Теория о параллелях

Утром Нил лжёт Кевину. Это на самом деле даже не совсем его вина — ложь рождается автоматически, как инстинктивное поджимание крыльев перед ударом, выскальзывает сама, будто мелкая, нагретая от тела монета из кармана с незаметной прорехой. Ложь уже очень давно не была для Нила трудной — она имеет вес и форму, укладывающуюся в привычные контуры мира, тогда как правда, конкретно сейчас, слишком громоздка, нелепа и, что самое неприятное, недоказуема. Ее нельзя вручить, как ключи, нельзя положить на стол перед скептически приподнятой бровью Кевина. Она существует только здесь, в этой кафельной коробке, в пространстве между его грудной клеткой и холодной поверхностью стекла. И правда эта заключается в том, что Эндрю никуда не исчез. Нил находит его — обнаруживает, как геолог открывает аномальный пласт в привычной породе — немногим позже рассвета, когда ночь окончательно отступает, оставляя после себя мир, залитый мутным, водянистым сиянием. Он делает все привычные утренние движения на автомате — скрип крана, ледяная вода, бьющая в ладони, резкие всплески влаги в лицо, чтобы смыть липкие, потные следы тревожного, прерывистого сна, в котором зеркало то отражало его, то становилось черным провалом. Только после, вытершись полотенцем до красноты на скулах, Нил решается снять плед. Он делает это резко, одним четким рывком, как срывают пластырь с раны — чтобы было больно, но быстро. Желтая, грубая ткань соскальзывает, цепляясь за неровности старой рамы, и падает на кафель у его ног с глухим, шелестящим шорохом. И вот, он там. Эндрю сидит на полу своей ванной, в позе, почти зеркальной той, что была у Нила прошлой ночью, когда мир перевернулся. Его фигура подсвечена тем же самым мутным, водянистым рассветом, который пробивается сквозь окно в его мире — окно, которое он, в отличие от Нила, не удосужился отмыть, из-за чего засохшие разводы от дождя и городская пыль превращают свет в размытое, грязное пятно. Лучи словно проходят сразу сквозь два стекла — оконное, очевидно, но и через зеркало, через эту зыбкую, двойную границу, которой не должно быть, — и вливаются в пространство Нила, окрашивая края кафеля в те же бледные, печальные тона прямо под зеркалом и в более ясные, голубые и желтые по остальной комнате. Эндрю сидит, поджав ноги, спиной и затылком прислонившись к двери, и Нил бы поверил, что сошел с ума, если бы не остальные отличия, помимо света. Например, когда Нил рискует осмотреть пространство в стекле, он замечает остатки вчерашнего апокалипсиса: на полу возле унитаза, свернувшись в жалкую золотистую змейку, валяется смятый серпантин, а на краю раковины, прямо у смесителя, лежит засохший апельсиновый ломтик, края которого свернулись и пожелтели как пергамент. Сам Эндрю тоже выглядит иначе — не так, как Нил мог бы его представить. Это не тот острый человек, который излучал опасность, и не тот разгоряченный силуэт, слившийся с другим телом в полутьме прошлой ночи. Сейчас он кажется Нилу меньше. Приглушеннее. Нил разглядывает его тщательнее в поисках отличий, вглядываясь в каждую деталь, как археолог вчитывается в трещину на древнем артефакте, пытаясь понять его происхождение, потому что это уже не просто любопытство — это потребность в доказательствах, в точках опоры. Волосы, которые вчера вечером казались намеренно растрепанными, сейчас просто спутанные и мятые, как после долгой дороги или сна. В утреннем свете они отливают не пеплом, а скорее тусклым, выцветшим льном, более теплые, чем Нил помнил с их реальной встречи. Простая серая футболка с неразборчивой надписью висит на Эндрю мешком, широкий вырез сполз с одного плеча, обнажая не только ключицу, но и начало татуировки — той самой, что Нил видел лишь фрагментарно. Сейчас он видит больше: сложный, агрессивно-красивый черный узор, похожий на сплетение колючей проволоки, ядовитых корней и острых, геометрических шипов. Он начинается где-то за ухом, спускается по шее, огибает ключицу и теряется под тканью, обещая продолжиться на груди и плече. Нил никогда не был фанатом татуировок, но эта кажется ему интересной, графичной и словно выжженной от того, как контрастно она смотрится на бледной коже. Джинсы, те же самые, насколько Нил может судить, все еще обвешаны цепями — несколько тонких, тускло поблескивающих звеньев, небрежно пристегнутых к поясным петлям, — позвякивают при малейшем его движении, тихим, металлическим перезвоном, который Нил, конечно, не слышит, но может себе представить. Края джинс закатаны до щиколоток, открывая голые, бледные лодыжки и потертые кроссовки без шнурков, с заломленной пяткой, будто тапочки. Ремень с тяжелой пряжкой, который был вчера, теперь снят и валяется рядом на полу, свернутый в кольцо. Но главное, конечно, это не детали одежды. Главное — это вся его поза, вся энергия, излучаемая им через стекло, которая сегодня кажется Нилу истощенной, почти мирной. Эндрю не выглядит так, будто спал этой ночью, будто он вообще не выходил из ванной, в отличие от Нила, которому все-таки удалось, под монотонный гул телевизора и саркастические комментарии Кевина по поводу старых матчей, провалиться в тяжелое, практически безсновидное, словно обморок, забытье. Нил вглядывается в его лицо, хотя расстояние не дает увидеть достаточно, Нил все равно пытается поймать взгляд Эндрю, уловить эмоцию, но подмечает лишь то, что глаза, которые Нил помнил темными, почти черными, и насмешливо-острыми, сейчас в этом рассеянном свете кажутся светлее — золотистые, обрамленные тяжелыми, синевато-лиловыми тенями, говорящими не об одной трудной ночи без сна, а о нескольких таких ночах подряд. Эндрю всё это время, пока Нил его разглядывает, не глядя на него в ответ, занят своим делом. Его пальцы, короткие и цепкие, с тупыми, аккуратно подпиленными ногтями, медленно, почти медитативно крутят в руках нож. Лезвие, отполированное до блеска, ловит редкие, косые лучи утреннего света, пробивающиеся сквозь окно, и отбрасывает на потолок его ванной дрожащие, трепещущие зайчики. Они пляшут в такт почти незаметному вращению рукояти в ладони, рисуя на шершавой побелке призрачные круги и дуги. Нил пялится на него достаточно долго, поглощенный этим гипнотическим, угрожающим в своей обыденности ритуалом, изучая каждый поворот запястья, каждое мелькание света на стали, и не сразу замечает, что движение замирает — не обрывается резко, а замедляется, как маятник, теряющий энергию, и наконец останавливается. Эндрю не вздрагивает, не поворачивает голову, не подает никаких признаков того, что ощутил на себе пристальное внимание Нила, но он застывает, превращаясь в еще одну статичную деталь пейзажа за стеклом, а затем, очень медленно, будто каждое сухожилие в его шее оказывает сопротивление, он поднимает голову, взгляд скользит по полу, по стене, и наконец, тяжело, неотвратимо, сцепляется со взглядом Нила, пробиваясь сквозь стеклянную преграду. Они смотрят друг на друга — секунду, две, три — и в ванной стоит тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом водопровода, где-то в толстых, старых стенах их домов, в обеих реальностях сразу — низкий, вибрирующий — звук становится саундтреком к этому немому столкновению. Два человека, разделенные не расстоянием, но самой тканью мира, видят друг друга, но уже нет ни вызова, ни страха, которые были вчера, только усталое, взаимное признание факта существования. К большому, блять, сожалению Нила. Может, стоит просто разбить это зеркало? Отвлекая Нила от его разрушительных мыслей, Эндрю бросает нож на пол с громким звоном, и встает, поднимаясь плавно, с почти кошачьей, обманчивой легкостью, несмотря на его компактность и, как теперь с абсолютной ясностью видит Нил, действительно невысокий рост. Без агрессивных, массивных ботинок он кажется еще меньше — приземистым, плотно сбитым, и каждый мускул в его теле работает четко, экономно, без лишних усилий. Ну, ясно, почему он предпочитает обувь с платформой. Эндрю делает два шага к зеркалу и останавливается вплотную. Теперь между его лицом и стеклом не больше десяти сантиметров, его взгляд неотрывен, когда рука начинает подниматься медленно, почти нерешительно, и Нил не сразу понимает, чего Эндрю хочет, пока он не прикладывает ладонь всей плоскостью к холодной поверхности стекла. Нил уже видел руки Эндрю, еще вчера, пока они перебирали бумаги и телефоны, но сейчас он видит не тыльную сторону, а внутреннюю — ладонь. Он видит каждую линию, каждый отпечаток кожи, каждый миллиметр, прижатый к стеклу с той стороны. Инстинктивно, почти не думая, подчиняясь какому-то рефлексу, Нил повторяет жест — поднимает свою руку и прикладывает ладонь к своему зеркалу, ровно напротив ладони Эндрю, осторожно и мягко, как будто боится разбить хрупкую иллюзию. Расстояние между ними — всего лишь толщина зеркала. Каких-то два-три сантиметра стекла, посеребрения, старой древесины рамы. Но это не нулевое расстояние — оно ощутимо, оно материально. И пока это единственное доказательство того, что Эндрю — не отражение и не проекция. Потому что, ну, Нил все еще не уверен, как это работает, но он знает, что простое отражение его ладони слилось бы с отражением в одной плоскости, но это выглядит как стекло, как окно, а не как зеркало. Нил ждет. Он вжимает ладонь в стекло, концентрируется на кончиках пальцев, пытаясь уловить малейшую вибрацию, намек на тепло, хоть что-то, что подтвердит физический контакт, но он быстро понимает, что не чувствует ничего. И это — чертовски жуткий парадокс. Нил видит этого «кого-то» своими глазами. Видит каждую пору на его коже, тень ресниц на скуле, мельчайшую царапину на костяшке указательного пальца. Его мозг кричит о присутствии другого человека, но его тело, его тактильные рецепторы, базовый инстинкт осязания, которым Нил очень даже доверяет, — отрицают это, и, Нил уверен, что если сейчас в ванную войдет Кевин, то увидит в зеркале всего лишь отражение. Отражение Нила, стоящего с прижатой к стеклу ладонью, себя и, вероятно, комнату вокруг, но точно не Эндрю, потому что Эндрю кажется его личным, сокровенным проклятием. Наказанием, адресованным именно ему, Нилу Джостену, и никому другому. За какой грех? Это потому что он так и не получил право на ношение оружия? Ему следовало послушать Браунинга. Нил открывает рот, чтобы спросить — спросить что, он еще сам не решил, — и именно в этот момент раздается шум позади. Внезапный, бытовой, оглушительно обыденный, он как топором разрубает хрупкий, только что возникший мост немого контакта. Шорох носков по паркету, тяжелые, сонные шаги, широкий, сочный зевок, и легкий толчок в дверь ванной, которую Нил так и не запер. Нил резко отдергивает ладонь, как от раскаленной поверхности, и оборачивается как раз тогда, когда Кевин, одетый в темную футболку и боксеры, заходит внутрь. Его взгляд, несмотря на явную, налипшую на ресницы сонливость, сразу же, с привычной подозрительностью, скользит сначала по лицу Нила, задерживается на его позе, потом перескакивает на открытое зеркало и, наконец, на скомканный плед у его ног. — Ну та-ак... — тянет Кевин, и его голос хрипловат, склеен утренней сухостью, и он прищуривается, кивая подбородком в сторону отражения, — ...парень ночевал в зеркале? Вот, именно тут Нил и лжёт. Легко, почти на автомате, без единой задержки. — Нет, — бормочет он, отворачиваясь к раковине и делая вид, что тщательно поправляет свисающий с ее края угол мокрого полотенца, смотря в отражение маленького зеркала над раковиной, чтобы поймать в нем отражение большого, в котором Эндрю стоит, скрестив руки на груди и приподняв бровь. — Конечно, ничего, никого, там нет. Нил жмет одним плечом — короткий, отмахивающийся жест, который должен означать «забей», и, не глядя на Кевина, снова поворачивается, наклоняется, хватая желтую ткань, сминает ее в бесформенный, неуклюжий ком и выходит из ванной, лишь на секунду мелькнув взглядом на Эндрю. Он проходит мимо Кевина так близко, что тот инстинктивно отступает на шаг, уступая дорогу. Нил позволяет Кевину поверить, что там, в зеркале, он ничего не увидел и не увидит. Что все в порядке, что границы мира восстановлены, что ночной кошмар, как и положено кошмарам, рассеялся с первыми, беспощадно яркими лучами солнца, оставив лишь смущение тем фактом, что Нил испугался вчера. После этого утро проходит в обычном для Кевина — и, по инерции, для Нила — режиме. Это ритуал, якорь нормальности, давно выработанный и привычный для них обоих и, хотя Нил и вписался в него несколько позже, весь процесс своей предсказуемостью умудряется заглушить странный, вибрирующий фон в голове. Они готовят завтрак из того, что есть в скудном, еще не обжитом холодильнике Нила. В воздухе кухни, пахнущем свежим воздухом и картоном с новых коробок, раздается глухой хруст яиц о металлический край сковороды, потом — мягкое шипение масла. Нил быстро режет два помидора неровными, сочными ломтями, пока Кевин с нескрываемым отвращением взбивает вилкой в миске жидкий белок — у Нила нет венчика. Единственные звуки — это кухонная возня и редкие, сонные реплики, но когда всё почти готово Кевину приходится сбегать к соседям за солью, наспех надевая штаны, потому что в запасах Нила нет ни одной специи. Нил бы съел и так, но Кевин — неженка — морщится при одной мысли о пресном омлете. Раз Кевину так надо, то его симпатичная, медийно-очаровательная улыбка должна приносить пользу кому-то, кроме его чертовой команды, в конце концов, решает Нил, отправляя его к соседям. После завтрака, когда тарелки с остатками яичной скорлупы и помидорными семечками стоят в раковине, а воздух еще пахнет подгоревшим маслом и кофе — который в запасах Нила, в отличие от соли, был, — они вполголоса обсуждают расписание Кевина на день, а после решают не идти на утреннюю пробежку. Причин несколько, и они висят в воздухе, неозвученные, но понятные обоим: отчасти потому, что Кевин не в той одежде; отчасти потому, что между ними, поверх запаха еды, всё ещё висит плотное, невысказанное напряжение — эхо ночного происшествия. А отчасти — и это главное, то, что заставляет сердце Нила биться чуть чаще, — потому что Нилу невыносимо, до физического зуда под кожей, интересен разговор с его глюком из ванной. Время быстро проходит и вот, дверь за Кевином закрывается наконец, и Нил слышит, как за дверью стихают шаги по бетонным ступеням, потом — отдаленный хлопок входной двери в подъезде, и наконец — приглушенный рев мотора под окном, который медленно удаляется, растворяясь в городском утреннем гуле. Тишина, которая обрушивается на квартиру после этого, кажется особенно гулкой, насыщенной, словно давит на уши, и Нил первым делом идет к входной двери. Он защелкивает замок — поворачивает ключ дважды, до упора, чувствуя, как тяжелые ригели с глухим, основательным стуком уходят в стену, почти не задумываясь, накидывает и цепочку — тонкий, но прочный стальной язычок входит в паз с высоким, звонким щелчком. Его взгляд, скользя по прихожей, цепляется за связку ключей, висящих на крючке у двери. Ключи, которые принес ему Эндрю, которые он забыл отдать Кевину, но и не передал обратно в агентство. И что ему с ними делать? Наконец Нил идет прямо в ванную, к точке притяжения, к эпицентру аномалии, либо, что всё еще вероятно, к его диагнозу. Эндрю до сих пор там. Он не исчез, не растворился в воздухе, когда Нил отвернулся и вышел из ванной, он словно застыл, как постоянная величина в этом новом, искаженном уравнении реальности. Не совсем застыл, на самом деле, — прямо сейчас он сидит на корточках, полубоком к зеркалу, спина образует напряженную дугу, а голова склонена так, что взгляд направлен вниз, на кафель у его ног. Он делает вид — или действительно занят — уборкой, кто бы мог подумать. Сам процесс выглядит сюрреалистично на фоне происходящего, потому что Эндрю неторопливо собирает с пола рассыпанные конфетти — яркие, кричащие, ядовито-розовые и кислотно-синие бумажные кружочки, которые прилипли к кафелю от влаги или просто раздавились под чьими-то каблуками. Они отрываются с тихим, сухим, шелестящим звуком, похожим на шорох крыльев моли, но Эндрю берет их по одному, почти с педантичной точностью, зажимая между большим и указательным пальцами, и затем, не глядя, бросает в небольшой черный мусорный пакет, который стоит у его согнутых ног. Его движения медленные, монотонные, лишенные всякой внутренней энергии или цели. В них нет спешки, нет раздражения, нет даже скуки, поэтому, что кажется Нилу наиболее правдоподобным, — это просто способ убить время, пока по ту сторону зеркала мир не придет в движение. В глубине желудка Нила, под слоем утреннего кофе и яичницы, начинает медленно, но верно подниматься знакомое, острое раздражение — оно горячее и кислотное, рождается из беспомощности, из невозможности игнорировать происходящее, из усталости от этой абсурдной неопределенности, особенно, когда Эндрю не обращает никакого внимания, хотя Нил наблюдает за ним уже несколько долгих мгновений, остановившись в сантиметрах от стекла. Не сдерживаясь больше, не давая себе ни секунды на сомнения или разумные доводы, с резким, коротким замахом Нил хлопает ладонью по поверхности зеркала. Он бьет не со всей силы, но достаточно громко, чтобы звук удара разорвал тишину его собственной ванной и дальше, сквозь пространство, раздался и в чужих кафельных стенах коротким, высоким эхом, которое тут же гаснет, поглощенное материалом. Эндрю не вздрагивает по-настоящему — его тело не дергается, не отпрыгивает, но легкое, почти незаметное движение плеч, небольшое напряжение в мышцах спины под тканью футболки — крошечный физический отклик выдает его с головой. Эндрю выпрямляется — не встает во весь рост сразу, а сначала поднимается с корточек, перенося вес на ступни, и затем уже распрямляет спину, и разворачивается к зеркалу всем телом. Каждое его движение продумано, лишено суеты, словно ничего не происходит, словно он чертова ленивая кошка под утренним солнцем — воплощение контролируемой медлительности. Нилу хочется нагрубить или вскрикнуть, чтобы Эндрю перестал быть придурком и помог Нилу понять, что происходит, но когда Эндрю смотрит на него — глаза, темные и уставшие, сначала смотрят на собственные кроссовки, потом скользят по линии плинтуса, по стене, мимо зеркала, и наконец, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, поднимаются и встречаются со взглядом Нила через стеклянную преграду. Его лицо остается абсолютно непроницаемым, на нем нет ни тени удивления от внезапного, громкого вторжения в его уединение, нет и раздражения, в отличие от Нила. Нил заставляет себя глубоко вдохнуть и выдохнуть через нос — у него пока нет причин для агрессии, в конце-то концов. Когда Эндрю делает шаг ближе — Нил в ответ склоняет голову набок и прищуривается, сужая глаза, посылая Эндрю взгляд, в котором смешались нетерпение, закипающее от долгого ожидания, твердое требование перестать игнорировать очевидное, и накипевшая за бесконечную ночь и это тягучее утро, решимость. Потому что, если честно — им, блять, давно пора прекратить эту пантомиму. Эндрю вздыхает — Нил видит, как поднимается и опускается его грудная клетка под футболкой — и снова скрещивает руки на широкой груди, обводя всего Нила взглядом, на что сам Нил старательно не реагирует. На футболке Эндрю полустертая немецкая надпись — Glanz! — с блестяще-синими переливами, которую Нил не смог прочитать сразу. Очаровательно. Футболка все так же безвольно свисает с него, скрывая его контуры, делая его меньше, моложе. – Ну, – начинает Нил, когда молчание затягивается, превращаясь в плотную, тягучую субстанцию, сквозь которую даже взгляд двигается с усилием. – Может, поговорим об этом? – Он указывает пальцем в пространство между ними; не в зеркало, а именно в эту невидимую линию разлома, что разделяет их реальности. Его палец дрожит, едва заметно, но он тут же прячет руку в карман штанов, сжимая кулак, чтобы скрыть этот предательский тремор. Эндрю не выглядит впечатленным. Он сохраняет лицо абсолютно плоским, словно вырезанным из дерева – нет ни тени иронии, ни намека на ту злую насмешку, что была в его глазах прошлой ночью, только усталое, почти клиническое безразличие. Он смотрит на Нила — и это странное ощущение, потому что Нил почти на полголовы выше, но взгляд Эндрю, темный и тяжелый, заставляет его чувствовать себя рассматриваемым сверху вниз, будто через микроскоп. – Я думаю, – говорит Эндрю вкрадчиво, его голос звучит приглушенно, как будто доносится не через сантиметры стекла, а через толстую стену, – что мой мозг решил меня окончательно добить. – Он произносит это без эмоций, как констатацию погоды, безнадежный, как диагноз. Нил цокает языком. – Конечно, – говорит Нил едко, как он надеется. – Мы оба так думаем. Отличная мысль. – Вероятно, – отвечает Эндрю, не отводя взгляда. Он смотрит исподлобья, и в этом ракурсе его ресницы, светлые, почти белесые, отбрасывают короткие тени на скулы, создавая странный контраст. – Вероятно, – передразнивает его Нил, и его собственный голос звучит неестественно высоко, почти по-детски. В конце концов, им приходится поговорить. По-настоящему. Тишина и взаимные уколы ведут в никуда, а игнорировать трехмерного человека, живущего в твоем зеркале, невозможно — его присутствие все сильнее начинает зудеть под кожей Нила, как забытая заноза, поэтому Нил, к своему внутреннему стыду, идет на уступки первым. У Нила за спиной достаточно переговоров, проведенных в гораздо более жестких условиях, да и, если честно, ему не очень-то важно, кто из них начнет этот абсурдный диалог. Итак, Нил начинает. Он пересказывает события утра двадцать второго октября — первый раз, когда он вообще видел Эндрю — выстраивает их в жесткую хронологию, как следователь, раскладывающий на столе улики. Каждый факт — это пазл, и Нил подает их сухо, без эмоций, акцентируя детали, которые точно произошли, намеренно подчеркивая, что главным действующим лицом в этой хронологии, по сути, был сам Эндрю. Нил говорит об утре, в которое уже успел переступить порог этой квартиры и начал раскладывать в ней свое скудное имущество. Он говорит о том моменте, когда его уединение было нарушено — когда Эндрю пришел следом — стараясь восстановить ход событий, не упуская ни одного слова из того короткого, натянутого диалога, что состоялся между ними. Он говорит о вещах, осязаемых доказательствах того дня — о потертой сумке-почтальонке черного цвета, которая висела на плече Эндрю, о плотной пачке документов внутри нее, и о логотипе черного ворона, отпечатанного на фоне ржаво-коричневого щита. Пока он говорит, он пристально наблюдает за лицом Эндрю по ту сторону стекла: тот слушает, не двигаясь, в основном, но Нил замечает микроскопические изменения, которые говорят больше слов. Выражение в целом остается плоским, маской отстраненности, но челюсть Эндрю периодически напрягается, жвалки вырисовываются под кожей, а его пальцы, сцепленные на груди, мелко подрагивают — нервное, сдерживаемое раздражение, непроизвольный отклик мышц на озвученное воспоминание, которое, должно являться и его воспоминанием тоже. Когда Нил заканчивает, в ванной повисает пауза — густая, тягучая субстанция, которая, кажется, вбирает в себя весь свет и звук. Ее нарушает лишь вечное, низкочастотное гудение водопровода в толще стен — будто дом дышит тяжело и с хрипом — и далекий, смазанный гул просыпающегося города за окном, напоминающий о существовании внешнего мира, который сейчас кажется абстракцией. Воздух в маленькой комнате Нила ощущается спертым, тяжелым для вдыхания, хотя его собственное окно приоткрыто. Потом, через это многослойное, насыщенное молчание, начинает свой рассказ Эндрю. Зеркальную — ха! — историю. Его голос доносится сквозь стекло тише, приглушеннее, обрамленный утренней, невыспавшейся хрипотцой, когда он рассказывает о ночном рейсе, о решении сбежать от надвигающегося ливня, крадя у времени несколько часов ценой бессонницы. Он описывает позднее прибытие, темные, мокрые улицы, ключ, заранее оставленный в почтовом ящике и затхлый воздух квартиры, в который он ввалился, скинув куртку на пол и рухнув на голый матрас, не в силах бороться с потребностью во сне. Эндрю говорит и о воришке, который вломился к нему утром, об отражении — силуэте невысокого парня в огромной толстовке, замершего в нерешительности с сумкой в руке. Дальше — та же схватка, но в обратной перспективе: Эндрю, прижимающий Нила к стене, звонок агенту, сладкоголосые оправдания в трубке, Эндрю, остающийся в квартире. Нил слушает, не двигаясь, впитывая каждое слово, каждое совпадение, пока его собственное тело, вопреки воле, откликается на этот рассказ мелкими, предательскими сигналами: легким холодком под лопатками в том самом месте, куда, по словам Эндрю, упирался его локоть; едва заметным напряжением в мышцах предплечья. Важны детали, которые совпадают с пугающей точностью, но с разницей в один шаг, в один выбор. Их истории не противоречат друг другу — они рифмуются, как две строчки одного стихотворения, расходясь в оттенках, но сходясь в ключевой, неизменной сути: была точка встречи, в которой их миры, их реальности разошлись, подписанные короткой росписью «Джулиана Д.». – Я не думаю, – говорит Нил, выслушав Эндрю до конца и переварив каждое слово, каждое совпадение, как кусок горького лекарства, – что я мог бы это придумать. – Обнадеживающе, – комментирует Эндрю, и в его плоском тоне на секунду проскальзывает знакомая, ядовитая нотка. Но Нил легко игнорирует его, утыкаясь лбом в холодное стекло. Точка физического контакта кажется единственным якорем в этом качающемся мире, по крайней мере сейчас. Ему нужно действие, проверка, факт — что угодно, доказывающее, что Эндрю реален не только в его зеркале, не через рассказ, который способно выдумать его сознание. Ему необходимо что-то осязаемое, что сцепит две разъезжающиеся реальности в одну неопровержимую истину. Как он должен убедить сам себя, что это не безумие и не тихий, изощренный раскол его психики? — Как я могу... — озвучивает мысль Нил немного неуверенно, отлипая от стекла, чтобы посмотреть прямо в выжидающие глаза Эндрю. — Как я могу убедиться, что ты не галлюцинация? — У меня тот же вопрос, — ворчливо бормочет Эндрю, но Нил не дает ему перебить себя, отсекая возможность отступления. — Может, нам стоит попытаться увидеться на самом деле? — Предлагает Нил, — Выяснить адрес твоей новой квартиры будет трудно, но, может, я могу прийти туда, где ты работаешь? Он почти не надеется на ответ — ожидает сарказма, отказа, новой непробиваемой стены. — Ники, — вдруг говорит Эндрю. — Что? — уточняет Нил, морщась. — Ники. Мой кузен. Ты видел его вчера, — Эндрю делает короткое движение подбородком, как бы указывая в пространство рядом. — Высокий, шумный, — уточняет Эндрю, — он снимает безумное количество историй для своего инстаграмма, так что вечеринка по новоселью... — Он неуверенно, почти неохотно пожимает одним плечом и замолкает, его взгляд скользит куда-то в сторону, будто он уже пожалел о сказанном. Какого черта Эндрю говорил так мало, если мог быть полезным всё это время? Нил хватает свой телефон — движение резкое, немного неловкое, но он щелкает по иконке, открывает инстаграм, и под монотонную диктовку Эндрю вводит в поиск @nickhay08, находя того самого Ники — ага. — Кузен? — уточняет Нил, и в его голосе прорывается тонкая, почти непроизвольная ниточка насмешки. — Ты уверен, что вы родственники? — Я приемный, — отвечает Эндрю с полным безразличием, — Заткнись и смотри, сошел ли ты с ума. Нил делает мысленную заметку на будущий вопрос и проваливается в ленту. Ники и правда записал сотню историй. Яркая полоска вверху профиля превратилась в дробленый, пестрый пунктир из миниатюр — Нил даже не знал, что так можно. Большая часть ленты историй — бесполезна, это какой-то навязчивый, гиперактивный поток сознания: экстремально близкие кадры собственного лица, селфи с ракурсов, от которых слезятся глаза, фото незнакомых людей с сомнительными в приличии подписями, еда, размытые огни, чьи-то руки, хотя, насколько Нил видит — это явно другая квартира: более светлая и, кажется, более просторная, но он может разглядеть те же книжные полки на фоне, которые есть и за спиной Эндрю, заставленные колонками и закусками. Но затем — вот оно. Фото вклинивается в этот хаос с неопровержимой четкостью, как только Нил его фиксирует: он видит Ники в том же наряде, что и вчера, и наконец Нил находит фото близнецов. Они запечатлены на экране в неуклюжей, вынужденной близости — стоят так, будто не очень хотят находиться рядом, но при этом на лице Эндрю красуются нелепые, огромные розовые очки в форме фламинго — явно принадлежащие Аарону, а сам Аарон на первом кадре получается смазанным — он как раз моргает, и его черты расплываются в движении, а на следующем фото он уже полуразвернут, уходит из кадра, оставляя Эндрю одного в центре композиции с этим дурацким аксессуаром на носу. Это не тот Эндрю, что стоит сейчас за стеклом — уставший, в простой футболке, с тенью щетины на челюсти, но это точно его отражение из прошлой ночи — более расслабленное лицо, более острый в каждой линии тела, в рваной майке и с татуировками напоказ. Нил опускает телефон, экран гаснет, отражая его собственное лицо, но он не задерживает на нем взгляда — поднимает голову и встречается глазами с Эндрю, который, кажется, тоже только что убедился в реальности происходящего через истории своего кузена — одни в его реальности и другие в реальности Нила. – Я думаю, – говорит Нил, и его голос звучит приглушенно, но уже без дрожи, с новой, только что обретенной твердостью, — что это параллели. Он щелкает пальцами — сухой, короткий звук в тишине, пытаясь проиллюстрировать идею, которая наконец-то обрела форму, выкристаллизовалась из ночного хаоса и утреннего страха. — Есть теория, знаешь? О том, что вселенная бесконечна, что есть не одна реальность, а куча копий нашей планеты, но у нас здесь, — Он указывает пальцем не на зеркало, а в пространство между ними, на эту незримую трещину. — Случилось преломление, отличие, которое разделило нашу вселенную на два разных варианта. — Нил обводит рукой зеркало, его квартиру, себя, — Параллели не пересекаются, в этом и идея, но наши как бы... пересеклись. Понимаешь? Эндрю приподнимает брови и молча кивает; его лицо все еще не выражает ничего, но в уголке рта появляется едва заметная напряженная складка. – Мы с тобой не должны были пересекаться в одной реальности, – продолжает Нил, жестикулируя. – Но что-то.. что-то соединило эти две конкретные точки, заставляя нас столкнуться. – Нил поджимает губы, чувствуя, как теория разваливается на глазах, не находя твердой опоры. Он встряхивает головой, убирая непослушные пряди темно-рыжих волос со лба. – Я не уверен, почему вообще так. – Он произносит последнее слово немного тише, почти шепотом, как будто оно само по себе обладает какой-то силой. Воздух в его ванной кажется густым, неподвижным, пахнет сыростью, старым кафелем и слабым, химозным ароматом его дешевого геля для душа. Тишина — не полная, а наполненная микроскопическими звуками: тиканьем счетчика на стене, бульканьем воды в трубах, собственным дыханием Нила, которое теперь кажется ему слишком громким. Его взгляд задерживается на пакете, на кусочках цветной бумаги под ногами Эндрю — яркие розовые и синие кружочки, прилипшие к кафелю в том мире, следы чужого, несостоявшегося веселья. Эндрю слегка кашляет — сухой, короткий звук, который возвращает Нила в реальность диалога. – Может, – хрипло говорит Эндрю, – ты мое наказание? – Он смотрит на Нила, и его тон настолько мертвенно-серьезен, что Нил не сразу понимает, что это шутка, – Я много грешил, – поясняет Эндрю. – Не я устраиваю вечеринки посреди ночи, – беспечно парирует Нил, и на его губах против воли появляется что-то вроде напряженной, кривой, но улыбки. – Не было и полуночи, – отвечает Эндрю, легко закатывая глаза, и в его глазах мелькает слабый, усталый огонек. Почти что азарт. – Ладно, – кивает Нил в итоге несколько раз, чувствуя, как груз недоумения чуть-чуть сдвигается, уступая место хоть какому-то, пусть и шаткому, пониманию. – Предлагаю просто быть.. э-э... соседями? Я не могу уехать сейчас, да и это довольно интересно, – говорит Нил, делая обобщающий жест ладонью, не уточняя, что конкретно Эндрю интересен. – Конечно, – говорит Эндрю, и его губы растягиваются в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. – Я все равно оплатил сразу два месяца. Нил снова кивает, внезапно ощущая неловкость от того, что не уверен, как закончить этот разговор. Как вообще попрощаться с человеком в зеркале? Ну, Нил решает не прощаться вовсе – он моргает, словно стирая картинку, и, не сказав больше ни слова, разворачивается и выходит из ванной, оставляя дверь приоткрытой, не решаясь закрыть ее наглухо. Соседи, значит. В течение оставшегося дня они существуют в параллельных, но рассинхронизированных ритмах, как два метронома, установленных в соседних комнатах — их тиканье почти совпадает, но мелкий, неуловимый сдвиг создает перманентное эхо, чувство неустойчивости. Кевин еще раз заезжает к Нилу, уже после своих занятий, и отдает ему несколько коробок, распаковкой которых Нил и занимается — внутри пара подержанных, но чистых учебников для вводных курсов в университете, которые Нил просматривает без особого энтузиазма, а также нехитрый набор личных вещей. Это вещи, которые он оставил в доме отца Кевина несколько месяцев назад, во время своего последнего, поспешного отъезда, и так и не удосужился забрать — несколько футболок, свитер, зарядные устройства, скрученные в тугой, неопрятный узел. Кевин, с практичностью, граничащей с навязчивой опекой, добавил в коробку и базовый набор посуды — как любезно — две тарелки, две кружки, кастрюльку и сковороду с уже слегка потертым антипригарным покрытием, все это аккуратно переложенное газетами. Нил расставляет их по шкафчикам на кухне, и звук керамики, стучащей о дерево полок, кажется ему невероятно громким в пустой — по большей части — квартире. Звуки из-за зеркала доносятся приглушенные, словно пропущенные сквозь толстый слой ваты или, что точнее, сквозь две закрытые двери, но они различимы, прерывистые, выстраивающиеся в примитивную логическую цепочку. Сначала — скрип паркета под неторопливыми, тяжелыми шагами, потом — отдаленный голос Эндрю, который Нил не может разобрать на слова, но интонация в нем кажется раздраженной. Затем — короткий, сухой стук молотка, один, второй, третий, с паузами между ударами, и Нил готов поставить на то, что это Эндрю пересобирает покосившуюся книжную полку, что чуть не рухнула под весом колонок накануне вечером. Позже кто-то приходит и уходит, и практически сразу раздается нарастающий, монотонный гул пылесоса, шорох пакетов и повторяющийся скрип. Они не взаимодействуют напрямую, не обмениваются словами или даже взглядами, но само присутствие друг друга висит в воздухе обеих квартир плотным, незримым фоном — осознанное, вынужденно принятое, но еще не обжитое, не ставшее привычным. Это как тень на периферии зрения, которую ты знаешь, но к которой еще не научился не поворачиваться. Нил несколько раз ловит себя на том, что его взгляд самопроизвольно тянется к затемненному стеклу, выхватывая мельком отраженное движение — темную, размытую тень, прошедшую по ванной, четкий силуэт, замерший у окна в том мире. Каждый раз он морщится, чувствуя странный, щемящий стыд, будто он вуайерист, подсматривающий за чужой частной жизнью. В следующий раз, когда его разум снова затягивает немое любопытство к обратной стороне стекла, он, не раздумывая, движимый этим дискомфортом, резко натягивает на зеркало ту самую желтую ткань, которая, как и вчера, скрывает окно в другой мир, превращая его обратно в простой, безмолвный предмет мебели на стене. Тишина, которая воцаряется в ванной после этого, становится иной — глухой, завершенной, звенящей от этой внезапной изоляции. Позже, ближе к вечеру, Нил выходит из дома — во благо своего шаткого психического здоровья. Он идет в ближайший супермаркет за базовыми продуктами — йогуртами без вкуса, ржаным хлебом в бумажном пакете, упаковкой куриного филе, а заодно хватает все доступные фрукты. Нил идет обратно не спеша, несмотря на пакеты, оттягивающие его пальцы, он изучает фасады старых, обшарпанных домов и новых, стеклянных бизнес-центров, запоминая повороты, расположение аптеки, круглосуточного магазина, забегаловки с фастфудом. Завтра можно будет исследовать парк у реки, что виден из его окна — широкую полосу зелени и воды. Вечер после проходит размеренно, почти беспечно — по крайней мере, на поверхности. Ритм забот, привычных и новых, создает иллюзию нормальности, так что Нил моет посуду, протирает пыль с подоконников, листает учебники, и в эти моменты ему почти удается забыть о странной аномалии, настигшей его, пока он не добирается до душа. И дело не столько в тлеющем воспоминании или желтом пледе, сколько в звуке — снова — который на этот раз является всего-то шумом воды. Они с Эндрю решили принять душ одновременно, как мило. Хорошо, что ему не приходится делить свою ванну с реальным соседом, особенно учитывая его опыт с Кевином. Тело Нила автоматически, помимо его воли, напрягается — каждый мускул сжимается в ответ на этот звук, потому что шум не кажется ему далеким или отделенным. Из-за самой природы источника — из-за того, что он доносится из зазеркалья, — создается необъяснимое, почти физическое ощущение непосредственной, интимной близости, а Нил — при всем своем опыте — не так уж готов к тому, что кто-то сможет быть у него настолько под боком. Ему приходится сделать глубокий, сознательный вдох, наполняя легкие до предела влажным воздухом ванной, и медленно выдохнуть — не один раз, а несколько, пока его сердце, отбивавшее тревожную дробь, не начинает замедляться, пока спазм в мышцах плеч и спины не ослабевает. Он стоит так, под остывающими струями, пока вода над ним не начинает терять последние остатки тепла, превращаясь в холодные иглы, и только это физическое напоминание заставляет его поспешить. Он выключает душ резким движением, и ручка крана со скрипом поворачивается до упора. Мгновение спустя, будто в ответ, звук за зеркалом тоже стихает, но его быстро заменяют другие — влажные, четкие шлепки босых ног по кафелю, мягкий шорох полотенца о кожу, тихий скрип — возможно, дверцы шкафчика. И затем — тишина, хотя Нил так и не слышит четкого, окончательного щелчка закрывающейся двери ванной Эндрю. Все это — этот набор приглушенных, бытовых звуков из параллельного мира — заставляет Нила двигаться на автопилоте. Нил быстро, почти грубо вытирается жестким полотенцем, растирая кожу до красноты, натягивает чистую футболку и старые шорты на влажную, липкую кожу, путаясь в штанине, когда нога на секунду застревает в мокрой от недосушенного тела ткани, и он чуть не теряет равновесие, хватаясь за край ванной. Когда он снова проходит мимо зеркала, все еще завешенного желтым квадратом пледа, его взгляд на мгновение — на мимолетный, глупый импульс — задерживается на нем. Ему хочется приподнять ткань, заглянуть туда, пожелать хорошего вечера, но Нил решает не быть жутким, не потворствовать этому странному желанию, и проигнорировать надуманную вежливость. Так что Нил ничего не делает — просто отворачивается, проходит мимо, выключает свет в ванной и выходит в коридор, официально завершая день. Он тихо, почти крадучись, хотя в квартире кроме него никого нет, уходит в спальню, чтобы попытаться заснуть, оставляя за собой в темноте это запечатанное окно в другую жизнь. Уже утром Нил чувствует себя лучше — значительно, почти до головокружения лучше. Это улучшение начинается не с кофе, а с движения, с долгожданной пробежки, которую он был вынужден отложить слишком надолго. Нил выходит на улицу, когда город еще только протирает глаза — фасады домов окрашены в сизые, предрассветные тона, редкие фонари горят тускло и бесполезно в набирающем силу сером свете; его кроссовки отбивают четкий, быстрый ритм по влажному асфальту спящих улиц, и с каждым вдохом, резким и холодным, он чувствует, как его разум прочищается, как будто кто-то вымыл его изнутри ледяной водой. Мысли, вчера еще липкие и спутанные, теперь, наконец-то, выстраиваются в ясные, острые линии. Он заворачивает в парк уже на обратном пути, деревья стоят, одетые в рыже-красные, багряные, пожухло-желтые осенние цвета. Воздух здесь другой — густой, влажный, насыщенный запахом мокрой, преющей листвы, сырой земли и холодной воды где-то за деревьями. Все вокруг хранит сырость ночного дождя и пронизывающую свежесть раннего осеннего утра и Нил бежит по тропинкам, впитывая это пространство, эту тишину, нарушаемую лишь щебетом птиц и шорохом его собственных шагов, находя в этом зацепку за реальность достаточную, чтобы вернуться с подобием плана на день. Он добегает домой разгоряченный, с лицом, раскрасневшимся от ветра и напряжения, с футболкой, прилипшей к мокрой от пота спине, с соленой пленкой на губах. Его ключи звенят в тишине подъезда, пока он забирается по лестнице, перепрыгивая через одну ступеньку. После душа — короткого, освежающего, чтобы смыть соль и уличную пыль, — он натягивает на себя чужую, но удобную одежду: майку Кевина — слишком большую, свободную, из мягкого, поношенного хлопка, которая пахнет стиральным порошком Эбби с оттенком чего-то древесного; старые тренировочные шорты, сидящие на бедрах чуть свободнее, чем нужно, но легко затягиваемые шнурком. Он перекидывает слегка влажное полотенце через плечо, собираясь пройти на кухню за завтраком, но в этот момент из-за зеркала доносится звук. Сначала — сдавленное, неразборчивое ворчание, низкий голосовой поток, в котором невозможно вычленить слова, только интонацию недовольства или помехи. Потом медленное, ленивое шарканье по полу, будто кое-кто ленится достаточно высоко поднять свои ноги. Нил замирает на месте, решая, что ему стоит делать; он смотрит на плед, закрывающий зеркало, и его руки сами собой слегка сжимаются, когда он все же делает шаг к зеркалу, цепляясь кончиками пальцев за грубый край ткани. Он думает просто сорвать ее резким движением, всё равно зная, кого и что увидит по ту сторону, но вместо этого поднимает руку и легонько стучит костяшками пальцев по стеклу — намеренно, четко, чтобы Эндрю услышал этот звук, не желая влезать в смешанное пространство. Когда из-за стекла, через секунду-другую, доносится ответный стук — такой же размеренный и намеренный, — он медленно, уже без внутренней борьбы, снимает ткань. Эндрю стоит в своей ванной, прислонившись плечом к краю зеркала. Он выглядит помятым после сна — светлые волосы встали дыбом с одной стороны и снова примяты с другой, одна прядь беспомощно торчит надо лбом. Его глаза полуприкрыты, прищурены против и без того неяркого, рассеянного утреннего света, льющегося из окна в его ванной. На лице нет той тяжелой, синеватой усталости, той тени бессонных ночей, которую Нил запомнил со вчера, нет и какой-либо маски, кроме простого безразличия. Он просто... сонный. — Ты все еще здесь, — произносит Эндрю, голос хриплый, лишенный интонаций. — Я думал, хороший сон избавит меня от тебя. — К сожалению, — отвечает Нил, и в его собственном голосе звучит нечаянная легкость. — Боюсь, мы оба застряли. Эндрю бросает на него тяжелый, оценивающий взгляд — тот самый, что сверлит насквозь, будто пытаясь прочесть не только выражение лица, но и структуру костей черепа под кожей. Он что-то бормочет себе под нос — короткую, обрывистую фразу на немецком, если Нил правильно понял, звучащую скорее как ругательство, чем осмысленное предложение, — и тянется к крану, чтобы умыться, отвернувшись, демонстративно заканчивая этот диалог. Нил, в свою очередь, не опускает плед обратно на зеркало, оставляя его висеть на одном углу, скомканный и бесполезный, словно признавая тщетность попыток скрыть то, что теперь стало частью его повседневности. Позже, когда день переходит в свой зенит, рассыпая за окном косые, золотистые отблески солнца — они проникают сквозь щели в жалюзи Нила, ложатся на бледные обои длинными, горящими полосами, дробятся на паркете в рассыпанные монеты света, делая все теплым и сверкающим, а из-под неплотно закрытой двери ванной Эндрю пробивается лишь тонкая, упрямая полоска света — учитывая, что в его ванной темнее из-за все еще грязного окна, — Нил невольно вспоминает об аномалии, о том, что их миры синхронны, но не идентичны. Именно в этот момент, под аккомпанемент тикающих где-то батарей и отдаленного гула лифта в шахте, Нил наконец решает заняться зеркалом по-настоящему. Отложить теорию, отбросить пассивное наблюдение и перейти к действию — исследовать сам объект, артефакт, вмонтированный в стену его квартиры. Он приседает на корточки прямо перед ним, и жесткий холод кафеля мгновенно просачивается сквозь кожу, заставляет мурашки пробежать от ног и вверх, по позвоночнику, но он игнорирует дискомфорт, фокусируя все внимание на прямоугольнике стекла и дерева. Он подносит лицо почти вплотную, так что его дыхание запотевает на холодной поверхности, оставляя мокрый, быстро исчезающий ореол. Нил начинает с рамы. Кончиками пальцев — сначала осторожно, потом с нарастающим давлением — он водит по холодной, шершавой поверхности потемневшего дерева. Оно старое, это чувствуется в каждой неровности, в каждом сколотом участке лака, обнажившем более светлую, рыхлую древесину под ним. Нил ищет щели — не просто стыки, а неестественные зазоры, люфты, которые могли бы указывать на скрытый механизм, на двойное дно. Он прощупывает каждый сантиметр, выискивая едва заметные следы недавнего вмешательства: микроскопические царапины от лезвия или отвертки по краям, свежие сколы, пятна клея, которые могли бы свидетельствовать о том, что зеркало снимали и устанавливали заново. Его пальцы становятся датчиками, считывающими историю предмета, но эта история оказывается скучной и прямой — просто старость, просто износ. Затем он переходит к стеклу: прикладывает к нему всю ладонь — сначала плоскую, потом ребром, потом снова плоскую, но с усилием, — в разных местах: в самом центре, где посеребрение должно быть наиболее четким, по углам, где пыль скапливается в густом слое, у самого края рамы, где стекло встречается с деревом. Он нажимает, пытаясь ощутить хоть малейшую податливость, гибкость — любой признак того, что это не просто стекло, что за ним есть пустота, что материал отличается. Он ищет аномальное тепло — может, оно излучает что-то, — или, наоборот, леденящий холод, выходящий за рамки обычной температуры, но его ладони не встречают ничего необычного. По итогу это просто тяжелый, толстый лист стекла, намертво привинченный к стене толстыми, заржавевшими до цвета темного кирпича шурупами с крупными, четырехгранными шляпками. Эти шурупы кажутся вросшими в стену, сроднившимися с бетоном и штукатуркой за долгие десятилетия — попытка провернуть хотя бы один из них голыми руками кажется Нилу столь же бессмысленной, как попытка сдвинуть с места саму стену. Он откидывается назад, теперь на корточках, и его взгляд, уже не аналитический, а почти отчаянный, скользит по этой безупречной, немой поверхности. Ну ладно. Он выходит в комнату и возвращается в ванную еще раз, уже с ноутбуком. Садится прямо на холодный кафель, прислонившись спиной к шершавой боковине раковины, и запускает поиск. «Зеркала-порталы», «аномалии пространства», «фантомные отражения», «теория параллельных миров» — первые страницы выдачи скатываются в бездну лженауки и откровенного шарлатанства — сайты, пестрящие рекламой амулетов и сеансов экзорцизма. Дальше — форумы параноиков и уфологов, где подобные случаи тонут в потоке бреда о чипировании и похищениях инопланетянами. Еще дальше — сухие, скучные физические статьи о коэффициенте отражения, свойствах алюминиевого покрытия и оптических иллюзиях, которые не имеют никакого отношения к трехмерному человеку, сидящему сейчас, вероятно, в пяти метрах от него, только по другую сторону реальности. — Мама не учила тебя, что ты застудишь почки, если будешь сидеть на холодном? — раздается прямо над ним насмешливый, знакомый голос, прорезая тишину и гул процессора ноутбука. Нил вздрагивает — не от испуга, а от неожиданности, от того, что звук появился так близко и внезапно. Он цокает языком, пытаясь казаться раздраженным. — Отвали, — бормочет он, даже не поднимая головы, уставившись в строку поиска, где мигает курсор. — Я пытаюсь понять, что это, — он делает резкий, размашистый жест рукой, указывая сначала на зеркало, потом на Эндрю и на ванную за ним, — такое. Только тогда, подчиняясь какому-то необоснованному магнетизму, он поднимает глаза и встречается взглядом с Эндрю, который материализовался в очерченной раме зеркала, будто его вызвал сам факт пристального изучения. Эндрю выглядит чертовски собранным — гораздо лучше, чем утром, когда напоминал скорее ворчливое подобие человека, размазанное по кафелю ванной. Теперь в его позе, в напряжении широких плеч под курткой, в четком контуре челюсти читается готовность начать свой день — в 14:24 на часах. На нем кожаная куртка — не та, что была при их первой встрече, а другая, черная, потертая на сгибах локтей и по бокам, явно не новая и едва ли достаточно теплая для промозглого, сырого конца октября в Пальметто, когда ветер с реки пробирается до костей. Из-под укороченных рукавов куртки видны закрытые повязками запястья, и на джинсах снова висит целый набор цепочек, которые мерцают тусклым, стальным блеском в рассеянном, приятном свете, который льется откуда-то за его спиной, из глубины его комнаты. Этот свет мягкий, желтоватый, будто окна завешаны полупрозрачными шторами, и он создает вокруг Эндрю теплое, приятное сияние, резко контрастирующее с резкостью дневного света в ванной Нила. Нил не уверен, куда Эндрю собрался, но он не спрашивает, сжимая в себе этот мимолетный интерес. А Эндрю, в свою очередь, не собирается делиться своими планами просто так, очевидно, так что он лишь бросает на Нила последний нечитаемый взгляд и разворачивается на каблуках — движение резкое и отточенное, от чего все эти цепочки на его джинсах издают сухой, металлический перезвон, — и выходит в свой коридор, оставляя ванну открытой, а оттуда за пределы квартиры, бросив Нила изучать теории в одиночестве. Эндрю возвращается позже, когда послеполуденное солнце уже начало клониться к закату, разливаясь по комнатам жидким, медовым, почти осязаемым светом. Он входит в кадр комнаты, держа в каждой руке по тяжелому, набитому до предела бумажному пакету, из которых, как Нил подмечает, непринужденно торчат длинные, румяные багеты и темные стеклянные горлышки бутылок. Он не бросает даже мимолетного взгляда в зеркало, полностью поглощенный своей ношей, и проходит мимо, направляясь на кухню, которая лишь частично видна из положения Нила. Вскоре начинают доноситься звуки — тихие, приятные, бытовые мелодии другого мира: шелест разворачивающихся бумажных пакетов, глухой стук бутылок о столешницу, отрывистые, ритмичные удары ножа о разделочную доску, а потом — долгожданное, уютное шипение чего-то, брошенного на раскаленное масло в сковороде. Эндрю не стал закрывать дверь, и Нил, отвлекаясь от своего ноутбука, не в силах оторваться от этого окна в чужой быт, который он видит мельком, обрывками: силуэт, склонившийся над плитой, резкий, уверенный взмах руки, подбрасывающий что-то на сковороде, чтобы оно перевернулось, облако пара, которое поднимается и озаряется снизу теплым, желтым светом встроенной вытяжки. Эти фрагменты складываются в картину такой нормальности, такой укорененности в простых вещах, что Нил на мгновение забывает о зеркале, о портале, о двух вселенных. Должно быть вкусно. Живот Нила предательски, оглушительно урчит — длинный, низкий звук, который кажется невероятно громким в тишине ванной комнаты и заставляет его вздрогнуть, словно его подловили на чем-то постыдном. Вместе с этим физическим напоминанием о пустоте внутри невольно, как щелчок переключателя, в сознании всплывает воспоминание — теплое, почти болезненно яркое — о том, как прошло это лето, первое, что он провел не в бесконечном движении, не в оглядке, с Кевином, с Ваймаком и Эбби. Нил вспоминает и о том, как хорошо было просыпаться и знать, что день не принесет срочного отъезда, что еда в холодильнике — его, что диван, на котором он засыпает перед телевизором, — его временное, но надежное пристанище. Как он на самом деле не слишком-то хотел уезжать, когда подошло время, учитывая, что его даже никто не прогонял, не намекал, что он засиделся. Но Нил, конечно, и сам знал, что когда Кевин уедет в свое университетское общежитие — следующий, неизбежный этап должен заключаться в отъезде Нила, даже если никто ничего не сказал ему прямо. Нил и без того задержался почти на месяц, пока собирал все документы для позднего поступления, так что... Нил все еще никогда в своей жизни не жил один. Голод быстро сменяется привычным ощущением тошноты и Нил тычет пальцем в несколько наугад выбранных ссылок, переходит на стриминговый сервис и включает первое, что кажется подходящим для фона — длинный документальный фильм о теории струн. Голос диктора, бархатный, глубокий и безмятежно уверенный, немедленно заполняет пространство, затевая речь о бранах, мультивселенных и компактифицированных измерениях. Картинки плавают на экране — абстрактные симуляции столкновения мембран, вспышки сингулярностей, графики, уходящие в бесконечность, портреты ученых с горящими фанатичным огнем глазами, так что Нил съезжает по холодной стене ниже, подтягивает колени к груди, упирая ноутбук на согнутые ноги. Он быстро теряет нить сложных объяснений, не пытаясь даже искать в них ответы на свой конкретный случай, и просто тонет в этом потоке гипотез, позволяя волнам наукообразных слов и красивых визуализаций омывать его сознание волнами, заполняя пустоту. Когда фильм заканчивается, переходя к титрам под спокойную инструментальную музыку, Нил легонько шевелится, отлепляя спину от плитки. Он машинально прислушивается к шуму, но из-за зеркала не доносится ни музыки, ни громких шагов. Свет в квартире Эндрю приглушен — мягкое, рассеянное сияние, вероятно, от настольной лампы или телевизора в гостиной. Нил не думает, что Эндрю уже спит и, кажется, он даже слышит какое-то легкое, продолжительное шипение — может, что-то еще томится на плите. Как только Нил представляет себе еду — конкретную, горячую, пахнущую специями, — его живот издает новый, уже отчаянный и пронзительный вой, от которого Нил морщится. Ему приходится наконец сосредоточиться на решении этой примитивной задачи, вспоминая, что осталось после завтрака с Кевином — крошки, полупустая упаковка от масла, яичная скорлупа в мусорном ведре. Учитывая, что Кевин ест яйца с таким рвением, будто это его последняя еда, — у Нила не так уж много вариантов. Холодильник почти пуст, а мысль о том, чтобы сейчас что-то резать, жарить, мыть посуду, вызывает у него почти физическое отвращение. Без долгих раздумий, он заказывает себе доставку, тыкая в знакомые позиции в приложении — тофу в остром соусе, жареный рис и курицу. Оплачивает, ленясь даже вставать и искать кошелек, используя привязанную карту, ставит телефон на зарядку, отползает от розетки, и возвращается к своему ноутбуку, всё ещё на полу в ванной. Нил не выключил автовоспроизведение, так что после титров серия автоматически перелистнулась на следующую, и теперь на экране плавают красочные модели теории всего. И именно в этот момент, подняв взгляд от графиков, он видит, что Эндрю, с кружкой чего-то явно горячего в руке, стоит прямо у зеркала. Он стоит непринужденно, привычно полуоперевшись плечом о деревянную раму, чешет одной босой ногой о другую и пристально, с легкой складкой между бровями, смотрит в экран ноутбука Нила — что, учитывая ракурс и расстояние, должно быть чертовски неудобно. — Изучаешь? — спрашивает Нил, и в его голосе прорывается легкая насмешка. Эндрю в ответ просто отпивает из своей кружки — оттуда поднимается густой пар, и Нил улавливает приятный тёплый цвет напитка, который он смутно идентифицирует как горячий шоколад, возможно, даже с зефиром, если он не ошибается. Эндрю пьет громко, с долгим, выразительным сюрпом, которое кажется намеренно преувеличенным. — Конечно, — наконец говорит Эндрю, опуская кружку. Его голос звучит плоским, лишенным иронии тоном. — Кто-то же должен. Нил хмыкает — короткий, скептический звук — и щелкает пробел на ноутбуке, чтобы резко оборвать бархатный голос диктора, вещающий о космосе. Затем он выпрямляется, разминая затекшую шею, и его взгляд скользит немного вверх — не в само зеркало, а куда-то за плечо Эндрю, в темноту его коридора. — Так ты... — осторожно, почти пробуя слова на вкус, тянет Нил, медленно переводя взгляд прямо на Эндрю, — ...будешь ужинать? Эндрю приподнимает одну бровь — движение минимальное, но выразительное, будто Нил задал не просто очевидный, а откровенно глупый вопрос. Но Нил знает, что вопрос не так уж и глуп — потому что Эндрю мог уже поужинать, а мог готовить что-то на завтра, а мог готовить для каких-то гостей. Поэтому Нил не дает никаких пояснений, не оправдывает свое любопытство, продолжая смотреть в ответ. Как часто они будут вот так пялиться друг на друга? — Мх-м, — говорит Эндрю резко, нарушая тягучую тишину, которая снова начала сгущаться. — Но угостить, увы, не смогу, — произносит он, и в его плоском тоне слышится отзвук усмешки. Нил цокает языком. — У меня будет доставка через... э-э... — Нил оглядывается на экран ноутбука, прищуриваясь, чтобы разглядеть мелкие цифры в углу, — через пятнадцать минут. И, ну, — он неловко, почти виновато кивает в сторону своего компьютера, — мы могли бы посмотреть что-то полезное? Вместе? — он бросает эту фразу полупредложением, полувопросом, тут же отводя взгляд в сторону, как будто изучая узор на кафеле. Эндрю молча отходит от зеркала на шаг, оставляя ладонь на боку, и странно изгибается всем корпусом, чтобы одним движением, не совершая лишних шагов, заглянуть в свою кухню, видимую из ванной. — Ага, — наконец кивает он, возвращаясь в прежнюю позу и снова встречаясь взглядом с Нилом. — Мы можем. Итак, спустя пятнадцать минут — десять из которых Нил молча наблюдал за ужасающе нелепыми попытками Эндрю втащить массивное фиолетовое кресло-осьминога в тесную ванную комнату, а еще пять потратил сам, скидывая все найденные в квартире подушки и старый плед на пол, сооружая нечто вроде гнезда, — Нил встречает доставку, оставляет чаевые, и они оказываются тут, каждый в своем мире, но вместе. Нил сидит почти полностью спиной к зеркалу, удобно устроившись в своей груде подушек, которые уже успели частично расползтись по кафелю. Контейнеры с едой лежат у него на коленях, распространяя пряный, сладковато-кислый запах тофу и мяса; салфетки раскиданы вокруг, а ноутбук стоит на стуле перед ним. Эндрю фактически сидит позади, в осьминоге, с тарелкой на коленях, на которой дымится что-то, от чего у Нила невольно текут слюни — что-то явно вкуснее доставки. Но, да — увы и ах, — зеркало все еще здесь. Они ни черта не выясняют за этот вечер и, откровенно говоря, не очень-то стараются. Потому что когда Нил впервые фыркает на особенно нелепое псевдонаучное «доказательство» в фильме — Эндрю тут же подхватывает, вставляя сухой, убийственно точный комментарий по-немецки, а потом тут же переводя его на английский, не зная, что Нил его понял. И вот — все, что они делают следующие полтора часа, это вместе, синхронно, критикуют этот полунаучный продукт через стекло. Нил даже не знает, каким еще образом его жизнь могла прийти к чему-то подобному. Солнце за окном начинает клониться к закату, и Нил замечает разницу, которая становится все очевиднее: если в его мире лучи пробиваются сквозь чистое стекло, они длинные, золотые, почти апокалиптически красивые, разрезая парящую в воздухе пыль, то в мире Эндрю они те же, но преломленные — размытые, грязновато-розовые, смягченные толстым слоем пыли на сером окне. — Тебе бы окна помыть, — бормочет Нил, указывая подбородком в сторону окна Эндрю, даже не глядя прямо на него. Эндрю оглядывается через плечо, и в этот момент один из розовых, мутных лучей падает прямо на его лицо, высвечивая розовые, теплые пряди в его волосах, придавая им новый оттенок. Он смотрит на свое окно, пока Нил смотрит на него, потом оборачивается, и просто пожимает одним плечом в ответ — легкое, небрежное движение, будто Нил сказал что-то совершенно неважное, лежащее вне сферы его интересов. Когда второй фильм наконец заканчивается, переходя к длинным титрам под умиротворяющую музыку, темнота уже полностью накрывает оба мира, сливая их в единый сине-черный фон за стеклом. Нил приподнимается на локте — он съехал вниз в своей подушенной крепости в процессе просмотра, — и оборачивается, чтобы посмотреть на Эндрю. Но тот уже смотрит на него — темные глаза в полумраке кажутся совсем черными, неотрывными. Нил неловко ерзает в своем расползшемся по всему полу гнезде, чувствуя внезапную скованность. — Ну.. — бормочет он, уставившись фактически в ноги Эндрю, а потом выпрямляясь, чтобы все-таки встретиться с его глазами. — Спокойной ночи, — говорит он, начиная вставать и собирать разбросанные контейнеры и салфетки. Эндрю фыркает — звук короткий, но не насмешливый, скорее усталый. Он вытягивается в своем кресле-монстре, и в тишине слышится легкий хруст — то ли локтей, то ли позвонков. — Спокойной ночи, Нил, — говорит Эндрю, его голос звучит приглушенно, но четко. И, не добавляя больше ничего, он встает, сдвигая осьминога от двери, собирает посуду и выходит из ванной, растворяясь в темноте своей квартиры. Нил замирает на секунду, затаив дыхание, слушая, как в параллельной квартире стихают шаги, пока звук не растворится в обычном шуме, обозначая, что Эндрю затерялся в лабиринте собственного быта. Только тогда он медленно выдыхает, отпуская напряжение, которое он даже не осознавал, что держал в плечах. Его взгляд скользит к маленькому зеркалу над раковиной, но Нил смотрит не на свое собственное отражение, а сквозь него, в зеркало-портал на противоположной стене. Он тихо хмыкает про себя — короткий, почти беззвучный выдох, в котором смешиваются усталость, недоумение и слабый, едва уловимый отблеск чего-то, что можно было бы назвать удовлетворением. Не так уж и плохо. Поразмышляв еще несколько секунд — его взгляд блуждает по очертаниям ванной, выхватывая контуры раковины, тени от полотенца, блеск кафеля, — Нил наклоняется. Он берется за край желтого пледа, все еще скомканного там, где он его сбросил, а затем, аккуратно он натягивает ткань обратно на зеркало, закрывая его, закрывая Эндрю, словно клетку с экзотической птицей. Лишь бы он не чирикал на рассвете.