Холодный расчёт: Кассиопея

Алессандро направился к кабинету отца, но чем ближе он подходил, тем больше решимость в его шагах таяла, словно воск у открытого одня. Ноги становились тяжелее, а в голове звучал навязчивый, разъедающий вопрос: Что ты делаешь? Зачем он сейчас пойдет туда? Чтобы сорвать сделку, которая была плодом месяцев, если не лет, расчетливой работы? Сделку, которая укрепит их позиции, принесет стабильность и рост. И все ради чего? Ради сиюминутного порыва, вспышки чувств, которые он сам до конца не понимал? Разве это в его стиле? Разве не этому он всегда противился? Он стремился к совершенству, к роли достойного приемника, к холодному расчету, взвешенности, четкой стратегии и пониманию своего места в этой жизни. Любой импульс надлежало обуздать, любую слабость искоренить. Но был ли этот импульс действительно сиюминутным? Кто она для него? Вопросов было больше, чем ответов, и все они клубились в его голове удушающим, плотным туманом. Алессандро свернул в гостиную, минуя кабинет отца. Он налил себе виски и опустился в тяжелое кожаное кресло перед камином. Огонь трещал, пожирая поленья, а он следил за танцем языков пламени, погружаясь в запутанный лабиринт собственных мыслей и чувств. В его сознании неминуемо всплыл образ Кассиопеи Малфой. Эта девчонка. Этот ураган в образе женщины. Он годами наблюдал за ней. Злился на ее безумства, вытаскивал из передряг, отчитывал, убеждал себя, что делает это ради нее, ради их семей, ради долга. И это было правдой. Но лишь отчасти. Долгие годы он не понимал, что делает это и для себя. Ему нравилось быть тем, кто ей нужен. Она была его вечной «проблемой», нерешаемой головоломкой, и это стало частью его собственной идентичности. Он физически не мог оставаться равнодушным, когда дело касалось ее. Никогда не мог. Эта гремучая смесь гнева и раздражения давно переросла во что-то иное, более опасное и всепоглощающее. Его ярость была сублимацией того сексуального напряжения, что копилось годами, вырываясь наружу в резких словах, а теперь ещё и в сокрушительных поцелуях и крышесносном сексе. Но сейчас, глядя в огонь, он видел глубже. Это было не только о желании обладать ее телом. Он думал о ее дерзкой улыбке, способной осветить самую мрачную комнату. О ее смелости, граничащей с безрассудством. О беззаветной доброте по отношению к близким людям. О ее отваге, что заставила ее с голыми руками броситься на вооруженных подонков ради Фифи. Он вспоминал их бесконечные перепалки, ее упрямство, ее своеволие, которое сводило его с ума и… восхищало. Нет. Дело определенно было не в сексуальном напряжении. Он хотел ее не только физически. Он хотел ее как женщину, всю, целиком, с ее невыносимым, огненным характером, который он одновременно не терпел и перед которым преклонялся. Она была сильна, умна и бесстрашна, но выражала это через абсолютную, дикую свободу, а не через выстроенный контроль, как это делал он. Она была его зеркалом, показывая ту самую, страстную, необузданную, живую часть его самого, которую он десятилетиями подавлял, заковывал в броню долга и дисциплины. Он всегда чувствовал себя ее защитником, и это переросло в глубинное чувство того, что она — его. Его ярость, когда она была в опасности или рядом с другими мужчинами, была не просто ревностью. Это было ощущение, что посягают на то, что принадлежит ему по какому-то высшему, неоспоримому праву, высеченному на их судьбах. И он чертовски боялся. Боялся силы этих чувств, потому что они ломали все его тщательно выстроенные планы. Признать их означало потерять контроль над собственной жизнью. Но бежать от них… было бы трусливо и глупо. Это было бы предательством по отношению к самому себе, в первую очередь. Но какое у них может быть будущее? Может ли оно вообще быть? В его голове снова всплыли образы их скандалов, их непримиримых разногласий, буйство ее характера и холодность его. Они могли уничтожить друг друга. Алессандро тяжело вздохнул, сделав очередной глоток из стакана. — Не слишком ли рано для виски, сынок? — раздался спокойный голос рядом. Рядом в кресло опустился Блейз. Алессандро не сразу отреагировал, его взгляд был все также прикован к огню. Он осушил бокал до дна и лишь потом медленно перевел глаза на отца. — Алессандро, ты в порядке? — спросил Блейз с ноткой тревоги в голосе. Он долго молчал, вертя в пальцах пустой стакан. Потом, глядя куда-то сквозь отца, задал тихий встречный вопрос: — Пап… Что делать, если женщина с кучей тараканов в голове сводит тебя с ума? Блейз опешил. Кажется, это был первый раз, когда его всегда собранный, не по годам серьезный сын задавал подобный вопрос. Не о бизнесе, не о планах и стратегиях клана, а о… чувствах. — Это… твоя женщина? — осторожно уточнил Блейз. — Потенциально, — сухо ответил Алессандро. — Ты ее любишь? Алессандро снова погрузился в молчание. Казалось, он ведет внутреннюю битву, и каждое умозаключение дается ему с трудом. Он встал, налил себе еще виски, выпил залпом, снова сел. И только тогда, глядя на полыхающий камин, коротко ответил: — Да. Блейз выдохнул, и на его лице мелькнуло понимание. — Тогда остается только одно, сын. Любить. Ее и всех ее тараканов, до единого. Алессандро на это лишь горько усмехнулся. — На самом деле, — продолжил Блейз, глядя на сына с гордостью, — найти женщину, которая по-настоящему сводит тебя с ума, лишает рассудка… это огромное счастье. Дар, который не каждому дается. Честно говоря, я и не знал, что у вас с Эмили все зашло так далеко. Рад за тебя, сын. — Блейз улыбнулся, вставая с кресла, чтобы тоже налить себе немного виски в честь такого радостного события. — Никогда бы не подумал, что она девушка с тараканами в голове, но… — Это не Эмили, — перебил его Алессандро. Блейз медленно повернул голову к сыну, его глаза округлились. Он замер, изучая профиль Алессандро, все еще устремленный в огонь. Рука Блейза дрогнула, разлив несколько капель дорогого алкоголя на персидский ковер. Воздух в гостиной загустел. — Что? Алессандро четко повторил, наконец оторвав взгляд от огня и посмотрев прямо отцу в глаза: — Это не Эмили. Я едва знаю её, ничего никуда у меня с ней не заходило и не могло. И да, она была достойной партией. У них идеальная семья, и эта сделка… я осознаю степень ответственности и рисков. Я знаю, что, по-хорошему, я должен запихать подальше свои чувства и сделать то, что должно. Но… — Его голос дрогнул перед отцом, впервые за много лет. — Я не представляю, как я могу отказаться от нее. Блейз медленно осел в кресло, будто получил удар под дых. Его лицо выражало полное недоумение и нарастающую тревогу. — Ты хочешь мне сейчас сказать, что планируешь расторгнуть помолвку? Ты представляешь, чем это грозит? Бумаги уже на моем чертовом столе, я выбил идеальные условия. Ты сам пришел ко мне со списком невест и предложил выбрать наиболее выгодную партию. Какого дьявола, Алессандро?! Ты никогда не подводил меня! Алессандро побледнел. Разочаровать отца… Кажется, хуже этого в его жизни не могло быть ничего. Абсолютно ничего. Он никогда не оказывался в подобной ситуации, раздираемым между долгом и тем, что кричало в каждой клетке его тела. — Всю свою жизнь я делал все, чтобы тебе соответствовать, — его голос стал тихим, но твердым. — Чтобы стать достойным преемником. Чтобы клан процветал. Каждое мое решение было взвешено на этих весах, и я… Блейз вскочил с кресла, его терпение лопнуло. — И именно сейчас, в самый решающий момент, определяющий судьбу клана на долгие годы, ты решаешь соскочить из-за того, что у тебя проснулись чувства?! Серьезно, Алессандро? Алессандро плотно зажмурил глаза. — Как я уже сказал, я разберусь с последствиями. Я… Блейз перебил сына, его голос гремел, нарушая тишину гостиной: — Ты осознаешь уровень этих последствий?! Ты понимаешь, кто такие Паркинсоны? Ты понимаешь, какую тень это на нас бросит? Какой удар по репутации? Они сочтут это личным оскорблением! — Отец… — Не хочу ничего слышать! Я знаю, что чувства могут творить с людьми, я знаю. — В его голосе на миг прозвучало что-то личное. — Но иногда это не больше, чем страсть, которая гаснет. Ты готов ради этой… вспышки… похерить будущее клана? Будущее, которое мы строили вместе? Алессандро тоже поднялся, его фигура напряглась. — Не ты ли мне только что говорил о счастье, которое не всем дается? Не ты ли?! О том, что найти женщину, которая сводит с ума, это дар! Видимо, поводом для радости это является только тогда, когда это выгодно тебе. Блейз открыл рот, чтобы парировать, но Алессандро не дал ему шанса. Его слова летели, словно отточенные лезвия, полные глубокой внутренней горечи и боли: — Ты говоришь о том, как гордишься мной, каким идеальным преемником я стал. Но стоило мне сделать один шаг, который не вписался в твои планы, один-единственный поступок, идущий из сердца, а не из расчета, я уже не у дел? Я для тебя разочарование? Просто потрясающе, отец. Потрясающе. С этими словами, не дожидаясь ответа, Алессандро резко развернулся и вышел из гостиной, его шаги громко отдавались по мраморному полу холла. Дверь в прихожей хлопнула с такой силой, что задребезжали хрустальные подвески люстры. Блейз, оставшись один, сжал кулаки, его грудь тяжело вздымалась от гнева и растерянности. Он уже собрался крикнуть что-то вслед, но в этот момент из проема двери, ведущей в зимний сад, донесся тихий, ледяной и невероятно напряженный голос, в котором кипела ярость, заглушающая даже его собственную: — Блейз Джакомо Забини. Ты что, совсем ахуел? На пороге стояла Джинни. На ее лице не было и тени обычной беззаботности. Она смотрела на мужа так, будто он мишень, в которую она собиралась выпустить всю обойму. Много лет он не видел жену столь рассерженной. Но все же его злость не уступала. — Ты не будешь разговаривать так со мной в этом доме, Джиневра. Джинни прошла вглубь комнаты, приближаясь к Блейзу. — О, ещё как буду. Блейз ощетинился. — Как много ты услышала? — Поверь, достаточно, чтобы понять, что ты окончательно выжил из ума! Паркинсоны? Серьезно? Да плевать на них с высокой колокольни, если речь идет о счастье нашего сына! — Каком счастье, Джинн? Ну каком счастье? — его голос сорвался. — Что ты вообще знаешь о его чувствах? О девушке, в которую он якобы влюбился? У него слетела крыша от какой-то девчонки, и ради этого он готов проебать сделку века! Я его совсем не узнаю… — Я всегда говорила тебе, что наш сын слишком старается, чтобы тебе угодить. Он собственноручно превратил себя в робота. В идеальную машину по исполнению твоих поручений. Так ответь мне, тебе нужен сын или долбанный Терминатор, чертов ты старикашка? — Это я старикашка?! Да ты до сих пор из нашей спальни на трясущихся ногах выходишь! Джинни презрительно хмыкнула. — Да, член у тебя работает отменно. Видимо, туда вся кровь и поступает, лишая питания мозг! В этот момент дворецкий, проходивший мимо, замер, побледнел и на цыпочках отступил в темноту коридора. Не замеченный хозяевами, он быстро отдал по наушнику приказ всему персоналу немедленно покинуть первый этаж. Он служил клану Забини достаточно долго, чтобы знать: когда хозяева ссорятся, в зоне поражения лучше не оставаться никому. Тем временем Блейз шагнул к жене. — Да как ты смеешь?! Джинни не отступила ни на миллиметр, ткнув его пальцем в грудь. — А ты? Большой дон мафии Блейз Забини, забыл, как тридцать шесть лет назад поставил под угрозу весь клан из-за меня? — Ее глаза вспыхнули. — Это тоже были просто глупые чувства, которые стоило выкинуть на помойку ради благополучия твоего драгоценного клана? Блейз отступил на шаг, будто от удара. Его гневная уверенность дала трещину. — Джинн… это другое. — Какое другое?! — она почти крикнула. — С чего это вдруг другое? Потому что это были твои чувства, а не его? Поэтому они важнее? Настоящие, а его точно — ненастоящие? Ради чего мы все это делаем, Блейз, скажи мне?! Ради кого? Разве не в этом весь смысл нашей работы, чтобы наши дети были счастливы?! Алессандро сам пашет на тебя с малолетства! Он то уж точно заслужил право выбрать ту, кого действительно любит! Блейз тяжело опустился в кресло и взялся руками за голову. Долгие секунды в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Наконец он выдохнул, не поднимая головы: — Я буду припоминать ему эту сделку ещё как минимум год. Этого ты у меня не отнимешь. Джинни стояла, глядя на ссутулившуюся спину мужа, и усмехнулась. — Какой же ты все еще сам ребенок иногда, — прошептала она. Она подошла к Блейзу и взобралась к нему на колени, обвив руками его шею. — Что нужно сказать, дорогой? Блейз цокнул, его голос был тихим и недовольным. — Ты права. — Что-что? Не расслышала, — Джинни отстранилась, глядя на него с хитрой улыбкой. Он поднял голову и шлепнул Джинни по ягодице, заставив ее вздрогнуть. — Рыжая сучка. Как была, так и осталась. Джинни рассмеялась, запрокинув голову, а затем наклонилась и поцеловала его сначала в висок, потом в скулу, а после провела рукой по его щеке, заставив смотреть на себя. — Мы с тобой порой забываем, что сами когда-то были в их возрасте. И совершали массу ошибок. Давай дадим ему совершить свои. Получится у них или нет… это будет его выбор и его путь. Пусть пройдет его сам. Тем более, ты ведь знаешь Алессандро. Он не успокоится, пока не придумает, как минимизировать ущерб и найти клану иную выгоду. Он не подведет. Блейз тяжело вздохнул, но кивнул, его пальцы впились в ее бедра. — Ладно. С этим разберемся, когда сын вернется домой. А пока что у нас есть другое важное дело. Джинни вопросительно подняла брови. — Моя слишком мудрая жена, — промурчал он ей на ухо, — давно не получала по своей очаровательной заднице за свой длинный язык. С этими словами он поднялся с кресла вместе с ней на руках, и понес смеющуюся Джинни в их спальню. В это время одна-единственная горничная, ослушавшаяся приказа дворецкого, притаилась за массивной колонной, прокручивая в голове разговор хозяев. Барнабас Паркинсон был человеком старой закалки. Он не разделял современных способов ведения дел. Послабления в сторону безмозглых детей, прощение врагов и союзы с недостойными простаками. Даже в его собственной семье начала пробиваться брешь. Его некогда любимая племянница Пэнси вышла замуж за какого-то бизнесмена не из их круга и носит фамилию Поттер. У Барнабаса скривилось лицо. Ещё каких-то лет тридцать назад у дурочки не спрашивали бы мнения. А самого этого выскочку вывезли бы за город, укатали ноги в бетон и бросили на речное дно. Дон Паркинсон был убежден, сейчас доны размякли. Они называют это дипломатией и здравым подходом, но ему претил их подход. И главным змеем, который пустил этот яд в их мир, он считал Драко Малфоя. Когда малец разгромил Совет Старейшин, Барнабас был вне себя от ярости. Разрушение устоявшихся порядков было немыслимой дерзостью и глупостью, но тогда ему пришлось принять правила игры. Слишком многие поддержали чертового Малфоя и Грейнджера. Надо было подыграть, чтобы выжить. Да, тогда Паркинсон стерпел. Но, блять, сейчас, когда долбанных двадцать пять лет спустя эта чертова семейка снова рушит все его планы, его терпение кончилось. Он мысленно похвалил себя за то, что догадался на всякий случай завербовать человека среди персонала Забини, чтобы проконтролировать, чтобы убедиться, что безумно важная для клана сделка не сорвётся. Барнабас любил перестраховываться, хоть и завести крысу было безумно сложно и затратно, но, как оказалось, абсолютно не зря. Когда эта горничная позвонила и доложила о том, что этот малолетний говнюк Алессандро планирует сорвать свадьбу с его дочерью из-за какой-то девицы, и некогда уважаемый дон Забини-старший на это согласился с подачки своей сумасшедшей шлюхи-жены, Барнабас рассвирепел, разбив стеклянную статуэтку со своего стола об стену. Но последняя фраза окончательно сорвала любые тормоза. Барнабас слушал, и его пальцы впивались в ручки кресла так, что дерево противно трещало. «Это Кассиопея Малфой. Я уверена. Я видела, как они скрываются в гостевой комнате, откуда доносились… вполне однозначные звуки. Потом между ними была ссора на улице, было слышно что-то про помолвку, после чего Алессандро и сказал отцу, что хочет расторгнуть предстоящую свадьбу с мисс Паркинсон.» Барнабас вскочил на ноги, его дыхание стало хриплым, в висках стучало. Забини откажутся от свадьбы с Эмили, и это будет больше, чем просто отказ или оскорбление. Они собирались растоптать честь его дочери, его семьи, заключенные договоренности, и все ради отродья его злейших врагов. Ради этой взбалмошной, испорченной девчонки Малфоев. Он стоял посреди кабинета, его грудь тяжело вздымалась, но ярость уже начала кристаллизоваться во что-то холодное и смертоносное. Барнабас тяжело выдохнул, переводя дух. Сейчас бешенство было роскошью, которую он не мог себе позволить. Нужен был план. Уголок его рта дернулся в подобие улыбки. — Кассиопея Малфой, — прошипел он в тишину кабинета, будто пробуя это имя на вкус, как яд. — Ну что ж, маленькая стерва… Идея начала обретать форму. Грязная, жестокая, безупречная в своей подлости. Она била сразу по всем целям. Он покажет им, какая может быть цена у таких ошибок. Он вернет в их игру старые правила. Самые простые и безжалостные. Но несомненно действенные.