На моей стороне (On My Side)

Ночь в бункере была глухой, вязкой. Все спали — кто вполглаза, как Капри, кто вымотанный до потери сознания, как Фестер. Тайлер дежурил у двери, держа винтовку на коленях. Память снова тянула в прошлое. Она всегда приходила ночью. Вороний бал. Радостные голоса, сияние огней в темноте зала, музыка… и она — Уэнсдей, вращающаяся среди толпы, будто центр гравитации. Он помнил, как внутри всё переворачивалось, когда она смотрела на него, танцуя свой непохожий ни на что танец. И помнил то, что было потом. После того, как он расправился со свидетелем. После того, как Гейтс уничтожила пещеру. Лорел пришла к нему домой глубокой ночью. Отец разбирался с происшествием, и он был один. Он услышал, как кто-то вошёл в дом, и спустился вниз проверить. Тень в тёмном пальто отделилась от стены и шагнула к нему. — Ну как, хорошо провёл время? — спросила она вкрадчиво. — Часть с поддельной кровью была самой интересной, — ответил он, стараясь звучать непринуждённо. — Не увиливай. Ты аж весь светился рядом с ней, — сказала Лорел, будто это было оскорблением. Тайлер напрягся. Она так легко читала его. — Нет, — соврал он. — Не смей мне врать. Ты всё время улыбался. — Лорел подошла ближе. Слишком близко. — Неужели ты и правда влюбился в эту маленькую Аддамс? Он отвёл взгляд. Ошибка. Её пальцы сомкнулись у него на подбородке, заставляя смотреть ей в глаза. — Запомни, — прошипела она. — Она инструмент. Средство. Последняя фигура на доске. Ты принадлежишь мне. В этом не было страсти. Это была ревность. Низкая, едкая, уродливая. Входная дверь хлопнула — отец вернулся. Лорел отпрянула. Её лицо исказилось, но лишь на секунду. Затем — ледяная маска. — Мы не закончили, — бросила она и растворилась в темноте, уходя через задний двор, как вор. Тайлер посмотрел на Уэнсдей. Она лежала рядом с кроватью, где свернулась калачиком невидимка. Он знал: после всего, что сделал — ей, её семье, — рассчитывать на взаимность было бы самодовольной глупостью. Ему действительно нравилась Уэнсдей. В этом и заключалась ирония. Его настоящие чувства оказались самым удобным инструментом в плане Лорел: они позволили сыграть роль до конца, войти в доверие, довести её до нужной точки. Он не изображал привязанность. Он просто позволил ей быть — и именно это стало предательством. Ему было омерзительно осознавать, что он предал единственного человека, который, возможно, смог бы принять его таким, какой он есть. Не исправить. Не контролировать. Принять. Он не хотел, чтобы ей было больно. Он хотел, чтобы она его ненавидела. Это казалось честнее. Он сделал всё правильно: невинность, признание, удар — точно туда, где больнее всего. Он видел, как она закрылась. Добился нужной реакции. Она не заметила еле сдерживаемых слёз — или не захотела заметить. Её эмоциональная слепота оказалась удобной. Почти спасительной. Он сделал то, что должен был. Но всё равно внутри что-то не отпускало — сжималось глухо, без слов. Не раскаяние. Не сожаление. Просто знание, что другого исхода у этой истории уже не будет. Уйдя в воспоминания, он пропустил момент, когда она проснулась и оказалась совсем рядом — настолько близко, что он дёрнулся. — Твою ж мать… — прошипел Галпин, резко выпрямляясь. — Не зевай, — сухо произнесла Уэнсдей, разглядывая его так пристально, будто под микроскопом. Он кивнул, судорожно сглотнув. Её взгляд скользнул к дёрнувшемуся кадыку, выше — к губам, затем снова к глазам. Она медленно приблизилась, и он застыл, даже перестал дышать. Её губы коснулись его — нерешительно, почти проверяя. Тайлер ответил так же осторожно, боясь спугнуть. Он позволил себе движение: поднял руку медленно, словно давая ей время отстраниться, и коснулся её щеки — осторожно, почти невесомо. Холод её кожи отозвался мгновенно. Он задержал ладонь, проверяя, не оттолкнёт ли она его. Уэнсдей не отстранилась. Поцелуй стал глубже — не резче, а увереннее. Не требовательным, а осознанным. Он наклонился, позволяя себе больше, чем секунду назад, и всё ещё прислушивался к ней — к каждому микродвижению, к каждому вдоху. Мгновение тянулось — хрупкое, напряжённое, как шаг по тонкому льду. А затем он ощутил толчок. Тайлер открыл глаза и увидел перед собой круглое лицо Фестера, растянутое в его фирменной безумной улыбке. Он инстинктивно отпрянул, но отступать было некуда — за спиной холодной преградой стояла стальная дверь. — Давай-ка я сменю тебя, приятель, — бодро произнёс мужчина. — А то ты уснул. Тайлер бросил взгляд мимо него. Уэнсдей была на месте — лежала на полу лицом к нему, обнимая оружие. Естественно, это был сон. Наивный идиот. — Спасибо, — тихо ответил Тайлер Фестеру, поднимаясь. Он улёгся, стараясь не шуметь. Уэнсдей открыла глаза и посмотрела на него. Слишком долго для простого наблюдения. Затем снова закрыла.