Теория о параллелях

Голова Нила раскалывается на следующее утро — день после дня рождения Эндрю. Тупой, упрямый гул, поселившийся в висках и плотной тяжестью нависший за глазами, отдается глухим эхом в коренных зубах при каждом моргании — ощущение предсказуемое, даже ожидаемое, хотя от этого не легче. Мир плывет по краям, контуры комнаты теряют четкость, будто Нил наблюдает за всем через мутное стекло. Он знал, на что идет, вчера, когда смешивал и свой первый, и последний коктейль, так что сейчас, даже в глубине похмельного сознания, не жалеет, потому что где-то в груди теплится смутное, но отчетливое чувство, что это того стоило, что этот вечер действительно стал чем-то важным. По пищеводу Нила поднимается отвратный кислый привкус, горло судорожно сжимается, и он забывает обо всем, что секунду назад считал важным, — теперь он абсолютно точно убежден, что «сухая лиса» была чертовски лишней. Нил с усилием разлепляет губы — движение дается с трудом, словно мышцы лица за ночь закостенели. Во рту отвратительная сухость, похожая на пыль, и отчетливый привкус чего-то кислого и приторного, в чем угадывается отголосок вчерашнего гранатового сока, но ассоциируется с тем, что кто-то умер в его глотке. Он не почистил зубы перед сном, рухнув спать в полном забытьи, и теперь расплачивается за это — причина и следствие. Пальцы слегка занемели от неудобной позы во сне, поэтому неловко нащупывают на тумбочке около кровати почти полную пластиковую бутылку с водой; он откручивает крышку, делает несколько долгих, жадных глотков — вода не ледяная, но прохладная, она смывает часть той липкой пленки с языка и приносит мгновенное, хоть и обманчиво временное облегчение. Мир на секунду проступает яснее, его очертания — тумбочка, окно, дверной косяк — наконец становятся чуть резче, определеннее. Слава богу, сегодня нет онлайн-занятий. Нил остается в постели еще на секунду или, может, минуту, прежде чем с тихим, сдавленным стоном поднимается, хрустя суставами, и первым делом, конечно, преодолевая головокружение, бредет в туалет. После, шлепая босыми ногами по кафелю ванной, он наконец добирается и до раковины, чтобы умыться и привести свое тело в какой-никакой порядок. Движения его медленные и тяжелые, будто конечности налиты свинцом, но сквозь похмельную дымку в голове проскальзывает легкая, почти беззаботная мысль: Эндрю, скорее всего, еще спит мертвым сном после собственной вечеринки — если, конечно, не уехал на какое-нибудь свидание. Значит, сейчас Нил совершенно точно один в этой утренней, звенящей от тишины квартире, что, на самом деле, к лучшему. Нил все равно не уверен, что хочет демонстрировать Эндрю всю глубину своего нынешнего состояния, даже зная, что Эндрю точно не станет себя винить. Когда Нил поворачивает кран, из него вырывается рваная струя, бьющая о дно раковины, разбрызгивая ледяные капли, отвлекая его от прочих мыслей. Он подставляет ладони, набирает воду и швыряет ее себе в лицо; тело вздрагивает единым спазмом — мурашки пробегают от шеи до поясницы, кожа на скулах и лбу мгновенно леденеет, но внутри черепа, в массе, что еще минуту назад была раскаленным свинцом, происходит сдвиг — боль отступает на шаг, уступая место резкой ясности. Нил вытирает лицо подолом майки и тянется за зубной щеткой, выдавливая пасту. Нил сплевывает пену, размышляя секунду, прежде чем набрать пасту на щетку и помыть рот снова. Его взгляд прикован к круглому зеркалу над раковиной — там, в потускневшей от вечных брызг и разводов поверхности, отражается его собственное лицо: бледное, осунувшееся за ночь, с влажными прядями волос, прилипшими ко лбу и вискам, и с четкими, синеватыми тенями под глазами. По скулам и шее расходятся жутковатые, розовато-красные разводы несмытой со вчерашнего вечера искусственной крови. Ему необходим душ. Когда он во второй раз полощет рот, промывает щетку и выпрямляется в полный рост, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони, его взгляд, все еще затянутый утренней дымкой и похмельной тяжестью, скользит по собственному отражению. Он уже готов отвести глаза, машинально отвернуться к полотенцу, но в самый последний момент его внимание цепляется за что-то новое — не в самом маленьком зеркале над раковиной, а там, в его глубине, в отражении отражения. В том пятне света и теней, которое является окном в квартиру Эндрю на противоположной стене. Рядом со слегка пожелтевшим от времени расписанием, аккуратно приклеенным скотчем со стороны Нила, теперь висит еще один листок. Он прикреплен с обратной стороны стекла, со стороны Эндрю; бумага неаккуратно вырвана из блокнота в клетку — видна неровная бахрома по краю, один уголок загнут. Почерк на ней угловатый, размашистый, буквы выписаны с резким, продавливающим бумагу нажимом и небрежными, рваными росчерками, которые Нил не может разобрать сразу — линии сливаются в единый, энергичный узор. Нил медленно моргает, пытаясь заставить зрение сфокусироваться, прогнать остаточную размытость; записка висит ровно на уровне его глаз, но из-за тяжести в голове и того, как мир все еще слегка плывет на периферии, ему приходится сделать шаг ближе к зеркалу. Овощной бульон, помидор, шампиньоны... Рецепт? Нил щурится, давая глазам время сфокусироваться на части листка, и переводит взгляд выше списка ингредиентов. Там, крупно и тем же угловатым почерком, выведено: «Суп от похмелья». Хм. Неужели он был настолько очевиден в своем состоянии вчера? Нил вглядывается в буквы снова, и теперь, когда голова немного проясняется, он понимает, что это не просто список ингредиентов, а четкая, скрупулезная инструкция. Здесь указано точное количество продуктов; отмечено, когда добавить нарезанный имбирь; прописано, сколько нужно шампиньонов и как их нарезать; есть указание по времени: влить соевый соус сразу после закипания бульона и перемешать. Последний пункт — взболтать яйцо и влить его тонкой струйкой, непрерывно помешивая. Очаровательно. Нил на секунду думает проигнорировать все это — просто из вредности, — но его желудок издает долгий, гулкий вой, а по пищеводу тут же поднимается кислый привкус, будто настойчивое напоминание о его ошибке. Он скользит взглядом по списку и замечает главное: Эндрю выписал только те ингредиенты, которые уже были у Нила в холодильнике, что, вообще-то, должно быть жутко, но кажется странно заботливым. Нил выдыхает, сбрасывает свое желание повредничать, и перечитывает рецепт, запоминая детали, прежде чем отправляется на кухню. Движения его поначалу все еще медленные, осторожные, будто он боится спугнуть хрупкое равновесие в голове каждым резким звуком, но постепенно, под мерный, медитативный стук ножа по разделочной доске, под успокаивающее шипение лука на сковороде, под тихое, размеренное бульканье закипающего бульона, скованность уходит. Тишина утра наполняется бытовыми, повторяющимися мелодиями, и запах — сначала резкого лука, потом теплого имбиря и грибов — окружает Нила плотным, обволакивающим коконом. Суп, когда он наконец наливает его в тарелку и пробует первую ложку — что не так уж удивительно, — помогает. Горячий, соленый бульон обжигает губы, но Нил не останавливается — позволяя имбирю прочищать затуманенное сознание, грибам наполнять его желудок, а бульону согревать его изнутри, прогоняя остаточную дрожь в кончиках пальцев, с теплом просачиваясь в кости. Невольно воспоминание накрывает его — мягко, словно приливная волна. Он вспоминает теплые, мягкие руки Эбби, которые обхватывали его ладони, когда он выходил из ванной — холодный и трясущийся, обледенелый изнутри из-за самого себя, обледенелый и снаружи, от воды, в которой он сидел слишком долго, пытаясь смыть с себя воспоминания, захватывавшие его разум целиком. Эбби никогда не спрашивала, но всегда тихо брала его руки в свои и грела, пока дрожь не прекращалась. Должно быть ужасно то, что он помнит руки Эбби намного яснее, чем руки своей матери — женщины, которая спасла его, увела в ночь и бежала без остановки, стирая их следы. Которая кормила его, учила выживать, была единственной константой в хаосе его жизни, единственным спасением, но его мозг — предательский, глупый мозг — теперь каждый раз подменял все те удары, все те щипки и уколы иглой, которые наносила его мать, на воспоминания о теплых пальцах Эбби и ее заботливых, негромких словах. Его мозг заменял скудную, часто украденную еду в дешевых мотелях на воспоминания о горячих, домашних блюдах, которые Эбби готовила для него в ее чистой, пахнущей приправами кухне. Он провел в доме Эбби совсем мало — меньше года, — но почему-то это место стало самым теплым из всех, что у него когда-либо были. Ему следует звонить ей чаще, думает Нил, поднимаясь из-за стола, забирая пустую тарелку, чтобы помыть посуду в раковине. Теплота супа еще живет где-то в глубине груди, и под ее влиянием он принимает решение быстрее, чем успевает поймать себя на мысли о том, что это может быть неловко. Нил вытирает руки о полотенце, подходит к столу, где рядом с ноутбуком лежит тетрадь по дискретной математике — толстая, с аккуратными конспектами, которые сейчас кажутся артефактом из другой, более упорядоченной вселенной. Он открывает ее, находит чистый лист в конце и безжалостно отрывает его, чтобы написать: «Спасибо, рецепт помог». Он возвращается в ванную, отдирает от края зеркала старый кусочек скотча вместе с запиской, и прикрепляет новый лист прямо на стекло. Он уже давно понял, что Эндрю обладает достаточно хорошей памятью, чтобы не нуждаться во взгляде на расписание, особенно учитывая, что они оба привыкли к этому ритму за прошедшие недели — ритму, который вписался в их дни так естественно, будто всегда существовал. Само расписание Эндрю и Нила — штука относительно простая, если не вдаваться в детали и не пытаться разобраться в причинах, которые к нему привели. Нил — существо в основном домашнее, пусть и не по своей воле. Если не считать его утренних пробежек, в обычное время он прочно привязан к квадратным метрам своей новой квартиры, учась занимать себя чем-то полезным — от методичной уборки, когда каждая пылинка на полу становится врагом, до монотонного повторения лекций своих онлайн-курсов, заглушая мысли голосами преподавателей в наушниках, сливающимися с тиканьем часов. Либо, конечно, он так же бывает занят отбиванием настойчивых попыток Кевина вытащить его наружу, особенно когда Кевин так старается включить в эти вылазки незнакомых Нилу людей, все время пытаясь его с кем-то познакомить, будто Нилу действительно нужен кто-то еще. На самом деле, если быть точным, сейчас его мир сужен до пространства двух квартир — его собственной и той, что существует по ту сторону зеркала, что было неожиданно изначально, но уже не кажется неприятным. Неприятно только то, что Эндрю так быстро подхватил мысль Кевина о том, что Нилу кто-то нужен. Почему бы не пойти в университет, Нил? А почему бы всем просто не отстать от Нила? После пары часов безуспешных занятий по аналитике — формулы расплываются на экране, цифры перестают складываться в логические цепочки, превращаясь в белый шум перед глазами — и учитывая очевидное отсутствие Эндрю за стеклом, Нил решает сходить на вечернюю пробежку. Он пропустил утреннюю, будучи едва ли в состоянии открыть глаза, и теперь его тело требует движения, требует сбросить накопившееся за вчерашний день и за сегодняшнюю неподвижность напряжение, которое сидит где-то между лопатками тяжелым, каменным узлом, отдаваясь ноющей ломотой в основании шеи. Он собирается быстро — привычными, отточенными движениями натягивает поношенные спортивные штаны и старую темно-серую толстовку с капюшоном. Он находит кроссовки у двери, прищемляет палец, пытаясь выправить загнувшийся под его пяткой задник, и тихо чертыхается сквозь зубы. Ему давно следует купить ложку для обуви. Когда Нил выходит из подъезда, его обдает порыв свежего, ветреного воздуха, проникающего под капюшон, обжигающего щеки и уши, заставляя инстинктивно сжаться. Он покрепче затягивает узел банданы на затылке, несколько раз цепляясь прохладными пальцами за спутанные, не до конца убранные со лба пряди волос. Он делает несколько разминочных упражнений прямо на месте: наклоны, растяжку икр, легкие прыжки, — чувствуя, как с каждой секундой мышцы натягиваются, просыпаются, наполняются знакомым ожиданием усилия, и тогда, наконец, Нил начинает бежать. Солнце еще не село, но уже тяжело и неотвратимо клонится к горизонту, прячась за толстым, многослойным одеялом осенних облаков, которые окрашивают весь мир в приглушенные, глубокие тона — серовато-сизые, свинцовые, с прожилками холодного розового на западе. Воздух прохладный и влажный, он все еще пахнет прелой листвой, сырой землей и надвигающимся вечером — специфическим запахом конкретно этого района, который готовится к ночи, смешанным с дымком из далеких труб. Ритмичный, монотонный стук его кроссовок по асфальту становится первым и главным звуком, заглушающим все остальные — внутренний гул мыслей, отдаленный шум машин и людей, собственное дыхание. Этот стук — его метроном, его якорь в настоящем, ровно до момента, пока он не сворачивает с улицы в парк. Здесь асфальт сменяется утрамбованной землей тропинок, и звук шагов становится глуше, мягче, почти растворяясь в окружающем пространстве, позволяя новому саундтреку его пробежки вступить в силу — это шорох ветра в голых и полуоблетевших ветвях деревьев; это хруст подошвы по рассыпанному ковру опавших листьев; это далекий, приглушенный гул города по ту сторону деревьев, бесконечно далекий от Нила. Воздух в парке пахнет иначе — чище, острее, здесь больше влажной коры и мха, меньше бензина и бетона. Нил бежит по извилистой аллее, и с каждым вдохом этот холодный, чистый воздух прочищает его легкие, а с каждым выдохом будто выходит часть того напряжения, что копилось целый день. Он бежит, и мир вокруг становится фрагментом процесса, физическим продолжением его движения. Опавшая листва — сплошной, многослойный ковер из желтого, багряного, пожухло-коричневого и, еще сохранившегося местами, темно-зеленого цвета — лежит под ногами, на тропинках, на промокших газонах, заполняя каждую ложбинку между корнями деревьев. Когда последние, отчаянные косые лучи солнца находят брешь в толстой облачной пелене, они падают на этот ковер под почти горизонтальным углом, не освещая его сверху, а будто зажигая изнутри — каждый полупрозрачный лист, каждый смолистый пласт начинает светиться, превращая пространство вокруг в розовато-золотистое, живое, мерцающее марево, будто Нил перешагивает по углям. Он бежит привычным маршрутом, тело работает на автомате, и когда он сворачивает с аллеи на набережную, перед ним открывается привычный вид на реку, но вода сегодня не синяя и не серебристая — она темная, глубокая, свинцово-серая, тяжелая и почти неподвижная. Именно эта темная гладь становится идеальным холстом для последней игры света, которую Нил успевает уловить. Те же косые, розоватые лучи падают на воду, но не отражаются, а преломляются, дробятся, разбиваются на тысячи, на миллионы мелких, дрожащих, нестабильных бликов. Они не лежат на поверхности ровным пятном — они рассыпаются, как разбитое зеркало, по всей ширине реки, а отблески от них прыгают дальше — по серой бетонной мостовой, по темному асфальту велосипедной дорожки, по его собственным ногам в ритмичном движении. Красиво. Он задерживается на мгновение, пропитываясь ощущением, а потом набирает скорость, догоняет и легко огибает какую-то блондинку, бегущую впереди. На ней яркие, будто неоновые бело-розовые наушники, которые резко контрастируют с осенней сдержанностью вокруг, но когда краем глаза Нил замечает светлые пряди ее волос — не идеально золотые, а скорее медовые, со слегка темнеющими корнями, — рассыпанные по вспотевшей щеке и шее ветром, его мысли срываются с накатанной колеи пейзажа и снова возвращаются к Эндрю. Вся эта странная история с соседством через зеркало все еще заставляет кожу Нила покрываться ледяными, точечными мурашками — обычно поздно ночью, когда тишина становится абсолютной и материальной, и он осознает всю сюрреалистичность своего положения. Но чем дольше он знает Эндрю, чем больше дней и недель проскальзывает в этом параллельном существовании, тем прочнее эта аномалия врастает в ткань его нормальности — в конце концов ничто в жизни Нила не было обычным. За эти недели Эндрю постепенно, без всяких громких заявлений, раскрывается перед Нилом не как угроза или неудобство, а как чертовски тихий, наглухо замкнутый парень, который строит стены не из агрессии, как могло бы показаться, а из равнодушия, открывая калитку в этой крепости только для семьи — для Аарона и Ники. Вчера Нил бросил, что Эндрю потакает им, не желая делать что-то для себя, на что Эндрю лишь усмехнулся, не подтвердив и не опровергнув, но сам Нил думает, что попал очень метко, в самую суть, потому что если отбросить семью и редкие, случайные, явно ни к чему не обязывающие свидания после барных смен — встречи, которые Нил изредка видел обрывками: чья-то чужая тень в прихожей, приглушенный смех за закрытой дверью спальни, а потом тихий уход через пару часов, и долгий-долгий душ Эндрю после, — то Эндрю, кажется, вообще ни с кем не общается. Его телефон, когда он дома, лежит экраном вниз и молчит, а его присутствие в мире, если судить по доступным наблюдателю-Нилу данным, сводится к работе, семье и этому пузырю квартиры, который он делит с зеркалом. Он не так уж отличается от Нила. Эндрю предпочитает проводить свои дни в тишине, что является парадоксом, который Нил все еще обдумывает: при всей своей внешней, пусть и ограниченной, социальности и при явном наличии сексуальной жизни, большую часть своего свободного времени Эндрю просто существует в полном покое. Чаще всего, если Эндрю не спит, то Нил видит его либо за сигаретой, либо за готовкой, либо за книгой в довольно разнообразных позах: Эндрю редко читает как нормальный человек, предпочитая или сидеть на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, поджав под себя одну ногу, а другую вытянув вперед, или лежит на самом диване, но вверх ногами — голова на сиденье, ноги закинуты на спинку, а одна рука свисает вниз, почти касаясь пола. Его пальцы медленно, с едва слышным шелестом, перелистывают страницы, и если в первые дни это были книги, так или иначе связанные с их ситуацией — научпоп про квантовую физику, теорию мультивселенных, психологию восприятия, — то после, когда они сдались в попытках понять суть и оба согласились отложить поиски объяснений, предпочитая просто существовать в данном им странном статус-кво, литература у Эндрю сменилась. Теперь это в основном какая-то мрачная, философски тяжелая или откровенно занудная классика, которую Нил игнорировал большую часть времени, но пару раз Эндрю даже согласился когда-нибудь почитать ему вслух, если Нил перестанет упоминать сомнительную чистоту его квартиры. Солнце опускается все ниже, почти касаясь зубчатого края дальних крыш, и его свет становится густым, медовым, почти осязаемым, когда ветер немного разносит облака, создавая перья по небу. Нил отвлекается на гулкий, протяжный раскат грома — не резкий и оглушительный, а низкий, гудящий, словно доносящийся из-за горизонта, из другого измерения. Он останавливается, прислушиваясь, чувствуя, как воздух становится едва-едва тяжелее, насыщеннее обещанием еще одного дождя, и только потом поворачивает назад, начиная обратный путь домой. Учитывая, что Эндрю работает в баре — а это подразумевает поздние вечерние и ночные смены, как раз в то время, когда у Нила заканчиваются последние онлайн-лекции и наступает липкая, бездеятельная пустота, которую Нилу труднее всего заполнить чем-то, кроме бесцельного скроллинга в телефоне или пристального взгляда в потолок, — их графики совпадают редко. Они движутся по разным, почти противоположным орбитам, которые пересекаются лишь на несколько хрупких часов в сутки, создавая эти короткие островки контакта, достаточные для медленного, осторожного сближения, для обмена парой фраз или просто для молчаливого присутствия в одном пространстве-времени. Поэтому сейчас, когда Нил, тяжело дыша, возвращается с пробежки — взмокший, с каплями пота, скатывающимися по вискам и позвоночнику, с чувством глубокой, приятной мышечной усталости, — и, переступив порог квартиры, бредет прямиком в душ, ему так странно, так неожиданно видеть Эндрю за зеркалом, откуда открывается вид на часть его гостиной и кухни, где у стола, полубоком стоит Эндрю, медленно шинкуя что-то на разделочной доске. На нем та же серая футболка, что он обычно носит, волосы слегка взъерошены, но он кажется собранным — намного лучше, чем Нил, во всяком случае. Нил не был уверен, что они увидятся сегодня. Он уже почти смирился с перспективой очередного тихого, бесцветного вечера, который предстояло провести за конспектами и учебниками, в мертвой тишине своей квартиры. Но, видимо, после такого события, как собственный день рождения, полагался законный выходной. Так что, еще не переодевшись после пробежки, Нил останавливается в дверном проеме своей ванной, замечая движение. Он видит Эндрю на кухне, склонившегося над разделочной доской, и Нил машет рукой, здороваясь. Эндрю замечает его сразу, даже не отрываясь полностью от своего занятия — но он лишь поднимает взгляд, скользящий и быстрый, через пространство двух комнат и зеркало, и коротко кивает в ответ. Нил наблюдает, как Эндрю дорезает на доске последние куски сладкого перца, сбрасывает их в миску, а затем вытирает пальцы о лежащее на краю стола полотенце, оставляя на ткани влажные пятна. Эндрю выпрямляется, разминая спину, и неспешной походкой направляется к ванной. Нил, тем временем, начинает раскладывать свои вещи — мокрые кроссовки у двери, бандану на полочку, — но ничего не говорит, чувствуя на себе взгляд Эндрю — тяжелый, оценивающий, скользящий по его мокрой одежде и взъерошенным волосам. Этот взгляд длится несколько секунд, а потом Эндрю просто закрывает дверь в свою ванную с тихим, но отчетливым щелчком. Нилу, конечно, стоило бы просто закрыть зеркало со своей стороны — тот желтый плед до сих пор лежит на полке в углу, аккуратно сложенный и явно ненужный. Но что-то изменилось после той ночи с панической атакой, после того как Эндрю сидел с ним на полу по другую сторону стекла и заставлял его дышать. Плед больше не является щитом, он стал просто куском ткани — символом паники, которая отступила, уступив место этому новому, странному доверию. Так что Нил только пожимает плечом, будто отвечая на невысказанный вопрос, и игнорирует саму возможность того, что Эндрю решит заглянуть в зеркало, пока он в душе. В крайнем случае — Эндрю все равно не увидит ничего приятного. Когда Нил выходит из ванной, натягивая на влажное тело чистую майку и мягкие спортивные шорты, в комнате становится совсем темно. Он не включает свет, предпочитая естественные сумерки, которые с каждой минутой густеют, как сизый туман, поглощая очертания мебели и превращая пространство в единую, бархатную массу теней. Его взгляд машинально скользит к зеркалу-порталу, и он замечает, что в ванной Эндрю царит такая же, если не большая, темнота — глухая, без единого проблеска, но под дверью в коридор, ведущую в мир Эндрю, пробивается тонкая, ровная полоска света. Нил задерживает на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало бы, и всего на мгновение, на один тихий промежуток между морганием ресниц, ему приходит мысль о том, как ему хотелось бы переступить эту черту, пройти сквозь нее, присоединиться к тому, что происходит там, в той части реальности, где существует Эндрю. Затем его взгляд скользит выше, по зеркалу, и останавливается на записке, которую он повесил утром — она все еще на месте, неизменная, хотя бумага по краям уже слегка завернулась от влажного воздуха. Нил касается ее кончиками пальцев, нежно прижимая ослабевший скотч к холодному стеклу, будто проверяя надежность, а потом разворачивается и уходит, оставляя темноту ванной непреодолимой границей. Он ужинает в тишине, доедая оставшийся с утра суп — остывший, но все еще вкусный, — и потом садится за стол, пытаясь осилить домашнее задание, которое ему придется сделать так или иначе, хочет он того или нет. Цифры и формулы снова плывут перед глазами, но теперь уже не из-за похмелья, а из-за накатившей физической усталости после пробежки. Он борется с этим несколько часов, делает часть упражнений через силу, чувствуя, как веки становятся тяжелыми, а мысли — ватными. Нил вырубается раньше, чем добирается до последнего задания в списке; сон настигает его внезапно и безжалостно, в луже желтого света от прикроватной лампы, пока за окном гром грохочет все ближе, и первые тяжелые капли дождя начинают стучать по стеклу. Утром кажется, что Эндрю снова нет — его ванная темна и пуста, и из-за приоткрытой двери не доносится ни единого звука, но на зеркале, поверх его записки, Нил находит новый листок. Бумага такая же, вырванная из блокнота, но на этот раз это новые слова, выведенные тем же угловатым, размашистым почерком: «Не за что». Нил смотрит на эти слова несколько минут подряд, зависая перед стеклом с зубной щеткой в одной руке и тюбиком пасты в другой. В голове ничего не происходит — ни анализа, ни особых эмоций, — просто тихое созерцание, хотя по какой-то причине этот простой ответ кажется чем-то большим, чем просто вежливостью. «Не за что» — значит, можно попробовать еще что-то. Он не думает слишком долго, прежде чем позвонить Эбби. Мысль возникает сама собой, тихая и настойчивая, как только он отрывает взгляд от записки. Он умывается, вытирает лицо полотенцем, проходит на кухню, берет телефон — экран холодный и скользкий под пальцами — и находит ее номер в списке избранных. Пару гудков, тишины, и затем — — Нил! — раздается ее голос, теплый, чуть хрипловатый от утреннего кофе или просто от радости. — Милый, я не слышала тебя несколько недель, все хорошо? Ты в порядке? — Да, да, — бормочет Нил, спеша оправдаться, чувствуя знакомый укол вины в груди. — Я в порядке, просто.. учеба, все такое. Как твои дела? Эбби на самом деле не говорит ничего такого, чего Нил уже не знал бы от Кевина — студенты очевидно невыносимы в этом семестре, Ваймак как всегда хуже них всех, вместе взятых, погода портится, а цены в магазине у дома опять подскочили. Но слушать это в ее исполнении — с ее интонациями, с ее легким смешком, когда она рассказывает о какой-нибудь особенно абсурдной выходке Дэвида, — это совсем другое, это посылает по телу Нила странные мурашки, уколы прямо в нервную систему, но не плохие, а будто бы... Ладно. Он спрашивает, как себя чувствует Ваймак с началом сезона — не болит ли его бедро снова, — и Эбби хмыкает, говоря, что она делает все, чтобы этому упрямцу было хоть чуть легче, но он, как всегда, не слушает, так что ей приходится убеждать его другими методами. Нил старается перевести тему как можно быстрее, словно смущенный подросток, как только интонация Эбби становится слишком неловкой на его взгляд. Так или иначе, он добирается до главного — до цели звонка. Он начинает уточнять рецепт, сначала немного неуверенно, убеждая Эбби в том, что ему действительно, искренне хочется приготовить ее знаменитое печенье. — Я угощу соседа, — вдруг говорит Нил, и слова вылетают сами собой, прежде чем он успевает их обдумать. — Тем, что останется, — тут же поясняет он, будто стараясь сделать эту мысль менее значимой, менее личной. — М-м, — протягивает Эбби, и в этом звуке — целая гамма: любопытство, легкое удивление, и что-то еще, будто она только что поймала Нила с поличным на чем-то важном. — Кевин ничего не говорил мне о соседях... — Ну, — легко, почти воздушно говорит Нил, находя выход мгновенно. — Кевин не так умён, чтобы видеть что-то дальше клюшки в своих руках. Эбби смеется — звонко, искренне, никогда не скрывая от Нила, что она любит подшучивать над Кевином едва ли не сильнее, чем он сам. И в этом смехе напряжение спадает, подозрения растворяются, и разговор снова течет по безопасному, бытовому руслу. Нил, тем временем, уже вырывает чистый лист из очередной тетради — на этот раз из старого конспекта по аналитике, — попутно думая о том, что ему наверное нужен какой-то отдельный блокнот, если он собирается продолжать в том же духе. Собирается? Аккуратно, мелким, старательным почерком, который сильно контрастирует с его обычными небрежными каракулями, он начинает выводить рецепт. «Печенье с корицей и кусочками темного шоколада», — диктует Эбби, и он записывает: мука, разрыхлитель, щепотка соли, мягкое масло, два вида сахара, яйцо, ваниль, корица, и конечно, шоколад — именно темный, не менее семидесяти процентов, и резать его нужно вручную, ножом, чтобы получились неровные кусочки, но не стружка. Эбби любит готовить, конечно, и в те месяцы, что Нил жил у них, она часто привлекала его к помощи на кухне, превращая рутину в их тихий ритуал: он стоял у старого миксера, держа миску, пока густело тесто; аккуратно просеивал муку через сито, и белое облако оседало на столешнице; выкладывал липкое тесто ложкой на противень, стараясь, чтобы будущее печенье получилось одинаковым. Но сам Нил не был фанатом сладкого, поэтому рецепт в деталях не отложился у него в памяти. Он не был уверен, что сейчас, по памяти, ничего не упустит — не перепутает пропорции, не забудет про щепотку соли. И кроме того — он правда хотел позвонить Эбби. Нил прощается с Эбби спустя пару минут разговоров ни о чем особенном — о том, что завтра нужно заехать в большой магазин на окраине, о том, что зима близко, о том, что Ваймак снова забыл купить кофе. И он обещает — легко, почти воздушно — пригласить их в гости как только появится время, как только он окончательно разберет коробки, повесит шторы, почувствует, что эта новая квартира стала не временным пристанищем, а домом. Он знает, что это обещание из разряда тех, что даются легко, на прощание, а выполняются неизвестно когда, но Эбби принимает его с той же безоговорочной теплотой, с какой приняла бы реальный визит, уже назначенный на следующую субботу. После, положив трубку, он возвращается в ванную. Он аккуратно отклеивает старую записку со стекла, чувствуя, как скотч на мгновение сопротивляется, а на её место прикрепляет новый, чистый листок с рецептом, тщательно разглаживая бумагу пальцами. Он отступает на шаг, вытирает ладони о бока, и молча смотрит на своё творение, решая, что Эндрю оценит. Вероятно, именно с этого утра и начинается их переписка в зеркале. Это начинается почти естественно, без громких объявлений и обсуждений, вливаясь в ткань их дней так незаметно, как меняется свет за окном — от хмурого, пронизывающего ноябрьского рассвета до густых, ранних сумерек почти-декабря. В течение нескольких недель, пока за окнами сначала облетали последние листья, пока Нил зубрил конспекты к зимней сессии, а Эндрю возвращался со смен, отряхивая с куртки слабый иней, — их странный ритуал пускал корни. Учитывая их скользящие, редко совпадающие графики, их взаимную, почти инстинктивную склонность к молчанию и вынужденную, но теперь уже прочно обжитую близость, зеркало в ванной постепенно, слой за слоем, начинало обрастать бумагой. Оно уже не было просто окном в чужую реальность, не просто порталом или аномалией, требующей объяснения — теперь это своеобразная доска объявлений, непрерывный дневник их параллельного существования. Каждый день, каждое утро или поздний вечер приносил новые свидетельства — клочки тетрадных листов в клетку, обрывки блокнотов, даже оборотная сторона чека из магазина, — прилепленные цветным скотчем, они накладывались друг на друга, создавая архив их диалога, карту из двух миров. Записки сменяют друг друга, создавая причудливый коллаж: то цитата из какого-нибудь старого фильма, который Нилу скинул Кевин-пират; то просто нарисованный от руки, корявыми, но старательными линиями, дурацкий лисенок с большими ушами и хитрым прищуром — плод скуки Нила на очередной лекции, когда рука сама потянулась к полям тетради. Со стороны Эндрю это то вырванные цитаты из тех мрачных книг, что он читает — обрывки фраз о тщетности, описания древних скал, цитаты о перерождениях, написанные жирным, давящим на бумагу почерком. Нил не всегда до конца понимает контекст, смысловые глубины этих строк, но он действительно старается уловить, что именно Эндрю хотел сказать, поделившись именно этим. Постепенно записки ни о чем разбавляются и более функциональными, простыми: название улочки в старом городе, адрес крошечной кофейни в промзоне, где подают горячий шоколад, координаты заброшенной смотровой площадки с видом на ночные огни. Места, в которых был Эндрю и которые ему понравились, никогда не сопровождаемые приглашением — по понятным причинам, — но всегда такие, какие Нилу хотелось бы посетить. Странное дело — Нила быстро перестают напрягать эти ненавязчивые, почти невидимые попытки Эндрю вытянуть его из дома, расширить границы его самонавязанной тюрьмы. Возможно, потому что они лишены того навязчивого нажима, которого так много в попытках Кевина, ведь Эндрю, в конце концов, здесь не присутствует вовсе — он лишь оставляет хлебные крошки, никогда не требуя подтверждения, что Нил пошел по следу. А может, причина в том, что их вкусы, как неожиданно выяснилось, совпадают в самых неочевидных вещах. Или дело было в тонком понимании, которое Нил начал ощущать сквозь стекло. Так или иначе, и та кофейня в промзоне, и та заброшенная смотровая — они отвечали какому-то глубинному, неозвученному запросу самого Нила: быть рядом с жизнью, но не внутри нее, наблюдать за миром с безопасного, контролируемого расстояния, в тишине. Нил начинает чаще выбираться из дома. Сначала осторожно, почти крадучись, будто проверяя прочность скорого льда под ногами, он выстраивает маршруты, которые можно прервать в любой момент — свернуть в первый же подъезд, затеряться в переулке, развернуться назад, всегда имея в голове четкий путь к отступлению. Поначалу это только промежуточные вылазки: по пути в круглосуточный магазин за хлебом и водой, или небольшое расширение маршрута утренней пробежки — свернуть не на первой аллее парка, а на второй, пробежать вдоль забора стройки, задержаться на мосту на три вдоха дольше обычного. Но с каждым таким выходом — чуть дальше, чуть дольше. Он идет один, и в этом одиночестве, к его удивлению, больше нет прежней, гнетущей, звенящей пустоты; воздух на улице пахнет не угрозой, а просто городом — выхлопами, кофе из ближайшей забегаловки, влажным асфальтом. Да и взглядов людей вокруг, как выясняется, не так уж много — большинство спешат по своим делам, уткнувшись в телефоны, — и уж точно нет таких пристальных, сканирующих, холодно-оценивающих, глаз как в залах суда, куда его таскали снова и снова. Нет и таких жадных и любопытных, как те, что он ловил на себе в дешевых мотелях и на заправках, когда разорванная кожа на его руках, скулах, шее была еще свежа. Еще одним новым и глубоко странным чувством, которое пускает в нем корни, становится эта специфическая, нематериальная интимность. Возможность физически находиться там же, где бывал Эндрю из другой, параллельной вселенной, сидеть на том же самом стуле в кофейне, смотреть на тот же самый потрескавшийся фонарный столб на заброшенной площадке, вдыхать тот же самый воздух, смешанный с запахом старого кирпича и далекого дыма. Создается полная, почти осязаемая иллюзия, будто они могли бы сидеть здесь рядом — плечом к плечу, не разделенные ни бесконечностью вселенных, ни холодной преградой стекла, ни самой тканью реальности. Это знание, это призрачное, но оттого не менее весомое со-присутствие, делает каждый выход в мир не болезненным вторжением в чужую, шумную, непредсказуемую среду, а своего рода тихим исследованием, будто Нил становится не только наблюдателем, но и соучастником, следующим по уже проторенному, хотя невидимому пути. Это ощущение становится плавным расширением территории их общего, зеркального пространства — хрупкого, выстроенного из взглядов, записок и синхронных вздохов мостика между двумя ванными, — наружу, в реальный, осязаемый город с его шумом трамваев и холодным ветром с реки. Он начинает выбираться чаще, и с каждым таким маленьким, самостоятельным путешествием мир за стенами его квартиры кажется чуть менее враждебным, чуть более обжитым и знакомым, потому что кто-то уже прошел здесь до него, кто-то своим молчаливым выбором отметил это место как стоящее внимания и теперь Нил следует по этим невидимым, но отчетливым следам, как по тайной карте сокровищ. Очередной резкий, пронзительный вскрик из динамиков вырывает Нила из его мыслей и заставляет физически вздрогнуть всем телом, вернув в настоящее, в долгожданный для Нила общий выходной, целиком посвященный очередному артхаусному фильму, который выбрал Эндрю. Нил сидит на холодном кафельном полу своей неосвещенной ванной, почти полностью погруженный в груду подушек, скомканных одеял и одного желтого пледа, который так и не нашел своего прямого назначения, навсегда застряв в этом пограничье между полезной вещью и символом паники, которая больше не приходит. У его ног валяется пустая, смятая алюминиевая банка из-под газировки, которую он задевает пяткой при вздрагивании. Банка с глухим лязгом катится по кафелю, и этот звук на секунду отвлекает Эндрю по ту сторону стекла — его силуэт на мгновение замирает, отрываясь от развешенной простыни. Эндрю где-то раздобыл раритетный проектор — массивную, прямоугольную коробку цвета грязного-бежевого пластика, покрытую слоем мелких царапин, гудящую низким, навязчивым звуком, который вибрирует где-то в основании черепа. Подготовка к этому сеансу заняла почти целый час: им пришлось дождаться, пока за окном окончательно растворятся последние, сиреневатые следы сумерек, погрузив обе квартиры в густую, бархатную темноту, идеальную для кино. Все это время Эндрю методично занимался раскладкой своих стратегических припасов — разложил на полу пакеты с солеными крендельками, плитку темного шоколада с кристаллами морской соли, вскрыл пачку ярко-желтых мармеладных червячков. После — не без труда, учитывая рост, — он развесил белую, слегка помятую простынь на дверной косяк своей ванной, закрепив ее старомодными деревянными прищепками. При всем искреннем желании Нила, при всей внутренней решимости хоть на этот вечер проникнуться, понять, вникнуть в то, что Эндрю считает стоящим внимания, Нилу быстро и безоговорочно становится скучно; его внимание, обычно острое и цепкое, здесь, в замкнутом пространстве, под гул машины и мерцание теней, рассеивается, будто дым от погасшей свечи. Диалоги в фильме не произносятся — их выдыхают, шепчут сквозь зубы, или они полностью тонут в меланхоличном, заунывном саундтреке, который состоит из трех-четырех повторяющихся нот фортепиано и наложенного поверх шума ветра, от чего слова теряются, не долетают, превращаются в белый шум, разбавляемый окружением Нила. Цепочка событий, которые должны складываться в сюжет, нарочито запутана, лишена четкой логики, так что один кадр сменяет другой не потому, что так развивается история, а потому, что режиссеру, видимо, показалось это красивым или глубокомысленным, а Нил, откровенно говоря, никогда не считал себя особо глубокомысленным. Главная героиня, вместо того чтобы хоть что-то предпринять, хоть как-то изменить свое безнадежное, застывшее в тоске и страхе положение, большую часть экранного времени просто молча смотрит в запотевшее от ее дыхания окно на серый, безжизненный пейзаж за ним; или же она бесцельно бродит по пустым, стерильно чистым комнатам своего дома, залитым холодным, голубоватым светом, который отбрасывает длинные, резкие тени. Она движется как сомнамбула, как призрак, застрявший в петле собственных воспоминаний, и от этой пассивности, от этой тщательно выстроенной безысходности у Нила начинает сводить скулы. Поэтому постепенно, подчиняясь медленному, неотвратимому приливу, Нил переключает свое внимание на то, что считает более интересным. Его взгляд сам собой отрывается от мелькающих, размытых теней на простыне и переносится на фигуру Эндрю, сидящего спиной к нему в каких-то сантиметрах — так близко, что, если бы не этот барьер из стекла, он мог бы протянуть руку и коснуться его плеча, спины, шеи. Ощущается ли татуировка под пальцами? Эндрю немного шевелится, когда Нил слишком долго смотрит в его спину, и Нил переводит взгляд на затылок Эндрю, на светлые волосы, которые сейчас выглядят забавно, разделенные на две неровные, асимметричные части пробором, который, кажется, образовался сам собой. Волосы не короткие и не длинные, а такие, что всегда, неизбежно, чуть падают на лоб и виски, создавая впечатление вечной небрежности, хотя Нилу казалось, что Эндрю предпочитает более короткие стрижки. Все в Эндрю притягательно, так что взгляд Нила, скользя ниже, цепляется и за уши. В каждой мочке — не по одной, а по две, даже по три маленькие черные серьги-гвоздики, вдетые в аккуратные проколы, а в хряще торчат черные шипы, короткие и острые. Весь этот металлический сад, миниатюрный частокол, выглядит не как украшение, не как бунт, а как часть брони, как неотъемлемый элемент анатомии Эндрю Миньярда, но Нилу всё это кажется невероятно неудобным — он машинально представляет, как все эти выступы цепляются за наволочку, как они могут задеть за воротник плотной куртки или свитера, хотя он никогда не видел, чтобы Эндрю жаловался, поправлял их или вообще обращал на свой пирсинг особое внимание. Сейчас, в густой полутьме, нарушаемой только мерцанием проектора, эти металлические точки ловят случайные, скользящие отблески и переливаются тусклым, неровным блеском, отмечая контур его головы крошечными бликами. Еще немного вниз и Нил замечает щетину: светлую, покрывающую скулы и подбородок Эндрю тонким, почти невидимым на первый взгляд напылением. Она не густая и не равномерная, как тщательно продуманная небритость, а редкая, местами пробивающаяся отдельными, более темными волосками, как будто Эндрю просто забыл или — что более вероятно — поленился бриться последние пару дней, позволив телу взять свое. Его виски тоже начинают зарастать пушистыми волосками, которые смывают четкую, обычно безупречную линию стрижки и создают неаккуратный, слегка размытый, смягченный контур лица. Вся эта небрежность в деталях, это легкое, почти незаметное запущение для Эндрю, кажется Нилу чем-то личным, чем-то, что Эндрю не показал бы просто так, но, может, он просто придумывает. В обеих квартирах холодает — ранне-декабрьская, сырая стужа проникает сквозь щели в старых рамах, и Эндрю сидит тщательно одетый: в темных, плотных штанах и объемной, мешковатой толстовке с капюшоном, которая скрывает очертания его тела. Но когда он тянется за очередным соленым снеком из пакета, лежащего чуть в стороне, рукав кофты сползает, обнажая узкую полоску запястья и нижнюю часть предплечья — голую, без привычных черных нарукавников, что Нил замечает впервые. Он видит, как сложный, агрессивно-красивый черный узор татуировки, похожий на сплетение проволоки, обрывается, уходя под ткань, но теперь, в этом случайном просвете, ясен намек и на что-то другое — на бледную, чуть неровную кожу под темными рисунками чернил. На несколько тонких, светлых линий, пересекающих внутреннюю, наиболее уязвимую сторону предплечья. Они идут почти параллельно, слишком аккуратно для случайных бытовых порезов, будто... Шрамы? Нил пялится, не в силах оторваться, пытаясь в полумраке, на расстоянии, выявить детали, понять их природу, думая о том, нужны ли были тату именно для этого, для... — Ты видел? — раздается голос Эндрю, ровный, плоский, абсолютно лишенный интонации, но все равно заставляющий Нила дернуться. Сердце Нила пропускает один удар, замирает, а потом начинает колотиться где-то высоко в горле, от чего Нил резко поднимает глаза от руки Эндрю, чтобы посмотреть в его глаза и увидеть, что Эндрю уже смотрит на него. Его лицо, как и голос, ничего не выражает — ни гнева, ни упрека, ни даже обычной насмешки, будто он не заметил ничего странного. — Что? — выдыхает Нил, и его собственный голос срывается на хрипоту, заставляя его неловко откашливаться, пытаясь вернуть контроль. Эндрю медленно, не отрывая от него этого непроницаемого взгляда, тянется к своему ноутбуку, стоящему на полу и щелкает пробел. На белой простыне замирает размытое, искаженное крупным планом, лицо актрисы на паузе. — Я спрашиваю, видел вторую актрису? — повторяет Эндрю, и только сейчас, с опозданием в целую вечность, до сознания Нила доходит, что Эндрю спросил о фильме, а не о том, что Нил только что пялился, будто маньяк. Так или иначе, Нил не собирается попадаться. Он моргает несколько раз, изображая глубокую задумчивость, будто переваривает только что увиденное, прежде чем медленно качает головой в отрицании. — Нет, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Отвлекся, наверное. Эндрю цокает языком — короткий, сухой звук раздражения. — Это важно, — бормочет он, отворачиваясь обратно к своему ноутбуку. — Ты упустишь всю суть, если... — Ты сможешь мне объяснить, — перебивает его Нил, быстро находя выход. — Я все равно мало что понимаю в метафорах, — уточняет он, делая легкий, отмахивающийся жест рукой. Эндрю выразительно закатывает глаза, с преувеличенным, почти комичным раздражением, но уголки его губ чуть-чуть, едва заметно, подрагивают. Это не полноценная улыбка, даже не намек на нее — скорее нечто, отдаленно напоминающее саркастичную усмешку, адресованную Нилу, но он ничего не говорит вслух, не комментирует очевидную ложь. Эндрю снова включает фильм; проектор продолжает гудеть; картинка на простыне с рывком оживает, продолжая свой медленный, мучительный путь к неизбежному финалу. Нил медленно выдыхает, чувствуя, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя странную, ватную слабость в коленях и легкую дрожь в кончиках пальцев. Он заставляет себя больше не смотреть на Эндрю, действительно стараясь вникнуть в сюжет, впрочем, безуспешно. Позже, когда фильм наконец заканчивается — не кульминацией, а тихим, бесславным распадом, — и на экране начинают ползти длинные, бесконечные титры под унылую мелодию, которая звучит как реквием по потраченному впустую времени, Нил потягивается. Он чувствует, как мышцы спины и шеи затекли и окаменели от долгого сидения в одной позе, так что он тянет руки вверх и откидывается назад, отрывая спину от подушек, упираясь затылком в шершавую поверхность двери за своей спиной. Он закрывает глаза, погружаясь в темноту под веками, и слушает, как по ту сторону стекла Эндрю копошится — слышен скрип мебели, мягкий шорох собираемых пакетов, щелчок выключателя на корпусе проектора, после которого наконец-то прекращается гул. Наступает тишина — не абсолютная, а густая, насыщенная, нарушаемая только гулом водопровода где-то в толще стен, будто дом дышит тяжело и с хрипом. Нил ждет — заговорит ли Эндрю сейчас? Или, как теперь часто бывает, предпочтет оставить свои мысли на бумаге, прикрепив завтра утром очередную загадочную записку с разбором сюжета? — Знаешь, — говорит Эндрю наконец, нарушая тишину. Его голос звучит не через отражение, а прямо, сквозь стекло, чуть приглушенный его толщиной, но при этом невероятно отчетливый и близкий. — Я не верю, что ты совсем ничего не понял. — Ну, — осторожно, не открывая глаз, начинает Нил, выбирая тон между самобичеванием и защитной колкостью. — Возможно, ты просто питаешь обо мне лучшие иллюзии, чем стоило бы. Эндрю прыскает — из его горла вырывается короткий, резкий, взрывной звук, скорее похожий на фырканье рассерженного кота или на сдержанное ругательство, чем на смех. Нил силой воли удерживает себя, чтобы не открыть глаза и не посмотреть в этот миг на лицо Эндрю, не поймать это редкое, мимолетное проявление эмоции на обычно безразличном лице. Он знает, что все равно не успеет — к тому времени, как он повернет голову, маска уже вернется на место, сгладив все следы. Проходит несколько долгих минут; тишина становится полной, почти осязаемой, она наполняет обе ванные комнаты густым, тяжелым воздухом. Нил слушает шум начавшегося за окном холодного дождя — сначала это редкие, одиночные капли, глухо шлепающие по подоконнику, потом их частота нарастает, превращаясь в ровный, монотонный стук по стеклу и жестяным отливам, в шелест по сухим листьям на земле где-то внизу. Слышит далекий, завывающий, то приближающийся, то удаляющийся вой пожарной машины — звук растворяется в ночном городе, теряется среди других шумов. Слышит собственное дыхание, которое он старается сделать ровным и бесшумным, и — сквозь стекло — чуть более шумное, чуть более свободное дыхание Эндрю. Слышит тихое, едва уловимое жужжание процессора его ноутбука, который еще не выключен, и от этого жужжания в темноте почему-то становится немного спокойнее. — Они даже не особо-то и говорили, — выдыхает Нил в итоге, искренне, без притворства. Он все еще не догоняет, какую именно мысль Эндрю хочет, чтобы он вынес из этого месива образов, но он открывает глаза, чтобы смотреть на силуэт Эндрю, смутно видный в темноте по ту сторону стекла. — Все эти затяжные взгляды, не очень-то ясны. — Не тебе говорить про затяжные взгляды, — парирует Эндрю мгновенно, его голос звучит ровно, но в нем явственно слышится ирония, и фраза повисает в воздухе, заставляя Нила на секунду замолчать, словно его рот набили ватой. Попался. Нил поджимает губы, чувствуя, как по щекам разливается тепло, хмурится, попутно благодаря вселенную за то, что единственным источником света остается полуприкрытый ноутбук Эндрю, но уже через секунду Нил сдается и просто выдыхает, выпуская вместе с воздухом часть напряжения. — Ладно, — говорит он, смирившись. — Что именно, по твоему мнению, я должен был понять? Эндрю, который до этого сидел полубоком, медленно разворачивается к нему всем корпусом. Он садится по-турецки, скрестив ноги, и опирается локтями на собственные колени, складывая руки перед собой. Потом наклоняется ближе к зеркалу, сокращая дистанцию между ними, так что его лицо, даже слабо освещенное, становится четче, и Нил тоже склоняется вперед, притягиваемый невидимой нитью. — Ты должен был понять, что героиня все это время бегала не от реальных людей, а от призраков, — говорит Эндрю тихим, вкрадчивым голосом, и Нил замирает, прекращая даже дышать. — Да, это страшно, но эти призраки уже не могли навредить ей, не могли повлиять на ее настоящую жизнь, на ее сегодняшний день. А вот она сама — могла. И повлияла. Именно она сама и рушила все вокруг себя, шаг за шагом. Понимаешь? — уточняет Эндрю, и его рука поднимается, чтобы тыкнуть указательным пальцем в воздух, направляя его к стеклу, будто продавливая невидимую мембрану между ними. — Не было никакого рационального смысла делать все то, что она делала — сжигать мосты, отталкивать людей, замуровывать себя в своем доме, но она не смотрела вокруг, не видела возможностей, которые у нее были. Она смотрела только внутрь, только на свой собственный, выдуманный страх, разрушая все, что могло бы у нее быть. Нил сидит неподвижно в темноте своей ванной и слушает; понимание приходит к нему не как внезапная, ослепительная вспышка, не как озарение, которое переворачивает мир с ног на голову, но оно стелется медленно, неумолимо, как тяжелый, ледяной туман, наползающий с реки на спящий город. Это словно тяжелое, лишающее воздуха погружение в ледяную воду, от которой немеют конечности и замедляется сердце. Каждое слово падает в него с весом свинцовой гири, и они складываются в картину, которую он узнает с закрытыми глазами. Он не знает, как на это ответить, потому что первое, что рождается у него на языке, в самой глубине горла, — это едкая, защитная отповедь, отточенная за годы выживания; это язвительные слова о том, что Эндрю не рассчитал аудиторию чертового фильма; что все эти заумные метафоры пролетают мимо; что Нил, не понял ни единого слова из его монолога. Но следующая мысль, следующая волна осознания накатывает мгновенно, и накрывает все эти готовые сорваться слова с головой. Она хоронит их где-то в глубине пищевода, не позволяя им выбраться наружу, превращая в комок ледяной горечи. Конечно, конечно Нил понимает, о чем говорит Эндрю. Понимает не умом, а всем своим существом, каждой зажившей раной, каждым ночным кошмаром. Потому что речь ведь идет не о декорациях, не о красивой, страдающей в интерьерах героине, верно? И тогда, поверх этого всплывает другая, более острая и странная мысль, вопрос, который Нил хочет задать — зачем Эндрю это делает? Зачем человек, который с такой демонстративной безразличностью относится к собственной жизни, к своему будущему, снова и снова, пусть и окольными, завуалированными путями, пытается вытащить из трясины людей вокруг себя? Свою семью, конечно, да, но и Нила, мальчика, который даже не из его вселенной, который является по сути глюком, аномалией, которой не должно быть в мире Эндрю. Нил проглатывает яд своих невысказанных вопросов, чувствуя, как они обжигают слизистую, оставляя после себя горькое послевкусие. Он смотрит на Эндрю, на его лицо, которое в полумраке кажется вырезанным из темного камня — серьезное, сосредоточенное, лишенное масок. И он пытается найти выход, отыскать спасительный люк, перевести тему, сбежать от этого невыносимого, давящего на грудь откровения, которое грозит раздавить его своей очевидностью. Он думает, что ненавидит, когда Эндрю прав. — Ну так... — говорит Нил наконец, вынуждая свой голос работать; звук выходит хриплым, сдавленным, будто он не разговаривал несколько дней. — Как ты вообще находишь все эти фильмы? Эндрю легко, почти невесомо хмыкает — звук короткий, сухой и на удивление беззлобный. Он не спорит со сменой темы, не настаивает, не пытается вернуть разговор на опасные рельсы. Он просто выпрямляет спину, откидывается назад, опираясь ладонями о пол, а потом поднимается на ноги с той самой кошачьей, обманчивой легкостью, которая всегда заставляет Нила отвлечься. Он стягивает простынь с двери, и белое полотно падает на пол бесформенной грудой, которую Эндрю отпинывает в сторону, прежде чем начать собирать разбросанные вокруг следы вечера — пустые тарелки из-под снеков, смятые пакеты. — Моя подруга, — говорит он через паузу, пока его руки заняты делом, — Она любит советовать такое, говорит, что это «очищает восприятие», — Он произносит последнюю фразу с такой плоской, мертвой интонацией, что становится ясен его собственный скепсис. Но он все равно смотрел. И заставил смотреть Нила. — Почему ее не было на вечеринках? — с искренним любопытством уточняет Нил, тщательно перебирая в голове людей, которых видел рядом с Эндрю за все недели их зеркального соседства. Он часто видел Аарона, Ники, пару-тройку невнятных парней, чьи лица сливались в одно. Но подруг определенно не было. — Потому что она занята тем, что балуется гуманитарной помощью где-то в Африке, — отвечает Эндрю снисходительно, и в его голосе слышится знакомый оттенок раздражения. — Раздает еду, учит детей английскому, спасает мир, все как полагается. — Он делает небольшую паузу, и его голос становится чуть тише, будто он говорит больше для себя. — Но она обещала заехать на Рождество. Если, конечно, не передумает и не решит спасать пингвинов в Антарктиде. Нил просто кивает в темноте, совершая короткое, почти рефлекторное движение головой, хотя прекрасно знает, что Эндрю в полумраке своей комнаты этот кивок не видит. Этот новый кусочек мозаики мягко, почти беззвучно встраивается в тот сложный, постоянно дополняемый образ Эндрю, что живет у него в голове, делая его чуть менее одиноким, чуть более связанным с большим миром, который существует за пределами его квартиры, бара и семьи. Эндрю на секунду замирает, смотрит прямо на Нила через стекло — его взгляд в темноте, лишенной резких границ и теней, кажется невероятно открытым, почти уязвимым — будто в этот миг с него сбросили все обычные доспехи; будто он хочет что-то сказать или спросить, но слова замирают у него на губах, наполняют собой небольшое пространство его ванной, висят в воздухе, напряженные и зыбкие, как паутина, протянутая между двумя мирами. Так или иначе, Эндрю передумывает. Не видно, как это решение созревает — просто что-то меняется в его позе, в напряжении плеч, в чуть заметном движении нижней челюсти. Он отворачивается, нащупывает на стене выключатель, и раздается резкий щелчок, который разрушает всю магию темноты, весь гипнотический покой вечера, всю иллюзию интимности, созданную мерцанием проектора и общими словами. Яркий, холодный, безжалостный свет люстры врывается в ванную Эндрю, заливая все резкими тенями, и отголоском пробивается сквозь стекло, освещая и половину комнаты Нила. Нил щурится, морщась от внезапной, режущей боли в не привыкших к яркости глазах; он закрывает их ладонью, чувствуя, как под веками пляшут цветные, кислотные пятна — остатки яркого образа. Он потирает переносицу большим и указательным пальцами, с силой надавливая на кость, пытаясь прогнать это неприятное послесвечение, вернуть себе четкость зрения, а когда он, наконец, опускает руку, веки медленно поднимаются, и его взгляд, все еще затуманенный, снова фокусируется на зеркале, он видит, что ванная Эндрю уже пуста. Отчасти именно этот вечер становится решающим для Нила — для того письма, которое он отправляет со своей почты через несколько дней, сидя за кухонным столом в предрассветной тишине. Он не думает, что на него повлиял сам фильм — этот скучный, претенциозный, заумный артхаус, совсем нет; он даже с трудом вспоминает его название через пару дней. Но вот Эндрю действительно повлиял. Нил всё чаще ловит себя на одной и той же мысли о том, что все эти моменты — вечера у зеркала, постоянный обмен бумажками, и это глубинное, необъяснимое ощущение, что кто-то есть по ту сторону, кто-то, кто видит кусочки его дня и в ответ делится обрывками своего, — стали единственным пространством в его жизни, где он по-настоящему, до самого основания, честен. Где он не притворяется, что с ним все в порядке, где он может позволить себе быть сломленным, испуганным, уставшим, и знать, что это не станет поводом для осуждения или, что хуже, для жалости. Нил знает, что не только Эндрю способен принять его, он знает, что есть и другие люди, но никто кроме Эндрю еще не понимал его так хорошо, не давал такого странного чувства спокойствия, которое приходит не вопреки, а сквозь — сквозь стекло, сквозь тишину, сквозь целую вселенную, лежащую между ними. Нил очень надеется на то, что он тоже является для Эндрю таким человеком. Это дружба, близость, возникшая из абсурда и вынужденного соседства, но близость особого, уникального рода — лишенная физического давления, без риска неловких прикосновений или необходимости интерпретировать чужие жесты, искать скрытые смыслы в случайном касании рук или в том, как долго длится взгляд. Им даже не нужно быть реальными в привычном, материальном смысле этого слова, существуя в этом хрупком, выстроенном ими же пространстве между мирами — пространстве, которое состоит из слов на бумаге, из синхронного смеха над глупостями, из понимания, которое приходит без долгих объяснений. Он не говорит о том, что отправил письмо — ни Кевину, который, наверное, лопнул бы от гордости и начал тут же строить планы на их совместное, блестящее университетское будущее, ни тем более Эндрю. Он даже не уверен, что все получится, что его документы — эти паспорта, справки, выписки, собранные по крупицам с лихорадочным упорством, — примут, сочтут достаточными. Он боится, что его прошлое, как бездонная черная дыра, высосет все эти хрупкие надежды и не оставит после себя ничего, кроме вежливого, безличного отказа на официальном бланке, который похоронит эту идею раз и навсегда. Но, по крайней мере, у него теперь есть полезные знакомства, верно? Может быть они помогут. Когда неделю спустя, восьмого декабря, в холодную, промозглую, серую пятницу, ему приходит ответ, он оказывается совершенно не готов. Он как раз возвращается с утренней пробежки, неудачно попав под мелкую, назойливую, ледяную морось, которая не льет, а висит в воздухе, пропитывая кожу, одежду и волосы мерзкой, липкой сыростью насквозь. Он стряхивает мокрые, покрасневшие от холода ладони о бедра спортивных штанов, нащупывает пальцами, уже почти одеревеневшими, ключи в мокром кармане, собирается подняться на лифте — чтобы не поскользнуться и не навернуться на размокших подошвах своих кроссовок на скользких ступенях. И тогда, бросив автоматический взгляд в свой почтовый ящик, рядом с кипой рекламных листовок и заклеенными марками счетами, он видит торчащий уголок конверта. Не обычного тонкого белого, а плотного, дорогого на вид, кремового оттенка, с четким, рельефным тиснением по краю — солидного и официального. Сердце Нила совершает в груди один тяжелый, почти болезненный кульбит, подскакивает к самому горлу и замирает, сжимаясь в холодный комок. Он вытирает часть ледяной воды с дрожащих пальцев о единственный сухой рукав толстовки, оставляя на ткани еще одно темное, расползающееся влажное пятно, и с неловкой, лихорадочной поспешностью вытаскивает письмо. Оно кажется невероятно, непропорционально тяжелым в его руке и у него нет ни капли терпения, чтобы донести его до квартиры, чтобы спокойно сесть за стол, взять нож и аккуратно вскрыть по краю. Он сдирает, рвет угол конверта прямо в лифте, стоя под тусклым, мерцающим светом единственной лампочки, пока матовые двери с глухим шипением медленно сходятся у него за спиной, отрезая его от остального мира. Это не должно было сработать — Нил не был уверен, что в этом году вообще есть свободные места на его специальности, что, учитывая и без того запоздалое поступление, его вообще рассмотрят как реального кандидата. Но вот оно — официальный бланк, сухой канцелярский язык, печати. Подтверждение. Зачисление на очную форму обучения по той же специальности с начала следующего семестра. И ниже, на отдельном листе, — одобрение на рассмотрение его кандидатуры в спортивную команду университета по экси. Подпись внизу размашистая, уверенная, узнаваемая Нилом сразу же: Дэвид В. Ваймак. Нил забывает побеспокоиться о своих мокрых, грязных кроссовках, которые оставляют темные, влажные отпечатки на блестящем полу лифта. Он забывает о каплях дождя, стекающих с капюшона на шею, о пронизывающем холоде, въевшемся в кости за время пробежки. Он забывает обо всем, что не является этим плотным конвертом в его руке и невыносимым, оглушительным гудением в ушах. Когда двери лифта с тихим, механическим шипением разъезжаются на его этаже, он не выходит — он срывается с места на бег. Короткий, стремительный спринт по коридору к своей двери, ключ, который с первого раза не попадает в скважину из-за дрожащих пальцев, и потом — — Эндрю! Эндрю! — громко, срываясь на неловкие ноты, зовет Нил, вбегая в квартиру. Он попутно сбрасывает промокшие кроссовки, спотыкаясь об один из них на середине прихожей, едва не падает, хватается за косяк двери, отталкивается от него и несется дальше, по паркету, оставляя за собой мокрый след. Он врывается в ванную, не включая свет, и прижимает письмо — уже смятое, разорванное по краю — распластанной ладонью прямо к холодной поверхности зеркала. Он прижимает так, чтобы текст с университетской печатью и подписью был обращен в сторону Эндрю, и только потом он поднимает глаза к тому, что находится по ту сторону. Ну, это Эндрю. Эндрю стоит в полуметре от зеркала, и он, очевидно, только что вышел из душа. На нем — лишь одно темное полотенце, намотанное на бедра и низко, почти опасно висящее на выпирающих костях таза, мягкая область боков перетягивается от узла. Его кожа влажная и розовая от горячей воды, пар еще легкой дымкой поднимается от его плеч, а по бархатной поверхности груди и живота медленно стекают отдельные, тяжелые капли. Он явно немного нервный, взволнованный — его поза напряжена, плечи слегка приподняты и отведены назад, а взгляд быстрый, сканирующий, оценивающий, будто он за секунду до этого готовился к реальной угрозе, услышав внезапные возгласы и грохочущий топот. Его волосы, обычно пепельно-светлые, теперь потемневшие от воды, мокрые и тяжелые, беспорядочными прядями падают ему на лоб и виски, слипаясь в блестящие ленты. Когда его мозг, видимо, за долю секунды обрабатывает визуальную информацию и отмечает, что Нил, кажется, не в беде, не в панике, а просто... возбужден, он поднимает левую руку — движение резкое, отрывистое. Он проводит ладонью по лицу, смахивая воду со лба и век, а потом тем же движением зачесывает мокрые волосы назад, от лба. Он начинает что-то бормотать себе под нос — губы шевелятся беззвучно, слова теряются, не долетают сквозь стекло, но по форме губ и легкому движению бровей можно предположить какое-то короткое, хриплое ругательство или отрывистый, риторический вопрос. Нил, если честно, уже не слушает. Он уставился. Внезапно, резко, вопреки всему, его взгляд — будто против его воли, будто натянутый на невидимую леску — скользит вниз. Соскользает с лица Эндрю, с его влажных, зачесанных назад волос, и падает на мокрую кожу, застревая там. Теперь, без всякой одежды, он видит ее целиком, во всем ее размахе: она начинается где-то за ухом, спускаясь по боковой поверхности шеи, цепляясь за прыгающую жилку, огибают резкую, выступающую дугу ключицы. И затем ниже — Нил видит это впервые — она растекается по груди. Сложный, агрессивно-красивый черный узор, сплетенный из шипов, проволоки и геометрических, похожих на руны, элементов. Чернила ложатся на кожу не просто рисунком — они кажутся частью плоти, подтекшей тьмой изнутри, проступившей сквозь поверхность. Узор обходит сосок, оставляя его чистым, бледно-розовым островком посреди поля черных линий, и оттуда, будто обретя новую силу, тянется дальше — к округлости плеча, к напряженному бицепсу, обещая сойти вниз, на предплечье. И пока он смотрит, затаив дыхание, дождь за окном окончательно прекращается, и в комнату врываются мягкие, но настойчивые лучи низкого зимнего солнца. Они пробиваются сквозь запотевшее, испещренное грязными дорожками стекло в комнате Эндрю, преломляются в каплях, оставшихся на раме, и падают внутрь. Падают косыми, белесыми полосами прямо на Эндрю, подсвечивая его; каждую каплю воды, что все еще держится на его коже — они сверкают теперь, как рассыпанные, крошечные бриллианты — на округлых выступах широких плеч, в ямочках ключиц, на плоскости груди, переливаясь холодным блеском. Нил так же, наконец, видит полную картину татуировки на правой руке — другой узор, не симметричный, более хаотичный, хотя выдержанный в том же стиле колючей геометрии, доходящий только до бицепса. Но едва ли он задерживает на ней взгляд надолго, когда все его внимание переключается на каплю, которая невероятно медленно, лениво катится по грудной мышце, оставляя за собой мокрую дорожку, проводя путь по рельефу подкаченного, мягкого живота, по краю обходя дорожку волос от пупка и ниже, к полотенцу, под него, прямо к... — Нил. — Голос Эндрю звучит не громко, но настойчиво, властно, перерезая гипнотическую петлю наблюдения. Одновременно с голосом раздается стук по стеклу, точечный удар костяшками пальцев прямо напротив лба Нила. Звук сухой и резкий, он заставляет Нила вздрогнуть всем телом и вернуться в реальность. Он моргает, и тогда видит, что Эндрю уставился на него, приподняв одну бровь в немом, но красноречивом вопросе. В его глазах — не гнев, а скорее усталое недоумение и привычная насмешка. И только теперь Нил вспоминает, зачем он здесь. Он моргает, сбрасывая наваждение, и шевелит смятым письмом по стеклу, заставляя бумагу скрипеть. — О, — красноречиво, одним звуком, говорит Эндрю, и его взгляд скользит с лица Нила на листок, вчитывается в официальные строчки, в логотип. — О, — передразнивает его Нил, и голос его звучит сдавленно, но в нем слышится сметающая все волна чистой, неконтролируемой радости. Попутно, не отрывая взгляда от Эндрю, он нащупывает пальцем край одной из старых записок, висящих на зеркале, отрывает кусочек скотча, и бумажный листок, исписанный когда-то фильмом, падает на кафель у его ног. На освободившееся место он прикрепляет свое письмо. Нил делает шаг назад, отрывая ладонь от стекла, и тут его накрывает. Волна энергии, которая копилась все это время в замороженном состоянии ожидания, вырывается наружу и он, откровенно говоря, не знает, куда ее деть. Он топчется на месте, переминаясь с ноги на ногу, его пальцы бесцельно теребят мокрый край футболки, но он упорно смотрит то на Эндрю, который молча изучает документ, то на свои мокрые носки на кафеле, то снова на Эндрю. В момент, когда адреналин немного отступает, к Нилу приходит секунда кристальной, неловкой ясности. Он приходит в себя и понимает, как он, наверное, выглядит со стороны: промокший до нитки, взъерошенный, с горящими глазами и трясущимися руками, ворвавшийся в чужое личное пространство в самый неподходящий момент. Ему должно быть стыдно, думает Нил, но все эти мысли, все эти соображения уходят на второй план, растворяются, когда Эндрю поднимает на него глаза и... улыбается. Господи. Эндрю стоит там, в луче солнца, которое теперь льется в его комнату полноводным потоком, окрашивая все в приглушенные серые тона. Он стоит там, красивый, будто греческий бог, и он улыбается Нилу маленькой, но искренней, настоящей улыбкой, как будто Нил — это что-то хорошее, как будто Нил заслужил его улыбку. — Молодец, — кивает Эндрю, и его голос звучит низко, почти ласково. Он отпускает улыбку, губы снова становятся ровными, но тот блеск в глазах никуда не девается. — Не знал, что решишься так скоро. Думал, еще помучаешься пару месяцев. — Это все ты, — выпаливает Нил, не думая, слова вылетают сами собой, горячие и настоящие. — Правда, серьезно. — Нил старается не тараторить и делает глубокий вдох, чтобы на выдохе посмотреть Эндрю в глаза и сказать: — Спасибо, Эндрю. Эндрю немного поджимает губы в странном жесте, слегка отворачивается, так что Нил видит простор его мокрой спины — лопатки, позвоночник, очертания мышц, и ту же татуировку, которая, оказывается, частично заходит и на спину, создавая единый, опоясывающий рисунок. А после Эндрю шагает прочь из кадра, в глубину своей комнаты, чтобы, вероятно, наконец одеться. Нил понимает, что ворвался в ванную, нарушив не только тишину, но и их расписание — сейчас было время Эндрю, так что он мысленно, быстро, извиняется перед его силуэтом, исчезающим в коридоре, но настоящего стыда он не испытывает. Есть только легкая неловкость, тонущая в море других, более сильных эмоций. Пока Эндрю переодевается где-то там, в своей спальне, Нил хватает с полки свежее белье и чистую футболку и запрыгивает в душ. Он включает воду, чтобы наконец согреть кожу, остывшую и покрытую мурашками от дождя, и принимает очень быстрый душ, смывая пот и грязь пробежки, и натягивает белье и футболку прямо в ванной, в облаке пара. Выходит, чтобы натянуть сухие штаны, и замечает Эндрю, который уже вернулся и стоит у зеркала, прислонившись плечом к косяку. Он наблюдает за попытками Нила одеться — справедливо, учитывая недавнее вторжение. На Эндрю теперь темные джинсы и простая черная футболка, волосы все еще влажные, но уже причесаны, и взлохмачены, формируя пробор. — И что, — начинает Эндрю, когда Нил, наконец одетый, подходит к зеркалу, все еще с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом. — Будешь праздновать? Нил не очень-то думал об этом, если быть до конца честным. Весь его мысленный процесс последних дней сводился к одной цели — получить хоть какой-то ответ, пробить эту давящую тишину неопределенности. Мысли о том, что будет после, после положительного ответа, он тщательно, почти намеренно, избегал, так что теперь, когда вопрос Эндрю повис в воздухе, густой и зыбкий, как дым после выстрела, Нил просто смотрит на него. Его мозг на секунду глохнет, словно двигатель, в который попала вода, и он судорожно пытается нащупать в памяти хоть какой-то план, хоть тень заготовленного сценария. Его взгляд, блуждающий и беспомощный, натыкается на одну из многочисленных записок, усеивающих зеркало — этот архив, карту их общего ландшафта. Это записка от Эндрю — название крошечной кофейни в старом районе, которую он оставил неделю назад, так что сейчас Нил поднимает руку и тычет в нее пальцем — палец упирается не в шершавую бумагу, а в холодное, непреодолимое стекло прямо над выведенными чернилами. За окном — обеденное время, но свет серый, рассеянный, будто его пропустили сквозь слой промокшей ваты. Промозглое, тяжелое небо нависает над крышами, не обещая ничего, кроме еще большей сырости. У Нила нет такого уж желания идти в шумное место, в толпу, где придется пробиваться сквозь гул голосов, встречаться взглядами с незнакомцами, формулировать заказ для официанта — все это требует энергии, которой у него сейчас ровно столько, чтобы удержать в руках это хрупкое счастье, не уронив его. Но ему придется позвонить Кевину — это неизбежно, как восход солнца, и лучше сделать это сейчас, и вне дома, потому что Кевин наверняка захочет заехать к нему. — Ага, — говорит Нил наконец, и его губы сами собой растягиваются в широкую, немного смущенную, но искреннюю ухмылку. Он снова указывает на записку пальцем, уже более уверенно. — Тут, вроде как, по твоим словам, подают отличный кофе, а? Эндрю хмыкает в ответ — звук короткий, отрывистый, и в нем на долю секунды слышится что-то вроде легкой скованности, но мгновение спустя он расслабляется — Нил видит, как плечи Эндрю опускаются, напряжение сходит с его спины. Он качает головой, и уголок его рта чуть дергается. Он упирает ладонь в бок, и смотрит на Нила исподлобья. — Конечно, — говорит Эндрю, и его голос звучит ровно, но почти что тепло. — Не забудь заказать панкейк. Повеселись.