Теория о параллелях

Первой причиной, по которой Эндрю в итоге выбрал именно эту квартиру, был район. Сейчас, когда он наконец-то заканчивает свою Хэллоуинскую смену в баре и бредет по ночным, абсолютно безмолвным улицам спального района, эта причина кажется ему не просто логичной, а гениальной, почти спасительной. С размазанным, полустертым гримом скелета вокруг рта и глаз — черная краска втерлась в поры кожи, смешалась с потом на лбу и превратилась в грязно-серые разводы на щеках, — он особенно остро может оценить ту блаженную, почти зыбкую тишину, что дают ему окна, выходящие не на проезжую часть, а на темный парк и невидимую в ночи, едва ли слышную реку. Тишину, которую обеспечивают не только стены, но и соседи — люди в достаточном возрасте, чтобы не иметь ни проблем с созданием шума, ни, что важнее, проблем с его наличием в квартире Эндрю. Эндрю поднимается по лестнице, почти не сгибая колен, едва переставляя ноги, как марионетка на ослабевших нитках. Каждый шаг до лифта отдается в его висках глухим, тяжелым гулом; скрипучие петли входной двери подъезда отзываются за его спиной долгим, жалобным стоном, и он на секунду опирается на холодный металлический поручень перил, закрывая глаза, желая остаться прямо тут, в этом полумраке лестничной клетки, превратиться в статую, в ничто, лишь бы не делать ни одного движения больше. Но тело, подчиняясь привычной программе, ведет его дальше — к лифту, внутрь кабины, где он прислоняется спиной к стене, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую ткань куртки и футболки под ней, пока автоматический таймер не срабатывает и лифт не трогается вверх с тихим, механическим урчанием, посылая вибрации по костям Эндрю. Резкий, пронзительный звон, оповещающий о прибытии на этаж, разрывает эту мгновенную, украденную у времени передышку — Эндрю открывает глаза и видит в мутном отражении стенки лифта свое лицо: бледное, с темными тенями под глазами, с остатками грима, господи. Он даже не так уж физически устал — не больше, чем обычно после долгой смены на ногах, — но, может, это сказывается возраст. Он выходит к своей квартире, ключ находит замочную скважину почти сам собой, и дверь открывается с тихим щелчком нового замка, хотя Эндрю все равно чувствует необходимость проследить за состоянием его пространства. Внутри пахнет привычной смесью старого паркета, кофе, оставшегося с утра, и слабого, призрачного аромата сигарет, въевшегося в шторы и стены, за короткий период его проживания. Он заходит, сбрасывая тяжелые, насквозь пропахшие дымом и алкоголем ботинки прямо у порога; куртка, кожаная, холодная от ночного воздуха, соскальзывает с плеч и ложится поверх тумбы в коридоре бесформенным темным комком. Вместо того чтобы рухнуть на кровать, Эндрю собирается с силами, поворачивает, и идет в ванную. Вторая причина, по которой эта квартира показалась идеальной еще на фотографиях, — конечно, ее размеры. Пространство. Широкая, совмещенная кухня-гостиная, все эти семьдесят квадратных метров только для него, которые сейчас тонут в темноте, но ощущаются кожей — как воздух, как свобода движений. Высокие потолки, крепкие, старые двери с надежными защелками — все это, вместе взятое, создавало для Эндрю желанный кокон безопасности, позволяло ему наконец-то расслабить плечи и перестать держать спину напряженной струной. Он быстро привык жить один в их двухэтажном доме в Колумбии после учёбы, в то время как до этого четыре невыносимо долгих года делил с Аароном и Ники университетское общежитие. Так что сейчас возможность иметь это собственное пространство, где Ники мог бы устраивать свои вечеринки лишь по приглашению, а Аарон мог бы проводить каникулы, но не жить постоянно, — быстро стала долгожданным комфортом, воздухом, предназначенным только для Эндрю. Это удобно — держать свою семью под самым боком, конечно, но, откровенно говоря, это было и удушающе тоже. Когда он добирается до ванной, его пальцы привычно скользят по выключателю, но не включают свет — вместо этого Эндрю идёт к раковине практически на ощупь, игнорируя листок с расписанием, приклеенный скотчем с обратной стороны зеркала-портала — или окна, не суть. Он и так помнит правила, которые они с Нилом, в процессе неловких, прерывистых переговоров, установили; он так же знает, что Нил сейчас должен спать, поэтому даже не тянется к большому полотенцу на краю ванны, чтобы закрыть стекло со своей стороны. Эндрю включает воду, наклоняется и начинает смывать с лица липкую, засохшую краску в слив, чувствуя, как капли воды, холодные, словно иглы, бьют ему в шею и за воротник. Процесс не столько освежает, сколько возвращает к базовым ощущениям, к факту существования внутри собственного тела, отдельного от шума, от толпы в переполненном баре, от музыки, что всё ещё грохочет в его ушах. Когда последние следы косметики исчезают и он может наконец разлепить веки полностью, не чувствуя, как ресницы склеиваются, он выдыхает, наконец. Третьей причиной, окончательно склонившей чашу весов, было полное безразличие арендодательницы — Джулианы. Её интересовала сохранность мебели, чистота после выезда и своевременная оплата на счёт; её так же полностью устраивало, что он — мужчина, без детей, без домашних животных и с работой, а всё остальное — и внешность, и татуировки, и то, что он возвращался под утро, и запах табака в комнатах — судя по всему, не слишком-то её беспокоило. Эта отстранённость была для Эндрю даром: возможностью заглушать слишком шумные мысли ещё более громкой музыкой, возможностью курить прямо посреди гостиной, стоя у открытого окна, и заниматься тем, что ему нравится, не оглядываясь через плечо на взгляд, который в любой момент мог обернуться звонком и требованием «освободить помещение». Эндрю вытирает лицо грубым полотенцем, оставляя кожу розовой и покалывающей, и достает из кармана смятую пачку сигарет. Он закуривает прямо в ванной, щелкая зажигалкой, и первый, долгожданный глоток дыма заполняет его легкие, приглушая остаточную дрожь в уставших пальцах. Он отставляет пепельницу на подоконник, а сам усаживается на освободившийся бетонный выступ. Он приоткрывает створку окна — движение привычное, автоматическое, — и ночной воздух, влажный и холодный, врывается внутрь, смешиваясь с сигаретным дымом. Эндрю откидывает голову назад, упираясь затылком в шершавую поверхность стены, и позволяет сквозняку шевелить его мокрую челку, охлаждать капли воды на шее и висках, продолжая смотреть в потолок, на отсветы уличного фонаря, пляшущие на побелке, и думая, что ему нужно хорошо поспать, если он действительно хочет увидеться с Аароном позже. Четвертой, и самой небанальной из всех, причиной — той, что сначала заставила всю эту историю с квартирой резко перейти в категорию абсурдной, почти враждебной неприятности, а потом перетащила обратно в сферу чего-то сложного, тревожного, но необъяснимо притягательного, — стал сосед. Неожиданный, невозможный, привлекательный сосед Эндрю по копии его квартиры, парень из зеркала — Нил Джостен — хотя Эндрю не был до конца уверен, что стоит слепо доверять этому имени. Это соседство — навязчивое присутствие по ту сторону стекла — было чертовски странным особенно в первые несколько дней. Тогда они обходили друг друга по периметру собственного оцепенения и недоумения, тратя выходные на совместный — и в основном бесполезный — просмотр псевдонаучных фильмов, которые лишь подливали масла в огонь их общей растерянности. Но именно в эти долгие, тягучие, наполненные голосом диктора и мерцанием экрана часы Эндрю позволил себе разглядывать Нила, и именно тогда, в тишине между саркастическими комментариями, его «причина номер четыре» начала медленно, но верно обосновываться в воображаемом, внутреннем списке плюсов этой квартиры, обрастая плотью и деталями. Нил был симпатичным — именно во вкусе Эндрю — в своей специфической, остро ощутимой манере, которая всегда заставляла внутренний компас Эндрю сбиваться с курса. Нил был брутальным — в каждом жестком угле его насупленного выражения лица, в упрямом сведении густых бровей, в тяжелом взгляде, который он бросал исподлобья, будто сканируя обстановку вокруг. Вся эта жесткость была вписана и в саму плоть — в шрамы, которые тонкими, белыми реками бороздили его скулы, пересекали бровь, дубликатами опоясывали ладони и запястья, рассказывая истории, которые Эндрю мог лишь пытаться угадать. Всё в Ниле было неоднозначным, построенным на противоречиях, потому что за этой напускной грубостью и притворным безразличием скрывалось что-то иное — почти что изящное, тонкое. Он двигался с осторожной плавностью, все его жесты были точными и минималистичными, будто весь Нил был идеально сбалансированным лезвием — инструментом, в котором опасность была не в массе, а в остроте, в готовности в любой миг рассечь воздух или плоть без лишнего усилия. Вся эта контрастная эстетика — грубая мощь, спрятанная в тонком теле, — отчасти именно она в первые дни и заставляла Эндрю сомневаться в самой реальности происходящего, думать о том, что Нил является всего лишь причудливым, слишком детализированным, слишком соответствующим его скрытым предпочтениям плодом собственной фантазии. Однако, чем больше Эндрю наблюдал, чем дольше сидел напротив Нила, тем меньше это удобное предположение казалось убедительным, рассыпаясь под грузом мелочей — от едва заметной дрожи в кончиках пальцев, когда Нил нервничал, до мимических морщинок, расходящихся лучами у глаз, когда Нил щурился от света. Учитывая строгую локализацию феномена — в одном-единственном зеркале ванной; учитывая и хаотичный поток теорий о мультивселенных, который теперь беспорядочно крутился у Эндрю в голове, навязывая шаткий каркас происходящему: всё складывалось в пользу того, что Нил — не мираж, что Нил реален, но существует не здесь. Он находится в другой, параллельной вселенной, пути с которой необратимо пересеклись, оставив от себя зияющую, стеклянную трещину в ткани обыденности. Нил, помимо всего остального, был интересным. Интересным не только из-за зеркала, но и в том сложном, заведомо проблемном смысле, в каком интересны могут быть запертые звери или неразорвавшиеся снаряды. Он был дерзким, порой даже наглым, что для человека его легкого телосложения казалось намеренным вызовом, игрой на грани. Его сарказм был едким и точным; он не доверял ни словам, ни аргументам Эндрю, по крайней мере в первые дни, давая понять, что они не друзья; но позже за этой колючей, оборонительной оболочкой угадывалась другая структура — склонность к рациональному мышлению, что было благословением для Эндрю. Если предложенные условия казались Нилу справедливыми, логичными, если в них просматривалась четкая, взаимная выгода, то он легко шел на контакт. Непосредственно эта двойственность породила их простую, немного бюрократическую систему сосуществования, и вот почему у них появилось то самое расписание, составленное обоими и написанное Нилом. Эндрю не нужно было видеть его — он и так запомнил с первого раза, — но Нил все равно прикрепил лист со своей стороны зеркала, скотчем по всем углам, будто это был официальный документ, а не соглашение о пользовании ванной. Именно поэтому покрывала теперь все реже и реже скрывали зеркальную поверхность, чаще валяясь скомканными в углах, как забытые символы прошедшей паники, и именно поэтому прямо сейчас, в этот предрассветный час, который по их договору принадлежал Эндрю, он наблюдал, как Нил, со своей стороны, вваливается в ванную, тяжелыми нескоординированными шагами, игнорируя всякое расписание. Эндрю смотрит, не отрываясь, как Нил, все еще не до конца проснувшийся, ошеломленный от очередного кошмара, почти невидящий, подходит к ванне, наклоняясь, пока его пальцы нащупывают кран, и с силой, будто пытаясь сорвать резьбу, выкручивают ледяную воду до упора. Вода бьет несдержанным потоком и плечи Нила резко вздрагивают, спина выгибается дугой от холода, а из его горла вырывается сдавленный полухрип-полустон, когда вода ударяет ему прямо в затылок, разбивается о кости черепа и тут же, тысячами мелких, колючих ручейков, стекает по шее под воротник, расползаясь пятном по спине. Вот он, быстро найденный минус этой в остальном почти идеальной квартиры — дышащая, пульсирующая паранойя его зеркального соседа, ага. Эндрю сверяется со временем на экране телефона — 4:56 — еще точно не время Нила, так что Эндрю не собирается уступать пространство, не собирается никуда уходить или закрывать зеркало, по крайней мере, если Нил сам вежливо не попросит. Нил, однако, вовсе его не замечает, отплевываясь от ледяной воды, которую сам же и обрушил на себя, в то время как его тело начинает сотрясать мелкая, неконтролируемая дрожь — не от холода, как может предположить Эндрю, а от чего-то внутреннего, что холод лишь обнажил. Нил опускается на колени на кафель, складывает руки на эмалированный край своей ванны и упирается лбом в сцепленные запястья; спина вздрагивает под прилипшей от воды тканью майки, замирая напряженной, неестественной дугой, в которой каждая кость и позвонок выпирают наружу; и Эндрю слышит, как Нил пытается дышать, словно каждый вдох дается ему с усилием. Эндрю поджимает губы, чувствуя, как в глубине желудка зарождается что-то кислое и неприятное, что он не может просто успокоить или проигнорировать, так что он делает еще одну быструю глубокую затяжку — сигареты осталось чуть больше половины, — от резкости движения пепел осыпается ему на джинсы, после чего он принимает решение. Босые ноги шлепают по кафелю, когда Эндрю спрыгивает с подоконника и тушит остаток сигареты в пепельнице, а затем поворачивается и делает два шага, оказываясь вплотную к зеркалу. Его собственное отражение привычно отсутствует, но он смотрит сквозь стекло, на согнутую, трясущуюся спину Нила. — Нил, — зовет Эндрю, стараясь, чтобы голос прозвучал твердо, нейтрально. Нил не реагирует, продолжая сидеть, сконцентрированный на собственном дыхании, едва ли не задыхаясь. Эндрю поднимает руку и стучит костяшками пальцев по стеклу — раз-два-три-четыре — звук негромкий, но четкий, прорезающий тишину его собственной ванной и доносящийся до Нила как отдаленный, настойчивый стук. Голова Нила наконец дергается в сторону зеркала — движение резкое, почти испуганное, и только тогда Эндрю снова настойчиво произносит: — Нил. Нил медленно выпрямляет позвоночник, все еще сидя на коленях, смахивает мокрые, темные пряди со лба некрепкими пальцами, зачесывая их назад, и устало поворачивается в сторону стекла, мутный взгляд скользит, прежде чем зацепиться за фигуру Эндрю. — Нил, повторяй за мной, — говорит Эндрю, не меняя интонации, делая ее плоской, инструктивной. Следом он сам делает глубокий, медленный вдох через нос, так что его грудная клетка заметно поднимается, и затем — громкий, контролируемый выдох через рот, повторяя это несколько раз — вдох, выдох, вдох, выдох, — не сводя глаз с Нила. Сначала Нил просто смотрит, его лицо ничего не выражает, но потом, будто тело само подхватывает ритм, его плечи начинают двигаться в такт; он делает неуверенный вдох, потом выдох — сначала сдавленный, потом чуть свободнее. Взгляд, до этого размытый и отстраненный, постепенно проясняется, фокусируясь на Эндрю, а напряжение в плечах, в шее, медленно, с неохотой, начинает спадать. — Эндрю, — бормочет Нил наконец, и его голос звучит хрипло, грубо, как наждачная бумага. — Я тебя разбудил? — Нет, — коротко отвечает Эндрю. Нил кивает, удовлетворившись ответом, отворачивается от зеркала, и его тело совершает серию простых, механических действий: он поднимается, опираясь ладонью о край ванны для устойчивости, делает два шага к раковине, берет щетку, выдавливая на нее пасту, и начинает чистить зубы. Нил полностью игнорирует — или делает вид, что игнорирует, — тот факт, что Эндрю все еще стоит в полуметре за его спиной, и не думая уходить. Эндрю чувствует острый укол любопытства, желание спросить — что это за демоны преследуют Нила, какие именно кошмары оставляют на его лице синевато-лиловые тени под глазами? Но он сжимает челюсть и давит в себе этот порыв, потому что, откровенно говоря, Эндрю все еще не считает, что это его дело. Тем временем рассвет, медленный и нерешительный, начинает свое проникновение в ванную Нила чуть раньше, чем в пространство Эндрю — видимо, из-за разницы в чистоте окон. Лучи, жидкие и слабые, как разбавленное молоко или вода после акварельной кисти, пробиваются сквозь; они не заливают комнату светом, но робко касаются ее — падают на кафельный пол тонкими, дрожащими брызгами, отражаясь от белых, поблекших от времени стен, преломляясь в стекле и снова — в поверхности зеркал, пока, наконец, не добираются до кожи Нила. И именно сейчас Эндрю замечает деталь, которую раньше не успел — или не имел возможности — рассмотреть так ясно. Нил в майке. Простой, серой, дешевой хлопковой майке с вытянувшимися от многочисленных стирок швами, которые кое-где вот-вот разойдутся. Ткань тонкая, форма обнажает его руки до плеч, открывая рельефные бицепсы и сухожилия, и Эндрю понимает, что это — первый раз, когда он видит кожу Нила настолько открытой. Раз уж есть возможность — и раз Нил, погруженный в свои мысли, его явно не замечает, — Эндрю позволяет себе разглядывать. Руки Нила, от запястий и выше, покрыты шрамами, словно летопись, как, впрочем, Эндрю и предполагал. Следы порезов, аккуратных и глубоких, с ровными, хорошо зажившими краями, переплетаются со старыми рваными царапинами и с ожогами странной формы — такими же, что украшают его лицо и шею. Шрамы Нила не выглядят хаотичными, как, например, давно зажившие царапины на запястьях самого Эндрю; они кажутся намеренными, жуткими в своей геометрии и количестве. Майка на Ниле слишком велика, висит мешком, и ее ткань на спине скатывается неаккуратными, мягкими складками по тонкой, выпирающей линии позвонков. От этого прорези рукавов оттянуты вниз и в стороны, открывая не только руки, но и острые гребни ребер, где, насколько может видеть Эндрю, кожа тоже усыпана следами — белыми, давно зажившими полосами и пятнами. Нил выпрямляется, закончив, сплевывает, наклоняется к крану, чтобы прополоскать рот, а затем вытирает угол губ тыльной стороной ладони. Он поднимает голову и его взгляд в зеркале над раковиной ловит отражение Эндрю. Он замирает на мгновение — глаза, все еще отуманенные утренней тяжестью и, возможно, остатками кошмара, сужаются, фокусируясь на фигуре по ту сторону стекла. Нил медленно, с преувеличенной театральностью, приподнимает одну бровь, бросая вызов спросить, но Эндрю, конечно, ничего не комментирует. Нил задерживает взгляд на секунду, после чего моргает несколько раз, словно стряхивая с себя остатки напряжения, и отвлекается, разворачивается всем телом от раковины и направляется к душу, где вместо того чтобы просто зайти в ванну заранее раздевшись, как приличный человек, он скидывает носки и прячется за шторку прямо в одежде, полностью скрывая себя от глаз Эндрю. За непрозрачной тканью слышатся приглушенные звуки: мягкий шелест снимаемой одежды, глухой стук нескольких вещей, падающих на кафельный пол перед ванной, а потом — резкий, шипящий звук включения воды. Что мешало Нилу просто повесить плед на зеркало? Эндрю решает не сторожить Нила — раз уж тот в порядке — и отворачивается от зеркала. Он ленится полноценно чистить зубы после сигареты и достает из шкафчика мятную пенку для рта, выдавливая порцию на язык, чувствуя, как по слизистой мгновенно разливается холодный, химически-резкий взрыв ментола, заставляющий его слегка поморщиться, но он знает, что это точно лучше, чем застоявшийся привкус дыма. Нил выходит из душа, одевшись прямо за шторкой, как Эндрю успевает заметить краем глаза в маленьком зеркале над раковиной, из-за чего ткань прилипла к влажной коже мокрыми пятнами. Он проходит по кафельному полу, оставляя за собой влажные следы в виде отпечатков ног, и направляется на кухню, откуда через мгновение, сквозь приоткрытую дверь ванной и дальше, сквозь пространство его квартиры, до Эндрю доносится приглушенный, неразборчивый гул — низкий, ровный поток слов. Это звук голоса Нила, говорящего по телефону. В пять чертовых утра. Какой сумасшедший добровольно не спит в это время? Эндрю ловит собственное отражение в зеркале над раковиной и успешно игнорирует иронию ситуации. Сон, кажется, окончательно отступил, унесенный странным беспокойством, передавшимся ему от Нила, так что Эндрю решает не пытаться заснуть прямо сейчас, предпочитая развлечь себя чем-то вроде немого спектакля. Он проходит на кухню, включает плиту, наливает молоко в маленькую кастрюльку и, пока оно греется, наблюдает за происходящим в параллельном мире. Нил собирается на улицу, что, вообще-то не необычно для его распорядка, но вместо спортивных шорт и потертой толстовки, которые он носит обычно, сейчас Нил выглядит почти что... прилично. На нем темные, прямые джинсы, сидящие по размеру, и простая рубашка в клетку — всего на один размер больше, чем нужно, отчего она слегка висит на его узких плечах, но это уже лучше, чем большая часть его вещей. Зачем и куда он собирается в такую рань — для Эндрю остается загадкой, но именно эта загадка и подогревает интерес. Эндрю даже не старается свое любопытство побороть — зачем? Он наливает горячий шоколад в высокую кружку, берет ее в руки, ощущая приятный, обжигающий ладони жар через керамику, и возвращается в ванную, чтобы встать прямо перед зеркалом, прислонившись плечом к косяку. Нил, со своей стороны, успешно продолжает игнорировать его присутствие — слишком занятый тем, что мечется по своей квартире: он заваривает чай, оставляя его на краю стола, отвлекается и перекладывает ключи из кармана в карман, затем возвращается на кухню, чтобы сделать глоток из оставленной чашки, но, переключается на что-то в телефоне, забывает допить, и снова уходит. У Эндрю болит голова от одного только вида Нила, серьезно. Наконец, спустя час после пробуждения Нила, раздается стук в дверь его квартиры. Звук отдается в пространстве прихожей, привлекая внимание Эндрю, и заставляя Нила застыть на месте на долю секунды, прежде чем он распрямляется и идет открывать. Эндрю слышит щелчок замков, приглушенный голос и шебуршание, а после видит, как Кевин входит в квартиру, пока Нил следует за ним. Точнее, сначала появляется картонная коробка — потрепанная по углам, перевязанная толстым скотчем — а уже потом за ней следует сам Кевин. Он молча вручает коробку Нилу, который цокает языком — короткий, сухой, раздраженный звук, — и закатывает глаза к потолку, бормоча что-то, прежде чем все равно взять коробку и послушно унести ее вглубь квартиры, в спальню. Кевин остается посреди гостиной, как столб, вписанный в полупустое пространство. Он осматривается вокруг, проверяя изменилось ли что-то за те несколько дней, когда его не было, пока его взгляд не останавливается на кружке Нила. Тогда Кевин подходит к ней, берет в руки и делает большой, шумный глоток — его лицо тут же искажает легкая гримаса, от того что чай, простоявший все это время, вероятно, остыл, — но Кевин все равно допивает его в пару глотков, после чего возвращает кружку на край стола, кладет руки на бедра, разворачивается на месте, и его взгляд, скользя по комнате, поднимается вверх. И вот — он смотрит прямо на Эндрю. В мозгу Эндрю происходит короткое замыкание; сознание на долю секунды отказывается обрабатывать информацию, но мгновение спустя реальность выстраивается обратно: Кевин не смотрит на Эндрю — он пялится на свое собственное отражение в зеркале. Тут же Кевин подтверждает эту догадку: он делает несколько шагов вперед, сокращая расстояние до стекла, и останавливается в ванной, пристально рассматривая свое отражение, и Эндрю отчетливо видит, как его лицо принимает выражение легкого, самоуверенного любования. Он медленно, с преувеличенным шиком, словно играя перед невидимой аудиторией, подмигивает своему двойнику в стекле; уголок его рта приподнимается в улыбке, от того, что он видит. Затем он наклоняется еще сильнее, почти упираясь носом в поверхность стекла. На таком расстоянии Эндрю может разглядеть мельчайшие детали: от теплого оттенка кожи Кевина, до зеленых крапинок в глазах, обрамленных темными ресницами. Он видит, как Кевин изучает щетину на собственном подбородке — ладонь поднимается, и он проводит большим пальцем по линии челюсти, проверяя, нет ли пропущенных участков. Потом взгляд Кевина переходит к бровям — густым, темным, идеально очерченным, — он слегка приподнимает их, выстраивая домиком. Эндрю не сдерживает усмешку — короткий, тихий звук вырывается из его горла и теряется в тишине ванной, не пересекая границу стекла для Кевина. Кевин тем временем выпрямляется, отступает на полшага назад, и его руки поднимаются к краю рукава футболки. Он задирает ткань, поворачивается боком к зеркалу, сгибает руку в локте и напрягает бицепс. Мышца оформляется под кожей округлым, твердым холмом — действительно крепким, на взгляд Эндрю, — и Кевин начинает медленно двигать плечом, вглядываясь в собственное отражение и изучая рельеф. — Кто ты, воин? — бормочет Эндрю сам себе, не сдерживая сарказма, и подносит кружку к губам, делая еще один глоток шоколада. Странно такому человеку, как Нил, иметь такого самовлюбленного парня, как Кевин, но — о вкусах не спорят, верно? Из глубины квартиры Нила, из коридора, доносится голос, зовущий Кевина — негромко, но отчетливо, что действует на Кевина, как щелчок выключателя, и он вздрагивает всем телом, будто школьник, пойманный за списыванием. Его самодовольное выражение лица мгновенно стирается, он опускает рукав футболки одним быстрым, смущенным движением, поправляет складки на груди, и разворачивается, чтобы выйти к Нилу. Секунду спустя напротив двери ванной появляется и сам Нил, уже в осеннем пальто. Его взгляд — все еще немного рассеянный, — находит глаза Эндрю, и тогда Нил приподнимает ладонь, чтобы легонько махнуть растопыренными пальцами. Эндрю слабо кивает в ответ, заслуживая маленькую улыбку Нила, а затем Нил разворачивается и уходит из поля зрения, следуя за Кевином в коридор. Эндрю прикрывает глаза и слышит приглушенный обрывок фразы, которую не может разобрать, потом — скрип входной двери, щелчок проворачивающегося в замке ключа и долгожданную тишину. Он стоит еще несколько секунд, глядя на пустую ванную Нила, на забытую пустую кружку, одиноко стоящую на кухонном столе. Шоколад заканчивается, и, наконец, Эндрю ложится спать. Спустя несколько часов тяжелого, почти бездыханного сна, когда солнце уже давно миновало свой зенит и зависло в небе огромным, расплавленным шаром — не ослепительно-желтым, а глубоким, золотисто-оранжевым, осенним, как мякоть спелой хурмы, — и только-только начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные, косые, сгущающиеся тени, которые цепляются за фасады домов и вытягиваются по асфальту в бесконечные, синие полосы, Эндрю наконец встречается с Аароном. Встреча назначена в кофейне ближе к центру города, и чтобы добраться туда, Эндрю тратит двадцать минут на неспешную прогулку по тихим, спальным улицам, вдыхая воздух, пропитанный запахом опавшей листвы и предвечерней прохладой. Кофейня оказывается маленькой, уютной, выдержанной в нарочито-грубоватом стиле лофт — что на деле, если спросить Эндрю, выглядит как стиль недоделанного и брошенного ремонта. Кирпичные стены, частично настоящие, частично искусно состаренные, деревянные балки под потолком, будто забытые строителями, высокие панорамные окна в черных рамах, через которые льется густой, послеполуденный свет, заливающий пылинки в воздухе сияющим маревом. Внутри стоит аромат свежесмолотого кофе, сладковатой корицы, влажной шерсти от осенних свитеров посетителей и чего-то сдобно-сладкого — возможно, только что испеченных маффинов. Эндрю находит свободный столик у самого окна, садится на жесткий деревянный стул и откидывается на спинку, его внимание рассеянно скользит по интерьеру — по людям, погруженным в экраны ноутбуков, по парам, тихо беседующим за столиками, по бариста за высокой стойкой, который ловко, почти танцуя, управляется с блестящей хромированной кофемашиной, выпуская в воздух шипящие клубы пара. Аарон приходит почти сразу за ним, слегка запыхавшийся, с лицом, оживленным от быстрой ходьбы и, вероятно, от напряжения последних недель из-за стремления остаться на частичной стипендии за отличную учебу. Он сбрасывает куртку, делает заказ и для себя, и для Эндрю, а после садится напротив, начиная болтать. Аарон словно заведенная пластинка бормочет о своей учебе на медицинском — о бесконечных лекциях, которые сливаются в один серый поток; о лабораторных работах, от которых пахнет формалином даже спустя часы после выхода из корпуса; о предстоящей практике и о первых попытках понять сложную иерархию больничного мира. Когда их заказ готов Аарон забирает его — два кофе и маффин только для Эндрю, — и возвращаясь перескакивает с темы учебы на тему спортивной команды университета. Эндрю слушает его, кивает в нужных местах, но его внимание — всегда расщепленное, всегда сканирующее пространство — в какой-то момент отвлекается. Краем глаза, через стеклянную перегородку, отделяющую основное пространство от барной стойки, он замечает знакомую фигуру. Кевин. Он стоит у стойки, прислонившись к ней бедром, и разговаривает с бариста — молодым парнем с беспечной стрижкой и широкой улыбкой, которого Эндрю запомнил как Джереми — если верить его бейджику. Это бы не привлекло внимание Эндрю, вообще ни разу, если бы он не видел, как Кевин откровенно флиртует. Это видно по его позе — по тому, как он слегка наклоняется вперед, сокращая дистанцию, по свету в его глазах, который даже отсюда кажется ярким, заинтересованным. Его лицо окрашено легким, но отчетливым румянцем, пока он что-то говорит, и Джереми в ответ искренне смеется, а затем опирается локтями на стойку, наклоняясь ближе. Эндрю наблюдает, как рука тянется к воротнику Кевина, поправляя его, пальцы на секунду задерживаются на ткани, на шее, почти лаская, вызывая у Кевина дрожь. Джереми наклоняется и что-то шепчет Кевину на ухо — слова, конечно, теряются в общем гуле кофейни, но по тому, как уши Кевина становятся еще краснее, а улыбка — чуть более смущенной и в то же время довольной, можно догадаться о содержании. Эндрю прищуривается, следя за этой сценой с холодной, почти клинической четкостью, фиксируя каждую деталь — прикосновение, шепот, ответный взгляд Кевина, полный явного интереса. — Эндрю? Эндрю, ты меня слушаешь? Аарону приходится позвать его несколько раз, повышая голос, прежде чем Эндрю медленно отводит взгляд от Кевина и возвращается к лицу брата, который раздраженно щурится, пытаясь уловить то, на что смотрел Эндрю, но какой-то высокий парень с волосами, уложенными в шипы, уже перекрыл вид, так что Аарон снова смотрит на Эндрю. — Да, — говорит Эндрю, и его голос звучит немного отстраненно, но он не пытается сделать лучше и просто машет рукой: — Продолжай. Они допивают кофе, и разговор налаживается сам собой — текуче, почти успокаивающе. Аарон рассказывает о своем новом соседе по общежитию, студенте-историке, который мешает Аарону спать и это на секунду уводит Эндрю от собственных мыслей. Но на самой глубине сознания, где царит холодная, неумолимая ясность, жжет тлеющий уголек — картинка, запечатленная у стойки — и мысль о том, что он только что видел, не дает покоя. Когда они наконец встают, собирая вещи, чтобы уйти, Эндрю намеренно делает крюк, обходя несколько столиков, и проходит мимо высокой стойки, за которой всё еще видна знакомая фигура — Кевин стоит там, почти не изменив позы, все так же оживленно беседует с Джереми. Бариста сейчас что-то говорит, его руки заняты протиранием блестящей кофемашины, но он улыбается, кивает, а Кевин слушает его с тем же румянцем на щеках и тем же взглядом, будто щенок. Эндрю не замедляет шаг, но, когда проходит мимо и оказывается на одном уровне с Кевином, отчетливо толкает его плечом, с чуть большей силой, чем следовало. Кевин вздрагивает всем телом, голос обрывается на полуслове, и он резко оборачивается, выражая недоумение. Его взгляд ловит профиль Эндрю, уже уходящего, но сам Эндрю не оборачивается, пока не достигает двери и не выходит на улицу, впуская внутрь порыв холодного вечернего воздуха, а Аарон, немного отставший, следует за ним, не успев толком понять, что произошло. Вернувшись домой, в пустую квартиру, где уже сгущаются вечерние сумерки, окрашивая стены в глубокие, насыщенные тона: холодный синий в тени, теплый лиловый в последних полосах света из окон, черный в углах; Эндрю не может успокоиться. Он чувствует странное, чуждое ему самому беспокойство — колючее, навязчивое, — а картинка Кевина, краснеющего под шепот другого мужчины, всплывает перед глазами снова и снова, а следом за ней — другая: Нил в своей ванной, согнувшийся от панической атаки, его влажные от холодной воды волосы, его дрожащие пальцы. Эндрю понимает, что это не его дело — абсолютно, категорически не его дело. Он и Нил — не друзья, не союзники, они просто соседи по несчастью, связанные аномалией, несчастным стечением обстоятельств и куском старого стекла в стене. Между ними нет договора о взаимной лояльности, нет обязательств, нет даже нормального способа общения. Они существуют в параллельных вселенных, и то, что происходит в одной, по идее, не должно касаться другой. И всё же... Всё же, Эндрю всегда ненавидел лжецов. Эндрю откладывает свое беспокойство в сторону, как тяжелую, неудобную вещь, которую некуда поставить, и пытается вернуться к обычным делам, пока время тянется, вязкое и тягучее, как патока. Наконец, когда за окном уже давно стемнело, из-за зеркала, сквозь толщу двух миров, доносятся звуки. Сначала — щелчок ключа, входящего в замочную скважину, сухой поворот механизма. Потом — знакомый, чуть скрипучий звук открывающейся входной двери, негромкий, но безошибочно узнаваемый, и следующие за этим быстрые, легкие шаги — через прихожую, по старому паркету, минуя гостиную, направляющиеся прямо к кухне. Эндрю медленно сползает на пол с дивана, откладывая книгу в сторону, предварительно бросив взгляд на номер страницы. Он добирается до ванной, подходит к зеркалу, чувствуя легкую, почти незаметную дрожь в кончиках пальцев от странного, накопившегося нервного возбуждения, что клокотало в нем с момента встречи в кофейне — от смеси любопытства, досады и чего-то еще, что он не решается назвать. Он поднимает руку и стучит по стеклу костяшками пальцев, пока Нил не замечает его и не останавливается в дверном проеме своей ванной, подсвеченный теплым желтоватым светом за его спиной. Нил щелкает выключателем и немного щурится от включенного света, стоя с йогуртом в одной руке и ложкой в другой. Он видит Эндрю и замирает в нерешительности, а потом медленно склоняет голову набок, будто птица. Он выглядит измотанным. Его темные, с рыжим отливом волосы слегка взъерошены, будто он не расчесывался в течение дня, позволяя ветру трепать пряди; на нем уже его обычная домашняя одежда — потертая серая толстовка с капюшоном, из-под которой виднеется воротник футболки, и мягкие спортивные штаны темного цвета. Он выглядит меньше, чем обычно, уязвимее — размягченный усталостью. Эндрю не дает себе ни секунды на сомнения, на поиск правильных слов, на подбор формулировок, и говорит как есть — грубо, прямо, без всяких прелюдий: — Кажется, я понял, зачем зеркало соединило нас, — говорит он, не прерываясь, — Всё для того, чтобы я рассказал тебе об измене твоего парня. Слова падают в тишину ванной, тяжелые и нелепые, как камни в воду — Нил медленно моргает, его брови сходятся, образуя глубокую, озабоченную складку между ними. Он смотрит на Эндрю с чистым, ничем не разбавленным недоумением, будто только что услышал предложение на неизвестном языке. Эндрю, видя эту реакцию, чувствует необходимость продолжить, объяснить, расставить точки над i. — Я имею в виду... — начинает он, и его голос звучит теперь чуть осторожнее, он делает едва заметный шаг назад, не желая спровоцировать нервный срыв или что-то в этом роде. — Я не хотел быть резким, но я видел, как Кевин флиртовал с бариста, и... Он не успевает закончить мысль, потому что Нил говорит быстрее: — Господи, Кевин? — переспрашивает Нил, и в его голосе слышится не тревога, а скорее изумление, смешанное с чем-то почти веселым, но Эндрю всё равно кивает в ответ, коротко и резко. — Боже, — выдыхает Нил, и его губы растягиваются в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Кевин не мой парень, я же себе не враг. Мозг Эндрю на секунду отказывается принимать эту информацию. Он мысленно прокручивает кадры — ночевки, общую одежду, коробки с вещами, ту непринужденную легкость, с которой Кевин входил в личное пространство Нила, оставаясь, судя по всему, единственным, кому вообще был открыт этот доступ. Эндрю уверен, что они спали на том узком диване в обнимку, и Нил не кажется ему человеком, которого устроили бы интрижки или секс по дружбе. Может, у них полиамория? Нилу вообще нравятся мужчины? Он похож на пансексуала, со всеми этими сковородками на его кухне. — Но он ночевал у тебя, ты ходишь в его одежде, вы жили вместе и он привозит твои вещи. Нет? — уточняет Эндрю, и в его тоне звучит уже не уверенность, а потребность в подтверждении, в том, чтобы пазл наконец сложился, даже если картинка окажется не той, которую он ожидал. Нил легко пожимает одним плечом, и в этом движении — вся непринужденность, все принятие этих фактов как чего-то само собой разумеющегося, не требующего сложных объяснений. — Ну, да, — отвечает он просто, и его голос звучит ровно, без напряжения. — Он мой единственный друг. Эндрю медленно прикрывает глаза, ощущая, как реальность под ним внезапно сдвигается, обнажая зияющую пропасть его собственной ошибки. Он ошибся не в деталях, не в оттенках — он ошибся в самой основе, в фундаменте, на котором строил всю эту неуклюжую, нелепую конструкцию из домыслов. Его пальцы поднимаются и проводят по переносице, по гладкой коже между бровей, когда он слышит как Нил начинает тихо хихикать. Сначала это сдержанный, едва заметный звук, вырывающийся из горла Нила — что-то среднее между бульканьем и фырканьем. Потом он набирает силу, превращаясь в настоящий, легкий, почти звонкий смешок. Нил наклоняется вперед, и его лоб с мягким, глухим стуком касается холодной поверхности зеркала прямо напротив того места, где стоит Эндрю, а плечи Нила начинают слегка вздрагивать — мелкой, частой дрожью, которая выдает сдерживаемый смех, борьбу между желанием расхохотаться в голос и какой-то остаточной, автоматической сдержанностью. Ну, хотя бы ему весело. — А, — красноречиво произносит Эндрю. Чувство глупости и облегчения одновременно накрывает его теплой волной, но он отказывается себя винить. — То есть... не парень? — Точно не парень, — подтверждает Нил, все еще улыбаясь, отрывая лоб от стекла. Его глаза, обычно настороженные, сейчас светятся редкой для него беззаботностью. Эндрю выдыхает — долгий, медленный выдох, который должен был снять напряжение, но снимает лишь его часть. Он чувствует себя дураком, но это чувство странным образом лишено унижения. Скорее, это недоумение перед сложностью и неочевидностью связей, которые он, как ему казалось, умел считывать с первого взгляда. — Ладно, — говорит он, и его взгляд пристально изучает лицо Нила, все еще прижатое близко к стеклу, отражающее свет из его комнаты. Тени играют на его скулах, подчеркивая шрамы. — Но ты мог бы найти друга и получше. Слова вылетают прежде, чем Эндрю успевает их обдумать, обтесать, сделать менее резкими и он понимает, что звучит почти грубо, хотя не имеет злого умысла. Лицо Нила, однако, слегка замирает — улыбка не сходит с его губ полностью, но в глазах что-то меняется. Исчезает та беззаботная веселость, появляется что-то более глубокое и тихое — что-то, что ложится тонкой пленкой на его взгляд. Нил хмыкает себе под нос, звук получается сухим, отстраненным, и отрывается от зеркала, выпрямляясь и отступая на полшага, создавая дистанцию. — Не думаю, — бормочет он, и его голос теряет все следы легкомыслия, становясь тише, ровнее, тяжелее. — Только Кевин знает обо мне. — Знает о тебе? — уточняет Эндрю, и в его тоне против воли проступает потребность докопаться, понять структуру этой загадки, которая стоит перед ним по ту сторону стекла. — Ты что, скрываешься? Нил смотрит куда-то в сторону, мимо Эндрю, в плотную темноту его квартиры, будто там в углах прячутся ответы на его собственные, никогда не заданные вслух вопросы. Его пальцы — тонкие, с белыми шрамами поперек костяшек — теребят край толстовки, бессознательно скручивая мягкую ткань в тугой, влажный от тепла ладони жгут. — Уже нет, — отвечает Нил загадочно, — но у меня бурное прошлое, и я не... — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая и без того неаккуратные пряди, жест выдает беспокойство, усталость от необходимости что-то объяснять. — ...я и не хочу, чтобы кто-то, кроме Кевина, знал меня. Пауза повисает между ними, густая, звонкая, наполненная гулом водопровода в стенах и тиканьем часов из квартиры Нила, шумом улицы из открытого окна Эндрю. Эндрю чувствует вес этих слов, их окончательность, ту стену, которую Нил только что воздвиг, и тогда, почти не думая, движимый тем же необъяснимым импульсом, что заставил его заговорить о предполагаемой измене, он констатирует: — Я знаю тебя. Нил резко поворачивает голову, его взгляд снова фокусируется на Эндрю, и теперь в нем читается уже не недоумение и не печаль, а быстрая, острая настороженность. — Ты знаешь, что я твой сосед, — парирует он, и его голос становится жестче, холоднее. Он выпячивает подбородок, будто готовясь к словесной дуэли, к защите своей территории, своей истории. — Не мое прошлое и не меня. — Ну, — говорит Эндрю, и медленно, демонстративно, начинает загибать пальцы на одной руке, перечисляя факты без эмоций, просто комментируя то, что действительно знает, — Я знаю, что у тебя есть пистолет. Нил вскидывает голову выше, его глаза сужаются, становясь блестящими щелочками, сканирующими Эндрю через стекло с новой интенсивностью. Каждое слово будто является физическим прикосновением, нарушающим его границы. — Я знаю, что ты параноик, — продолжает Эндрю, загибая второй палец. Его голос звучит плоским, констатирующим тоном, без осуждения. — Я знаю, что тебя мучают панические атаки и кошмары, а тело покрыто шрамами. Лицо Нила становится все более хмурым, будто каждое слово Эндрю вбивает невидимый гвоздь в стену между ними. Его губы сжимаются в тонкую линию, плечи напрягаются и сдвигаются, закрывая грудную клетку, защищая самое уязвимое. Его дыхание становится чуть более шумным, заметным, и Эндрю видит эту реакцию — видит, как линии на его скулах будто становятся рельефнее на напряженной коже, как тень ложится в ложбинку под его нижней губой. — Я не обманываюсь, что знаю тебя как личность, — подводит он итог, и его взгляд не отрывается от лица Нила, стараясь уловить малейшую реакцию, малейшую трещину в этой внезапно возведенной обороне. — Но ты идиот, если думаешь, что такой уж незаметный. Слова висят в воздухе между ними, и тишина, которая следует после, становится плотной, осязаемой субстанцией. Нил замирает, его дыхание, до этого ровное, хоть и напряженное, теперь сбивается на секунду, а потом его губы растягиваются не в улыбке, а в чем-то горьком, искривленном, что даже отдаленно не напоминает веселье и больше похоже на оскал. — В этом и проблема, — огрызается Нил, и его голос звучит резко, сдавленно, будто слова вырываются сквозь сжатую глотку. — Тебя вообще не должно было быть здесь. Если бы не вся эта чушь с зеркалом, я бы был один в этой квартире, и никто не знал бы о таком фрике, как Нил Джостен. Ты в любом случае не часть моей реальности, ты призрак, глюк, аномалия, так что... — Он не заканчивает мысль, выдыхаясь на середине, сдуваясь, словно воздушный шар. — ...так что просто оставь меня в покое. Нил разворачивается, но не уходит, а вместо этого опускается на пол — движение резкое, угловатое, словно его колени подкошены невидимым ударом. Он прижимается спиной и плечом к поверхности зеркала, и Эндрю видит, как ткань его серой толстовки мнется под этим давлением, образуя глубокие, беспорядочные складки, которые тянутся от лопатки к пояснице. Нил подтягивает под себя скомканный желтый плед, который все еще валяется тут, забытый, и берет в руки телефон. Он не включает экран, не ищет в нем отвлечения — он просто начинает нервно, бесцельно крутить устройство в своих тонких пальцах; черный пластик и гладкое стекло скользят по его ладоням, то ловя тусклый свет из комнаты и отражая его бледными бликами, то исчезая в тени, которую отбрасывают его собственные руки. Эндрю наблюдает за ним секунду — неподвижно, с тем же пристальным, аналитическим вниманием, с каким изучал бы незнакомый, сложный механизм, выдавший сбой. Потом его собственная рука тянется к заднему карману и Эндрю достает пачку сигарет, постукивает ею о ладонь, извлекая одну сигарету. Он зажимает ее губами, пальцы находят зажигалку внутри пачки и маленькое оранжевое пламя вспыхивает, освещая на мгновение кончики его пальцев, окрашивая в красный кожу на сгибах суставов, прежде чем погаснуть. Эндрю глубоко затягивается, и первый клуб дыма вырывается из его ноздрей, прямо перед собой, так что плотная, серая пелена на секунду заволакивает все пространство между ним и стеклом, делая отражение Нила, прижавшегося к обратной стороне, призрачным, размытым, почти нереальным. — Ты не кажешься счастливым, — говорит Эндрю через паузу, его голос звучит сквозь дым чуть приглушенно, но не теряет своей прямоты. — От того, что тебя знает только Кевин. Нил фыркает — короткий, презрительный звук, который должен означать «отстань», но в котором слышится что-то другое — досада, может быть, или признание. Эндрю делает еще одну затяжку, смотрит на тлеющий кончик сигареты, потом поднимает глаза. — Почему бы не пойти в универ и не найти пару друзей? — Спрашивает он, и в его тоне нет ни насмешки, ни снисходительности, только отстраненное любопытство, которое ему не удается скрыть. — Ты же уже учишься, — поясняет Эндрю. Нил слегка оборачивается, но его взгляд скользит не на Эндрю, а куда-то в пространство мимо него, упирается в угол раковины или в трещину на кафеле. Его рука поднимается — медленно, почти неосознанно — пальцы, тонкие и бледные, касаются собственной щеки. Он скользит по шрамам, проводя по ним один раз, потом еще, движение похоже на проверку, на попытку стереть, а затем, будто обжегшись, он резко убирает руку, сжимая ее в кулак и опуская на колено. Его взгляд мечется — то на Эндрю, то на пол у своих ног, он явно игнорирует вопрос, не желая, или не будучи в состоянии на него ответить. Эндрю выдыхает, и клубы дыма рассеиваются, снова обнажая четкую картину — Нила, сидящего в позе защитного клубка по ту сторону стекла. — У тебя социофобия или что? — Спрашивает Эндрю прямо. Нил, ожидаемо, не отвечает. Вместо этого он наклоняется вперед и утыкается лицом в колени, которые подтянул к груди; спина образует напряженную дугу, а затылок и шея становятся открытыми, выделяя несколько позвонков. Эндрю сначала думает, что Нил просто не хочет говорить, но быстро он замечает детали: плечи Нила начинают слегка подрагивать от слишком частого, мелкого дыхания; пальцы, все еще сжимающие телефон, белеют в суставах, кровь отливает от них, делая кожу почти фарфоровой; дыхание Нила становится громче — неглубоким, прерывистым, похожим на ловлю ртом воздуха после долгого бега. Эндрю движется быстро, почти рефлекторно, туша сигарету о край раковины и оставляя ее там, а после опускаясь на корточки прямо перед зеркалом, так что его лицо оказывается на одном уровне с лицом Нила, скрытым в коленях. Он поднимает руку и стучит костяшками пальцев по стеклу — негромко, но настойчиво, ритмично. — Эй. Эй, Нил, — говорит он, и его голос звучит теперь не плоским тоном, а чуть резче, требовательнее. — Две панические атаки за один день уже перебор. Из-за колен, приглушенно, доносится голос Нила, сдавленный, полный сопротивления: — У меня не паническая атака. — Конечно, — отвечает Эндрю, не скрывая сухой усмешки, которая звучит почти ободряюще. — В таком случае, посмотри на меня. Проходит несколько секунд, прежде чем медленно, с трудом, Нил отрывает лицо от колен. Его глаза влажные — от слезливости, от давления, трудно сказать; волосы слегка прилипли ко лбу, но он поднимает глаза, и теперь, если бы не стекло, они бы сидели буквально нос к носу, в сантиметрах друг от друга. Их взгляды сцепляются. Глаза Нила широкие, светлая окантовка совсем тонкая от расширенных зрачков, в которых плещется чистый страх, но они держатся на Эндрю, цепляются за его лицо, как за якорь. Эндрю удерживает этот взгляд. Он не моргает, не отводит глаз, и повторяет то, что уже делал утром — медленный, шумный вдох через нос, так, чтобы его грудная клетка заметно поднялась, а воздух со свистом прошел через ноздри. Потом — такой же медленный, контролируемый выдох через рот, повторяя это движение еще раз, и еще, создавая ритм, задавая темп. Сначала Нил просто смотрит, дыхание все еще рваное, поверхностное. Но постепенно, будто его тело само начинает подстраиваться под этот метроном, его плечи начинают двигаться в такт. Он делает неуверенный, сдавленный вдох, потом выдох — сначала со скрипом, потом чуть свободнее. Он не сводит глаз с Эндрю, и страх в его взгляде начинает медленно отступать, уступая место изнеможению, смущению и всепоглощающей усталости. Проходит несколько минут, в течение которых тишина в ванных нарушается только их синхронным дыханием — сначала неровным у Нила, потом все более гладким, глубоким, как у Эндрю — и, наконец, напряжение в теле Нила спадает. Он откидывается назад, его скула и висок с мягким стуком касаются холодной поверхности зеркала. Нил разжимает пальцы, и телефон соскальзывает с его колен на сложенный плед, издавая глухой звук, после чего он проводит обеими руками по лицу, смахивая влагу, и запускает пальцы в волосы, нервно ероша их, будто пытаясь привести себя в порядок, стряхнуть с себя последние остатки приступа. — Спа... — начинает он, голос хриплый, сломанный. — Не нужно, — перебивает Эндрю, все еще сидя на корточках. — Но из-за тебя я потратил две совершенно хорошие сигареты. Нил смотрит на него, и закусывает губу, подавляя кривую усмешку. В его глазах, все еще влажных и слегка покрасневших, мелькает слабый, признательный огонек. — Я бы исправил это, — бормочет Нил, — но, к сожалению, я вроде как ничего не могу тебе дать, — говорит он и тычет пальцем в стекло. Эндрю не отвечает сразу. Он медленно, с почти ощутимым усилием, выпрямляет спину, разминая затекшие мышцы, а потом, так и не взглянув на Нила, опускается на пол, падая на задницу. Он устраивается спиной к поверхности зеркала так, чтобы его затылок оказался на одном уровне с виском Нила по ту сторону стекла. Из-за этого они сидят теперь невероятно близко — так близко, что Эндрю почти начинает верить, будто чувствует слабое, призрачное тепло, исходящее от другого тела, легкую, почти неосязаемую вибрацию чужого дыхания, отдающуюся позади. Но это, конечно, иллюзия; обман чувств, порожденный всей абсурдной, сюрреалистичной странностью их ситуации. Холодное, непроницаемое стекло остается непреодолимым барьером. Он решает рискнуть. Слова формируются в его голове, кристаллизуясь из смеси усталости и странного, нового понимания, и он произносит их, глядя не в зеркало, а прямо перед собой, на голую стену своей ванной, на тонкую, едва заметную трещинку в старой плитке прямо над дверью. — Ты мог бы, — начинает Эндрю, и его голос звучит теперь более расслабленно, почти небрежно, — составить мне компанию на вечеринке через три дня, в качестве оплаты. — Он делает небольшую паузу, давая словам осесть, а после уточняет: — Ники устраивает постхэллоуин. — И зачем тебе такой тревожный компаньон? — спрашивает Нил сразу же, и в его тоне слышится не столько отказ, сколько искреннее недоумение, смешанное с самокритикой. — Я знаю, что у тебя есть компания... интереснее. Эндрю оборачивается, чтобы понять, о чем речь, а Нил приподнимает бровь и немного кивает, так что Эндрю не нужно много думать, чтобы понять, что он намекает на тех, кто мелькал в поле зрения зеркала за последние дни — на Роланда, в самом начале; на других, менее запоминающихся парней, которые приходили и уходили пару-тройку раз. Нил, будучи самим собой — вечно настороженным, вечно наблюдающим — не мог не подглядывать, не складывать в голове эту мозаику из фрагментов чужой жизни, так что он логично предполагает, что у Эндрю есть другие варианты для компании, более простые, менее обремененные связи. Эндрю не ведется на провокацию. — Те, с кем я сплю, неинтересны в своем подавляющем большинстве, — говорит он, и его голос звучит плоским, почти скучающим тоном. — У меня нет настроения быть утомленным этим вечером. Ты хоть и ходячая проблема, но, по крайней мере, занимательный. Эндрю умалчивает о том, что это один из способов побороть социофобию для Нила, но полагает, что он понимает и так. Эндрю отворачивается снова, и только слышит, как за его спиной Нил слегка шевелится, как ткань его одежды шуршит о стекло и пол. Он представляет, как Нил обдумывает предложение, взвешивает страх перед шумом и толпой против странного любопытства — увидеть мир Эндрю не через замочную скважину ванной, а как бы изнутри, пусть даже и оставаясь по другую сторону реальности. — Мне нужен костюм? — Наконец спрашивает Нил, озвучивая, по сути, согласие, выдавая осторожный, но однозначный кивок в сторону авантюры.

₊⋅ ݁˖*ੈ🍸✩‧˚.𖥔

Ники невыносим, вот что Эндрю думает. Это простая, неопровержимая истина прочно засела в его сознании сейчас, почти четыре дня спустя после Хэллоуина, и с каждым часом подготовки к этой вечеринке она только крепла, обрастая новыми, раздражающими деталями. Больше одной вечеринки в месяц — это уже перебор, это прямая атака на его личные границы, и Эндрю мысленно дает себе обещание закрыть доступ Ники в эту квартиру как минимум до Рождества. Нет, лучше до самого Нового года, а если будет возможность — то и до следующего Хэллоуина. На всякий случай. Точнее, не совсем Хэллоуин, верно? Ники, зная, что близнецы согласно своей ежегодной традиции откажутся от какого-либо празднования собственного дня рождения, с самого начала задумал эту аферу. Постхэллоуин был лишь удобным предлогом — блестящей оберткой, под которой прятался настоящий повод уже четвертый год подряд, пока Эндрю и Аарон, в свою очередь, притворялись, будто не видят этой очевидной уловки. Резкий, пробный писк включившейся музыкальной установки заставил Эндрю поморщиться и оторваться от мыслей о Ники. Его взгляд автоматически нашёл источник звука — и зацепился за колонки, которые теперь стоят на табуретках, потому что книжные полки Эндрю, которые изначально должны были их держать, теперь заняты — завалены книгами вперемешку с безделушками, которые Эндрю отказывается убирать. Так же, сегодняшний вечер, конечно, будет однозначно лишен конфетти — потому что даже с пылесосом ту гору липкой, разноцветной бумаги было просто невозможно убрать с паркета дочиста. Эндрю до сих пор с отчетливой ясностью помнил то странное, неприятное ощущение — крошечные, влажные от чего-то клейкого бумажные комочки, забивающиеся под ногти, цепляющиеся за кожу, которые он отскребал с пола несколько дней к ряду. В остальном Ники развернулся по полной, с размахом, достойным театрального режиссера с сомнительным вкусом, превратив просторную гостиную в подобие декораций к дешевому хоррору. Цветовая гамма — красное и черное; блестки, рассыпанные по столам и одежде, сверкают при каждом движении под прерывистым, вращающимся светом диско-шара, который Ники каким-то чудом умудрился нацепить на старую люстру в центре комнаты, как и в прошлый раз. Несколько пластиковых, видавших виды тыкв с вырезанными зловещими, кривыми рожицами стоят по углам, их пустые глазницы смотрят в никуда, а в качестве основного, тематического напитка фигурирует «Кровавая Мэри», разлитая по высоким стеклянным банкам с винтовыми крышками — их расставили повсюду, на всех горизонтальных поверхностях, и при тусклом свете они напоминают то ли лабораторные образцы какой-то заразы, то ли сосуды с забальзамированными органами, собранными для неведомых опытов. Все это, как ни парадоксально, все еще было лучше, чем смена в баре на Хэллоуин. Эндрю отчетливо помнит и адскую толкучку ради бесплатных шотов, липкие от пролитых коктейлей стойки, кричащих людей в нелепых костюмах и пронзительную, всепроникающую музыку. Эндрю до сих пор не уверен, что чаевые, которые он в итоге получил, стоили тех нервов и головной боли. Сейчас же он, как минимум, находится на своей территории. У него есть пространство для маневра — он может отойти в сторону, где его не достанут случайные прикосновения; может выйти на балкон, где ночной воздух будет ледяным и чистым, смывая с кожи запах толпы и духов; может просто уйти в спальню, захлопнуть дверь и щелкнуть замком, отрезав себя от всего этого шума. Хотя последний вариант, учитывая договоренность с Нилом, сейчас не подходит — по крайней мере, не на весь вечер. Эндрю медленно, обходит толпу — движется вперёд, и пространство перед ним расступается под давлением его локтей и ничего не выражающего взгляда, устремленного в одну точку впереди. Он не глядит по сторонам, не замечает улыбок или жестов, пока не добирается до тихого островка на краю комнаты, где у кухонного стола, стоит Аарон. Его брат замер в разговоре с Эриком — беседе, которая кажется на удивление спокойной на фоне всеобщего гула. Эндрю коротко кивает Эрику, тот отвечает лёгкой, понимающей улыбкой, и Эндрю тотчас переводит взгляд на Аарона. Аарон одет в костюм доктора-зомби: белый халат, искусственно порванный в нескольких местах и щедро забрызганный чем-то темно-красным, почти бурым, под которым проглядывает воротник старой рубашки. Его лицо покрыто бледным, неровным гримом, подчёркнутым тёмными тенями под глазами, которые придают взгляду болезненную впалость, а скулы посыпаны блестками, наверняка благодаря Ники. В его руке, вопреки обыкновению, зажат не коктейль, а бокал с золотисто-янтарной жидкостью, по цвету и консистенции сильно напоминающей виски, который следом Эндрю и отмечает на столе за спиной Эрика. Кажется, Аарон в этот вечер, в кой-то веке, решил отказаться от своей привычной сладкой газировки и попробовать походить на своего близнеца. — Никакой фантазии, — говорит Эндрю, оценивающе окидывая его взглядом с головы до ног. Аарон хмыкает, и его гримированное лицо искажается в кривой, скептической полуулыбке. Он неловко приподнимает в сторону Эндрю свой бокал в слабом, ироничном тосте. — А ты... кто? — спрашивает он, и в его глазах мелькает хорошо знакомый огонек насмешки. Эндрю опускает взгляд на свою собственную одежду — на удобные черные джинсы, на старые, в потертостях, кеды, и на простую черную футболку из тонкого хлопка, единственную часть его «костюма». На груди, в левом верхнем углу, вышит маленький, стилизованный логотип — разноцветные, переплетенные буквы. Эндрю снова поднимает глаза на Аарона, сохраняя лицо абсолютно невозмутимым, и пожимает одним плечом. — Гугл, — отвечает он ровным тоном и для пущей убедительности постукивает подушечкой указательного пальца по гладкой поверхности вышитой эмблемы. Аарон усмехается — звук вырывается у него из горла хрипловато, с легким присвистом, — и его губы уже готовы сформулировать следующий колкий комментарий, развить шутку или поинтересоваться деталями образа, но он не успевает, потому что Эндрю делает быстрый шаг вперед, выхватывает у него из рук бокал, подносит его к губам и делает один большой, решительный глоток под возмущенное «Эй!». Одновременно его другая рука нащупывает на столе позади Эрика полупустую бутылку виски, и тут же, не останавливаясь, не делая паузы для оценки выражения лица брата, он разворачивается и уходит, растворяясь в толпе, оставляя Аарона с разинутым от возмущения ртом и пустыми руками. — Я в него плюнул! — кричит Аарон ему вслед, но его голос тонет в общем гуле музыки и голосов. Эндрю не оборачивается и не реагирует, поднимая руку в небрежном, отмахивающемся жесте и исчезает в толпе, направляясь к спасительной тишине ванной комнаты, пока его не нашел Ники. Эндрю входит внутрь, захлопывает дверь за спиной и закрывается на щеколду, надеясь, что гости сообразят найти второй туалет. Звук вечеринки сразу же гаснет, превращаясь в приглушенный, низкочастотный гул, будто доносящийся из-за толстой, водонепроницаемой стены, будто находясь в собственной атмосфере. Воздух пахнет резким, ментоловым гелем для душа, чистотой и прохладой, которая держится в комнате благодаря открытому окну, даже когда за дверью уже стало душно. Он делает глубокий, медленный вдох, грудная клетка расширяется, наполняясь этой свежестью, и он на секунду закрывает глаза, наслаждаясь внезапной, украденной у хаоса передышкой. Только потом, выдыхая, он поднимает веки и направляет взгляд к зеркалу. — Эй, — говорит он, когда видит Нила. Тот стоит по другую сторону стекла и занят делом — не просто стоит, а методично, с сосредоточенным видом развешивает какие-то дешевые, явно купленные в последнюю минуту на распродаже хэллоуинские декорации по стенам своей ванной, хотя, насколько Эндрю может судить — все декорации сосредоточены строго напротив зеркала. Черные бумажные паутины, которые он прилепляет скотчем к кафелю; нескольких пластмассовых пауков с гнущимися лапками, рассаженных по углам раковины и краю ванны; гирлянду из маленьких, тускло светящихся оранжевых фонариков в виде тыкв, которую он аккуратно вешает на раму зеркала. Создается впечатление, будто он пытается воссоздать у себя точную, пусть и уменьшенную, копию буйной атмосферы, что царит в мире Эндрю, но делает это на свой, более упорядоченный и тихий лад. — Веселишься? — спрашивает Эндрю, и в его голосе слышится легкая, но отчетливо саркастичная нотка. Нил выдыхает — долгий, выразительный выдох, — и выпрямляется, разминая спину, откладывая в сторону рулон черного матового скотча. Затем он поворачивается к зеркалу всем корпусом и смотрит на Эндрю исподлобья, его глаза прищурены против света своей лампы, в них читается смесь усталости и легкого раздражения. Он хлопает себя раскрытой ладонью по бедру, а потом упирает одну руку в бок. — Чем я занимаюсь... — бормочет Нил, растягивая слова, и на его губах появляется неровная усмешка. — Отрабатываешь мои сигареты, — без малейших колебаний и с самой плоской, лишенной эмоций интонацией отвечает Эндрю. Нил улыбается ему в ответ, и эта улыбка становится шире, обнажая то, что Эндрю сначала принимает за просто слишком белые зубы, но потом замечает — это удлиненные, дешевые пластиковые клыки, вставленные поверх настоящих. Они придают его лицу одновременно комичный, карнавальный и слегка зловещий, ненастоящий вид, превращая его в пародию на монстра. — Точно. Составляю компанию, — уточняет Нил, и в его голосе звучит тот же отголосок самоироничной усмешки, что окрашивал его предыдущие слова. Эндрю щелкает пальцами в его сторону — короткий, одобрительный жест — и кивает. Затем его взгляд, медленный и методичный, начинает скользить по Нилу, двигаясь сверху вниз, изучая не только пластиковые клыки, но и весь образ в целом, собирая его по деталям, как пазл. Волосы Нила, обычно небрежно взъерошенные, волнистые пряди, сегодня будто пытались подчинить — он зачесал их назад, но без особого успеха, учитывая, что несколько непокорных прядок уже выбились из-под невидимой силы геля или, скорее, простой воды и упали на лоб, образуя темный, хаотичный веер над его бровями. На его бело-синей спортивной футболке, а также на руках — от запястий и до самых рукавов — нарисованы искусные, хотя и явно поддельные, кровавые разводы. Они начинаются у самого горла, у ключиц, и сползают вниз широкими, неравномерными потоками, создавая впечатление свежего, обильного кровотечения, будто кто-то только что провел лезвием по его шее и позволил крови стечь по грудной клетке и рукам. — Так ты... — начинает Эндрю, прищуриваясь, его взгляд пытается уловить общую концепцию, прочитать то, что зашито в эти красные пятна и в буквы на его футболке, — кровавый экси-игрок? — Экси-вампир, — сразу поправляет Нил, выпрямляя джерси, белая с контрастными голубыми полосами по бокам и на рукавах. Она явно ему велика — ткань свободно висит на острых плечах, а подол спускается так низко, что прикрывает бедра. Только теперь, когда он ее расправил, откинув складки, Эндрю может разглядеть надпись на груди, чуть левее центра: «Дэй 02». Цифры и буквы, вышитые плотной нитью, щедро забрызганы той же искусственной кровью, что и майка под ней, создавая нарочитый эффект недавней, жестокой и беспощадной схватки. — Кевин не убьет тебя за то, что ты испортил его одежду? — спрашивает Эндрю, указывая подбородком на джерси. — Он сам мне ее отдал, — отвечает Нил, отпуская ткань, которая снова мягко обвисает. Он наклоняется, его пальцы подбирают с пола банку газировки, которая стояла у его ног, и поднимают ее. — Говорил, что она ему мала уже. Я думаю, он просто хотел от нее избавиться. Нил отпивает из банки — один долгий, шумный глоток, — а потом опускается на пол. Он устраивается поудобнее на подушках, которые в причудливом беспорядке разбросаны перед запертой дверью его собственной ванной, будто он соорудил себе здесь маленький, временный форпост, наблюдательный пункт на границе двух миров. Устроившись, он смотрит на Эндрю снизу вверх, и в его взгляде читается молчаливое, но явное ожидание. — Ну так, а ты? — спрашивает он, кивая в сторону простой черной футболки Эндрю. — Гугл, — повторяет Эндрю, но не уточняет, не развивает эту тему. Вместо этого он переводит разговор, тоже опускаясь на пол в своей ванной. Он садится спиной к двери, упираясь лопатками в твердое, прохладное дерево, и его взгляд, скользя по полу, случайно падает на ноги Нила. На его обувь. Это... кроксы. Ярко-желтые, потертые, с растоптанными задниками и следами клея у перемычек, уродливые, практичные кроксы, которые резко, почти агрессивно контрастируют со всем его окровавленным, спортивно-мистическим образом. — Я играл в экси в школе, — говорит Эндрю, намеренно отводя взгляд от этой катастрофы, будто она причиняет физическую боль его чувству стиля. — Мы точно не играли в такой ужасной обуви. Нил пожимает плечом — легкое, небрежное движение, полное безразличия к мнению о своей обуви, — и это движение Эндрю рефлекторно копирует, осознав это через секунду и слегка морщась от собственной непроизвольной мимикрии. — Я не собирался пачкать хорошую обувь искусственной кровью, — поясняет он, приподнимая стопу, — а эти можно просто помыть. Он склоняет голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, и в этот самый момент из-за двери в квартире Эндрю раздается особенно мощный, сокрушительный удар басов — кто-то включает Måneskin и одним движением выкручивает громкость на максимум, на всю мощность колонок. Звук прорывается даже сквозь двери ванной, не просто доносясь, а врываясь внутрь, заполняя маленькое кафельное пространство плотным, ритмичным, всепоглощающим грохотом. Ванная Эндрю мгновенно погружается в этот шум, стены словно вибрируют в такт, дрожит смеситель на раковине, звенит стекло в рамке зеркала. Эндрю смотрит на Нила и видит, что тот уже смотрит на него, глаза широко раскрыты от неожиданной, физически ощутимой даже сквозь два стекла и две реальности, громкости. — Эй! — зовет Нил, придвигаясь ближе к зеркалу, почти упираясь в него носом, чтобы его голос пробился сквозь шум в его собственной квартире и через барьер между мирами. Эндрю придвигается тоже, сокращая расстояние до холодной поверхности стекла до минимума, игнорируя чувство дежавю. — Неужели это, — говорит Нил, указывая своей банкой газировки на пространство между ними, на эту хрупкую стеклянную границу, на их сидящие на полу фигуры в двух идентичных, но пустых ванных комнатах, — лучше, чем вечеринка? — Ага, — без колебаний отвечает Эндрю. Его голос звучит четко, ровно, он умудряется перекрыть им грохот музыки, не повышая тона. — Я не очень-то люблю вечеринки. Нил недоверчиво улыбается, и его пластиковые клыки ловят свет от лампы, сверкая тусклым, дешевым блеском. Это логичная реакция — ведь это уже вторая вечеринка на его памяти, вторая за такой короткий срок, и со стороны, сквозь призму зеркала, может легко показаться, что Эндрю — завсегдатай таких мероприятий. — Ники любит, — поясняет Эндрю, делая легкий жест рукой в сторону двери, за которой бушует хаос. — Но его квартира в разы меньше, пока он копит на новый дом вместе с Эриком. А эта... — Он не заканчивает, просто разводит руками, указывая на пространство вокруг себя. — Так ты просто потакаешь им? — спрашивает Нил, и в его голосе слышится не осуждение, а скорее любопытство, чистая, незамутненная попытка понять мотивацию. Эндрю пожимает плечом — в этот раз сознательно копируя жест Нила, который кажется слегка театральным, игрой в поддавки. Ответ висит в воздухе, неозвученный, но понятный обоим. — Слушай, — говорит Нил и поднимается с пола — движение плавное, почти бесшумное, только ткань его джерси шуршит по телу, да пластиковые клыки на секунду сверкают в отраженном свете. Он выходит из кадра, его силуэт угловатый — весь в бело-голубых полосах и темных пятнах краски — мелькает в проеме двери, растворяется в глубоком, сизом полумраке его собственной квартиры, где горит лишь одна лампа где-то в гостиной, отбрасывая длинные тени. — Раз уж ты Гугл, — доносится его голос уже откуда-то с кухни, приглушенный расстоянием, толстыми стенами и все еще настойчивым гулом музыки из мира Эндрю. Звук кажется призрачным, не принадлежащим ни одному из пространств до конца, будто эхо, застрявшее между мирами. Эндрю наклоняется вперед, ладони упираются в собственные бедра, и он придвигает лицо почти вплотную к холодной поверхности стекла, так что дыхание тут же запотевает на нем, оставляя мокрый, быстро тающий ореол. Он пытается разглядеть, выловить глазами какие-то детали, но видит лишь фрагменты, обрывки: угол кухонного стола, полоску желтого света, которая вспыхивает и гаснет, когда открывается и закрывается дверца холодильника, отбрасывая на потолок прыгающий прямоугольник. Слышит звуки — нечеткие, бытовые: шелест полиэтиленового пакета; глухой, бархатный стук стеклянной бутылки о другую такую же, потом о столешницу; мягкий удар чего-то тяжелого о поверхность. Нил появляется в дверном проеме, и его руки сгибаются под тяжестью ноши. Он несет целый арсенал: несколько стаканов разного калибра — один высокий и узкий, для коктейлей, другой — приземистый, с толстыми стенками, третий — простой, будто из-под сока; длинную ложку с узорчатой ручкой, которая поблескивает в полутьме; полупрозрачный пакет с красным соком; и бутылки алкоголя, в которых Эндрю считывает силуэты, привычные любому, кто провел за барной стойкой больше пары смен. Это бутылка дешевого белого рома — этикетка потрепанная, стекло чуть замутненное от частых перестановок; рядом — что-то зеленое, ядовито-неоновое, с узким горлышком, похожее на мятный ликер сомнительного происхождения; и еще одна — темная, почти черная, с тяжелым, широким дном — возможно, кофейный ликер или что-то вроде того. Все это богатство Нил аккуратно расставляет на полу перед зеркалом, прямо на границе двух миров, строя свой импровизированный бар. — Дай мне рецепт коктейля, — говорит он, опускаясь на скрещенные ноги, и смотрит на Эндрю выжидающе. Эндрю откидывается назад, опираясь на вытянутые за спиной руки, чувствуя, как твердый кафель впивается в ладони. Он окидывает взглядом всю эту нелепую картину: Нила, сидящего в позе йога посреди пустой, холодной ванной, окруженного бутылками, купленными, судя по всему, по принципу «что было в ближайшем круглосуточном», и требующего рецепта, будто они сидят в шикарном лаунж-баре. — Просто так? — уточняет он, и его голос звучит низко, с легкой хрипотцой, которая всегда появляется к вечеру. — Ну уж нет. Ничего в жизни не бывает просто так. Нил цокает языком — резкий, сухой щелчок, похожий на звук сработавшей мышеловки. Он закатывает глаза, но это не злость — это знакомое, уже почти привычное недовольство правилами игры, которые ему диктует Эндрю. — Чего ты хочешь? — спрашивает Нил, выдыхая, и в его выдохе слышится усталая капитуляция. Будучи умным парнем, он уже знает, что торговаться бесполезно. Эндрю не отвечает сразу. Он молча изучает лицо Нила; свет в его ванной падает сбоку, из коридора, и ложится на него косыми, резкими лучами, выхватывая детали с почти хирургической четкостью, выделяя шрамы. Сейчас, в этом освещении, они кажутся не просто белыми линиями — они выглядят как рельефная карта, выжженная и вырезанная на золотистой, загорелой коже. Одни — тонкие, едва заметные, как паутинки, другие наоборот — грубые, рваные, с неровными, волнистыми краями, пересекающие скулу, врезающиеся в бровь, сползающие к виску. Есть и те, что похожи на аккуратные, глубокие насечки — параллельные друг другу линии у челюсти и ниже, по шее, видные из-под воротника джерси. — Откуда шрамы? — спрашивает Эндрю. Его голос не повышается, не смягчается. Он звучит так же ровно и бесстрастно, как если бы он спрашивал о погоде или о марке виски, не предпринимая никаких попыток обойти острые углы. Ответ не приходит мгновенно: Нил замирает, его пальцы, которые уже потянулись к бутылке рома, останавливаются в воздухе, застывают в неуверенном жесте. Он смотрит не на Эндрю, не на зеркало, а куда-то в сторону, в глубокий, непроглядный темный угол ванной, где сходятся стены и где влажный налет рисует на швах между плитками причудливые, пугающие узоры. Его лицо быстро становится маской, лишенной всяких эмоций, даже глаза словно стекленеют, теряют блеск, превращаются в две синие, бездонные лужицы, отражающие лишь тусклый свет лампы. — Все, кто их оставил, уже мертвы, — говорит он наконец, и его голос звучит плоским, безэмоциональным тоном, будто он зачитывает строку из отчета. Но Эндрю — не из тех, кого отпугнет щит, его не устраивает такой ответ, потому что Эндрю спросил не это. Так что, Эндрю просто продолжает смотреть, не позволяя Нилу ускользнуть в эту привычную, обезличенную безопасность формулировки. Нил чувствует этот нажим — дыхание, до этого ровное, сбивается, на секунду и он вздыхает — долгий, тяжелый звук, который вырывается из глубины грудной клетки, словно сквозь сопротивление сжатых легких, сквозь комок, застрявший в горле. — Женщина, — начинает он, и голос его ломается на первом же слове, становится хриплым, сдавленным. Он замирает, сжимая челюсти так, что жвалки выпирают буграми под кожей на скулах. Потом выдыхает остаток воздуха одним резким порывом и выпаливает дальше, быстро, почти скороговоркой, будто боится, что не закончит, если остановится хоть на секунду: — Женщина, которая работала на моего отца. Она... — он делает паузу, губы белеют от напряжения, — у нее был своеобразный подход к наказаниям. Слова висят в воздухе — тяжелые, острые, как осколки разбитого стекла. Они не объясняют всего, но объясняют достаточно, чтобы Эндрю не ожидал такого ответа. В его голове, конечно, строились предположения — уличные драки, несчастные случаи, может, но это уже намного больше похоже на что-то криминальное, и ему придется задать не один вопрос, чтобы узнать подробности. Так или иначе, он не показывает своего удивления, не морщится, не отводит взгляда, не меняет выражения лица. Он просто медленно кивает — короткое, скупое движение, не выражающее ни жалости, ни ужаса, ни сочувствия. Нил, увидев этот кивок, тоже кивает в ответ — быстро, отрывисто, будто ставит жирную, окончательную точку в только что произнесенном приговоре. Его лицо все еще бледное, напряженное, губы плотно сжаты, но в глазах читается что-то новое — не облегчение в привычном смысле, а скорее странная, пустая легкость, будто с его плеч действительно свалился груз, о котором он даже не подозревал, пока не произнес его вслух. Он откашливается — сухой, резкий звук — и проводит ладонью по лицу, смахивая несуществующую влагу со лба. Потом его взгляд падает на бутылки, разложенные перед ним на полу, и в его позе, в наклоне головы появляется новая решимость, почти деловая. — А теперь, — говорит он, и его голос звучит уже не так надломленно, в нем появляются прежние, знакомые нотки — вызов, азарт, упрямая живучесть, которая, как понимает Эндрю, и позволила Нилу добраться до этого зеркала, до этой ванной, до этого разговора. — Скажи мне, что делать. Нил напивается. Это не очень-то удивительно, учитывая, что у него под рукой несколько ликеров, соки и чертов белый ром, однако Нил, как выясняется, хотя и пьет редко, легковесом не является — за чем, вероятно, тоже стоит какая-то история, спрятанная в изгибах его биографии. У него оказывается неплохая выдержка, так что он методично поглощал смеси, которые сам же и создает под диктовку Эндрю, с сосредоточенным видом ученого, проводящего важный эксперимент, пока не напился так, что это стало заметно. Так или иначе, Нил оказывается забавным пьяницей. Он не становится агрессивным или плаксивым — он становится болтливым. И странно поэтичным. Пока он мешает соки и ликеры, старательно следуя инструкциям Эндрю, который диктует пропорции, стоя у себя в ванной, Нил комментирует все вокруг себя: он описывает трещину на потолке своей ванной, утверждая, что она похожа на график какой-то сложной математической функции — синусоиду, испорченную землетрясением; он рассуждает о качестве искусственной крови на своем костюме, сравнивая ее с настоящей, будто в этом нет ничего жуткого. Он задает вопросы о виски, который пьет Эндрю — о его выдержке, о вкусе — с неподдельным, почти наивным любопытством. Эндрю, тем временем, успевает пару раз выйти из своей ванной, чтобы пополнить запасы, проходя через гостиную, пробираясь к бару, которым управляет Ники, и наливает себе еще виски, игнорируя странные взгляды тех, кто замечает, что он снова возвращается в ванную со стаканом. Ему откровенно плевать — это его квартира, его туалет, и если он хочет пить виски, сидя на полу и разговаривая с зеркалом, то это его личное дело. — Ладно, ладно, — перебивает его Эндрю, когда Нил в который раз отрывается от рецепта, чтобы подробно описать ему, как свет от гирлянды — тусклые оранжевые тыквы — преломляется в каплях конденсата на стенках его стакана, создавая на потолке его ванной целую россыпь крошечных, дрожащих радуг. Голос Нила становится мягче, задумчивее, слова текут плавно, как сироп, и Эндрю ловит себя на том, что почти поддался этому гипнотическому потоку сознания. Удивительно, как легко поддаться Нилу. — Хватит лирики. Покажи мне, сколько рома у тебя осталось. Нил послушно берет бутылку и поднимает ее перед зеркалом, как священный артефакт. Жидкость внутри плещется — густое, вязкое бульканье, которое говорит о том, что на дне осталось едва ли на один приличный шот. — Хорошо, — говорит Эндрю, медленно кивая. Он отпивает из своего стакана, чувствуя, как тепло виски растекается по горлу, приглушая назойливый гул басов из-за двери. — Смешаем последний коктейль на сегодня. Идет? Нил пытается сесть ровнее, выпрямляет спину, но плечи его слегка покачиваются — едва заметное, пьяное раскачивание маятника. Его пальцы теперь двигаются с небольшой задержкой, когда он хватает стаканы, но он, ожидаемо кивает. Его взгляд старается быть сосредоточенным, он сужает глаза, будто пытаясь прочесть невидимую инструкцию на внутренней стороне век, но Эндрю не сомневается — Нил не запомнил ни пропорций, ни названий ни одного из тех миксов, что они сегодня приготовили. Вся его наука утонула в море рома, мятного ликера и гранатового сока. — Это будет «Сухая лиса», — объявляет Эндрю, и его голос звучит с легкой, почти профессиональной интонацией бармена, представляющего фирменный напиток. — Классика. Нил кивает с таким важным, торжественным видом, будто ему доверили не просто смешать ингредиенты, а самостоятельно обслужить барную стойку. Он улыбается, и Эндрю видит, что на его зубах остался лишь один пластиковый вампирский клык — второй, судя по всему, отвалился в процессе веселья. Стоп, он что, съел второй зуб? Ну, ладно. — Налей ром. Весь, что есть, — командует Эндрю, делая широкий жест рукой, будто открывая дорогу. Нил переворачивает бутылку над высоким стаканом и выливает содержимое одним непрерывным потоком; жидкость льется густо, почти лениво, заполняя стекло значительно выше той условной черты, которую наметил бы в голове любой уважающий себя бармен, но Эндрю не принципиален, так что он лишь приподнимает бровь и пожимает плечом — если Нил хочет уйти в отрыв именно так, с размахом, то это его право. В конце концов он у себя дома. — Теперь — грейпфрутовый сок. Примерно половину от рома, — говорит Эндрю, указывая подбородком на полупустой пакет. Нил хватает пакет, прищуривается, пытаясь оценить объем на глаз, и начинает вливать. Струя сока, густая и непрозрачная, встречается с ромом, и они постепенно смешиваются — сначала образуют два слоя, ромовый снизу и рубиново-розовый сверху, а потом, под собственной тяжестью, создают в стакане мутную, переливающуюся перламутровыми разводами смесь. Цвет получается странный — нездорово-розовый, как старая жевательная резинка или вроде того, но это временно. — Выжми туда лимон. Половину. И хорошенько перемешай, — командует Эндрю, следя за каждым движением. Нил наклоняется к тарелке, где лежат остатки их «барного запаса» — порезанный лимон, несколько фруктов, уже слегка подсохших по краям. Он хватает половинку лимона и с силой сжимает ее прямо над стаканом — капли кислого сока падают в розовую муть, а часть стекает по его собственным пальцам, по запястью, смешиваясь с липкими остатками искусственной крови, которые уже успели подсохнуть, превратившись в темно-бордовые корки. Нил автоматически подносит запястье ко рту и слизывает капли — движение быстрое, но на мгновение Эндрю видит, как его язык, розовый и влажный, скользит по бледной, исчерченной шрамами коже, по венам, размазывая и лимонную кислоту, и краску в единое пятно. Нил хватает ложку и начинает размешивать коктейль; ложка стучит о стенки стакана высоким перезвоном, жидкость внутри вздымается маленьким, бурлящим вихрем. — И теперь, — говорит Эндрю, когда смесь кажется достаточной, — добавь апельсин, для сладости, — говорит Эндрю, кивая в сторону тарелки, где лежат еще относительно свежие кусочки апельсина. Взгляд Нила, затуманенный алкоголем, скользит с выжатой, бесформенной шкурки лимона, валяющейся на краю тарелки, на свой стакан, потом снова на лимон. В его пьяном, перегруженном сознании, видимо, происходит короткое, но фатальное замыкание и логическая цепочка «апельсин — для вкуса» трансформируется в «что-то цитрусовое — уже на тарелке — уже использовано». Вместо того чтобы послушать Эндрю, его рука тянется к лимонному ошметку, и он цепляет его за край стакана, после чего откидывается назад, рассматривая свое творение с видом глубокого, безоговорочного удовлетворения. Получилось ужасно. — Господи, ладно, — бормочет Эндрю, и короткий, хриплый смешок вырывается у него из горла вопреки всем попыткам сдержаться. Звук получается странным в тишине ванной, легким. — Пей, пока не раздумал. Нил подносит стакан к губам, его глаза на секунду встречаются с глазами Эндрю через стекло, и в них читается упрямая решимость, заставляющая его глотать эту кислотную адскую смесь. От первого глотка его лицо тут же съеживается, морщится в гримасе чистого, неразбавленного страдания — брови сходятся к переносице, губы искажаются, нос сморщивается. Но он не отплевывается, делает второй, более осторожный глоток и кивает сам себе, будто распробовав что-то стоящее. Кадык Нила резко дергается под тонкой кожей шеи, и Эндрю задерживает взгляд на этом движении, прежде чем облизнуть собственные губы и налить себе остатки алкоголя. Он уже понял, что Нилу на самом деле нравятся кислые, резкие вкусы, он терпеть не может приторную сладость, и этот коктейль, несмотря на всю свою уродливость, вероятно, попадает в его личную зону комфорта, пусть и с явным перебором по крепости. Эндрю в ответ поднимает свой собственный стакан и подносит его к самому зеркалу так, что поверхность стекла касается края граненого стакана с глухим, едва слышным стуком. Он держит его прямо напротив Нила — два сосуда, разделенные считанными сантиметрами неодолимого барьера, два мира, два способа провести этот вечер. Легкое движение его запястья — немой тост, который Нил тут же подхватывает. Его губы растягиваются в широкую, немного пьяную, но искреннюю ухмылку; он поднимает свой стакан, тоже подносит его к стеклу, аккуратно, стараясь не расплескать, и стучит им о поверхность зеркала прямо напротив стакана Эндрю — звук получается приглушенным, но этого достаточно, чтобы выпить вместе. — Эй, — говорит Нил, ставя стакан с глухим стуком на кафель и вытирая рот тыльной стороной руки. Кожа на его костяшках, на его скулах и носу краснеет от опьянения, а искусственная кровь окончательно размазывается, превращаясь в грязно-розовые пятна по рукам. Его голос звучит уже не так пьяно, как можно было бы ожидать — в нем есть хрипота, легкая замедленность, язык чуть цепляется за слова, но ясность мысли, кажется, никуда не делась. Скорее, алкоголь снял верхний, настороженный слой, обнажив что-то еще более прямое. — Я хочу задать вопрос. Эндрю делает легкий, разрешающий жест рукой: ладонь поворачивается вверх, пальцы слегка шевелятся — Валяй, — хотя он не обещает, что ответит. — Какой сегодня на самом деле повод устроить вечеринку? — спрашивает Нил. Его взгляд, чуть стеклянный от выпитого, становится при этом острее, проницательнее, когда он сужает глаза, изучая лицо Эндрю сквозь стекло, будто пытаясь прочитать между строк, которые даже не произнесены. Эндрю хмурится, брови сходятся в легкой, раздраженной складке. Он смотрит на Нила, пытаясь понять, откуда тот вообще мог что-то узнать, уловить, учитывая, что они здесь, в этой кафельной клетке, отрезаны от основного действия. Но Нил наблюдателен — чертовски наблюдателен, даже в полубреду, так что.. Мог ли он заметить что-то в поведении Ники, мельком увиденное, когда дверь была открыта — какой-то особый взгляд, шепот, жест? Эндрю открывает рот, собираясь что-то сказать, но слова застревают у него в горле, потому что в этот самый момент раздается стук в дверь его ванной. Знакомый, почти барабанный бой костяшек Ники по дереву означает только одно: его терпение окончательно лопнуло, время уединения истекло, потому что Ники достаточно пьян, чтобы перестать бояться Эндрю. Эндрю инстинктивно выпрямляется, отрываясь от разглядывания Нила, его спина мгновенно напрягается, плечи слегка поднимаются, формируя знакомую защитную дугу. Он слышит за дверью голос Ники — не просто громкий, а пронзительный, нарочито-возмущенный, перекрывающий даже всепроникающий грохот музыки и общий гул голосов. — Эндрю! Хватит прогуливать собственный праздник, давай, выходи! Эндрю бросает последний взгляд на Нила. Тот сидит на своем полу, оперевшись на подушки, и смотрит на него с легкой, понимающей улыбкой — улыбкой, в которой нет ни насмешки, ни требовательного ожидания ответа на тот вопрос, который он, каким-то непостижимым образом, угадал, обойдя все защиты Эндрю. Затем Эндрю разворачивается, протягивает руку к щеколде и открывает дверь. — Все, хватит затворничать! — вещает Ники, намного громче, чем за дверью, и его лицо, раскрасневшееся от алкоголя и возбуждения, сияет в свете гирлянд. — Виновник должен быть в центре внимания! В момент, когда Ники утягивает его обратно в кипящий шум гостиной, Эндрю слышит голос, доносящийся из-за его спины, из глубины теперь уже открытой ванной. Голос Нила — тихий, но на удивление четкий, умудряющийся пробиться сквозь грохочущий хаос вечеринки. — С днём рождения, Эндрю. Слова повисают в густом, наполненном музыкой воздухе на долю секунды — тихий, личный островок в океане шума. А потом дверь с силой захлопывается за его спиной, и Эндрю оказывается втянут обратно в ослепительный вихрь мигающего света, оглушительной музыки и всеобщего смеха, оставляя позади себя Нила. Ему не хочется уходить.