще не могу нормально дышать, я до сих пор пытаюсь что-то контролировать, но разум молит, чтобы он вернулся к тому, что делал. И он возвращается. Его рот скользит влажно, сжимается, словно втягивая меня в свою глубину, и это вырывает из меня звуки, которые я и не подозревал, что умею издавать. Мои бедра дрожат под ладонью Ксандра от немыслимого усилия, которое я прилагаю, чтобы их сдержать. Он двигает губами в неровном ритме, останавливается, чтобы перевести дыхание, убирает руку, чтобы тыльной стороной ладони вытереть слюну с подбородка, и возвращается и… почемуэтотакприятнозвездывсесильныйбоже Мне кажется, я чувствую каждую пульсирующую вену, не только в члене, во всем теле. Тихий гул вырывается из горла Ксандра, рассылая искры по моему позвоночнику. Я вскидываю руки, снова зарываюсь пальцами в его волосы, только бы удержаться, потому что я проваливаюсь, звезды, я проваливаюсь в это… — Так? — Ксандр отстраняется, чтобы спросить, его припухшие губы блестят, и, Всесильный Боже, я не думал, что он может быть еще прекраснее… — Так, — я киваю. Потому что так. Когда он втягивает щеки, всасывая, и я захожусь стоном — так. Когда замедляется и просто водит языком по головке — так. Даже когда неловким движением он задевает чувствительную плоть зубами, и я шумно выдыхаю, а он поднимает влажные глаза, словно извиняясь — это все равно так. Так. ТАК. — Ксандр… — я чувствую, как нарастает напряжение, давление одновременно пугающее и восхитительное. Он не отстраняется, его взгляд устремляется на меня, я читаю в нем яростное намерение. Он сильнее надавливает языком, сжимает губы плотно. И я рассыпаюсь на куски. Незнакомое ощущение захлестывает волнами, которые все накатывают и накатывают, заставляя тело дрожать. Я трясусь, пока не выдыхаюсь, пока не остается только приятная слабость. Только тогда Ксандр отстраняется медленно, слегка покашливая, но улыбаясь. Вытирает рот кулаком и спрашивает осторожно: — Было хорошо? — Было великолепно, — мой голос звучит неожиданно хрипло. Великолепно. Про такое не пишут песни, такое не рисуют на картинах, этим делятся. Это дарят. И я хочу тоже ему это подарить. — Мило, что?.. — он вскрикивает, когда я легко перекидываю его на спину и ложусь сверху, упирается мне в плечи, словно пытаясь затормозить. — Теперь я. — Тебе не обязательно, — он выдыхает тихо. — Я хочу, — говорю, и прежде чем он что-то еще ответит, провожу языком по его губам, вталкиваясь в рот. Там мой вкус, через который пробивается его, и это самое приятное сочетание, какое я когда-либо пробовал. Я посмаковал бы дольше, но я действительно хочу применить на практике то, что успел запомнить, поэтому нехотя отпускаю его губы и спускаюсь вниз. Обвожу языком головку его члена, придерживая его рукой. И Ксандр всхлипывает тут же, сжимает в кулаках простыню. Я просто кружу, я видел, что он так делал, и он дышит часто, его живот подрагивает, я кладу на него ладонь, чтобы чувствовать. И забираю член в рот — знакомый вкус, приятная тяжесть на языке, немыслимая пульсация. Громкий вскрик, я знаю, знаю, что он сейчас испытывает. Я двигаю губами, повторяя его прикосновения, он то и дело зовет своего бога. Я принимаюсь медленно водить губами по стволу, вверх-вниз, то усиливая сжатие, то отпуская. И Ксандр теряется весь, рассыпается на крики и стоны, его голова мечется из стороны в сторону, я понимаю это только по шуршанию подушки, потому что я весь сосредоточен на своем занятии. Я всасываю глубже, он вскидывает руки, упираясь мне в плечи, пытается оттолкнуть, но я удерживаюсь. И горячий поток льется мне в глотку так, что слезы вспыхивают на глазах, а горло саднит тут же, и я закашливаюсь. Он крупно вздрагивает еще несколько раз и отпускает кулак, которым зажимал рот. — Ты в порядке? — спрашивает испуганно. — Да, — я сглатываю, это немного больно, но мне хорошо. Мне хорошо от его вида сейчас. И от того, что он испытал. — Можно тебя обнять? — я спрашиваю, хотя раньше не спрашивал, но тогда он плакал или собирался трогать мой член, а сейчас я не знаю, вдруг ему не хочется. — Да, — он говорит и сам притягивает меня к себе. Я накрываю его руками, прижимаю, слыша, как все еще бешено колотится его сердце. И вырубаюсь под этот ритмичный стук.