Цена любопытства 2

Тишина после слов Меркурия была густой, почти осязаемой. Идея висела в воздухе, дикая и вместе с тем — единственно логичная. Перенаправить. Не лечить симптом, а дать болезни выход. Безопасный. Или не очень. Все смотрели на Землю. Он стоял посреди комнаты, чувствуя эту самую болезнь — сбитый, неровный пульс где-то в глубине. Отдающийся дребезгом в стакане на кухне, дрожью в пальцах Сатурна, потерянным взглядом Нептуна. — Кто? — спросил он, хотя ответ знал. Все знали. Луна первая отвела взгляд к окну. За окном был город, небо, а за ним — бескрайний, холодный космос. И там, в самом центре их мира, невыносимо яркий и далёкий, был он. — Солнце, — прошептала она. Не как мольбу. Как диагноз. Марс кивнул один раз, коротко. Стратег в нём оценил плюсы и минусы. — Логично. Самая большая масса. Самая стабильная система. Если что и выдержит твой... сбой, так это оно. Вопрос в том, как это сделать. И что оно на это скажет, это не первый раз когда мы просим его помощи. — Оно скажет «нет», — глухо произнёс Юпитер. Он выглядел постаревшим. Линии на его лице стали глубже. — Вы предлагаете сознательно заразить центр системы? Влить в него нестабильность? Это безумие. — А что — ждать, пока зараза расползётся сама? — огрызнулся Венера. Он стоял, прислонившись к стене, и дышал тяжело, будто в комнате не хватало воздуха. Его собственный дисбаланс делал его голос хриплым, лишённым привычной мощи. — Посмотри на нас, Юпитер! Мы уже не те! Ты сам не тот! Он, — он ткнул пальцем в сторону Земли, — как треснувший колокол. Бьёт — и всем нехорошо. Надо либо колокол чинить, либо... подвесить его так, чтобы звон уходил в никуда. А в никуда у нас — только оно. Юпитер сжал переносицу. — Риск... — Риск есть всегда, — перебил Земля. Его собственный голос удивил его — тихий, но ровный. Решительный. — Но сейчас риск — это бездействие. Я чувствую, как это... растекается. Как чернила в воде. Сначала вы теряете концентрацию. Потом что? Координацию? Память? Я не хочу это увидеть. Он посмотрел на Луну. Она смотрела на него, и в её глазах шла борьба между страхом за него и страхом за всех остальных. — А ты? — спросила она. — Что будет с тобой, если твою... нестабильность... вытянет Солнце? Не станет ли тебе хуже? Не опустошит ли это тебя окончательно? Земля задумался. Он прислушался к себе. К той пустоте, к вибрации. Что, если это последние остатки его силы? Что, если, отдав это, он станет просто скорлупой? — Не знаю, — честно признался он. — Но если я останусь таким, я стану скорлупой для всех вас. Мне... — он искал слова, избегая пафоса, — мне нужно попробовать. Даже если это больно. Иначе эта боль станет общей навсегда. Решение созревало молча. Оно не было единодушным. Оно было вынужденным. Меньшим из всех мыслимых зол. — Как мы это сделаем? — спросил Сатурн, наконец справившись с манжетой. Его голос был бесцветным, лишённым обычной элегантности. — Мы не можем просто позвать его. После всего этого оно может не захотеть вмешиваться снова. — Оно вмешается, — сказал Марс. — Если поймёт угрозу системе. Нужно просто показать. Показать ему... заразу. — Он снова посмотрел на Землю холодным, аналитическим взглядом. — Тебя. В твоём нынешнем состоянии. Со всей этой... дребеденью внутри. Это звучало унизительно. Но Земля кивнул. Унижение было мелкой платой. План был простым и страшным. Они вызовут Солнце. Не мольбой о помощи, а сигналом бедствия. И Земля... выставит свою рану на показ. Свою нестабильность. Свою искажённую гравитацию. Как больной орган, который нужно либо иссечь, либо прижечь. Вечером они вышли на крышу старого дома. Город лежал внизу, в своей иллюзорной стабильности. Воздух был холодным и тонким. Они встали в круг. Не держась за руки. Просто — круг. Земля в центре. Луна посмотрела на него в последний раз. В её взгляде не было «держись». Было «я здесь». Каким бы ни был итог. — Начинай, — сказал Марс, стоя у него за спиной. Его присутствие было не утешением, а тылом. Обещанием, что если всё рухнет — он попытается подхватить. Земля закрыл глаза. Он отбросил попытки удержать, сжать, контролировать. Он отпустил. Всю эту дребедень, как назвал Марс. Всю вибрацию, всю пустоту, весь сбитый ритм. Он не вытолкнул это. Он просто перестал ему сопротивляться. И это вырвалось наружу. Не свет. Не тьма. Волна. Немая, невидимая, но ощутимая. Волна искажённой реальности. Воздух на крыше заколебался, загудел низкой, неприятной нотой. Фонари внизу на мгновение померкли, потом замигали вразнобой. Под ногами дрогнули плиты. Юпитер ахнул, схватившись за голову. Сатурн отшатнулся. Венера просто сел на корточки, сжавшись в комок. Даже Луна и Меркурий почувствовали, как мир накренился, потерял привычную ось. А Земля стоял в эпицентре. Ему было не больно. Было пусто. Страшно пусто. Как будто из него выкачали всё, что делало его им. Оставили только дыру, которая воет. Он поднял лицо к небу, к тусклым из-за городской засветки звёздам, и просто... показал. Вот он. Разбитый фундамент. Больная планета. Они ждали недолго. Небо на востоке, над крышами, не стало светлеть. Оно... разорвалось. Молча. Без грома. Просто появилась щель, и из неё хлынул свет. Не ослепительный, не яростный. Холодный. Пристальный. Словно луч операционного светильника. Солнце не спускалось. Оно наблюдало. Его свет упал на крышу, на круг планет, и сконцентрировался на Земле. Земля почувствовал этот свет на коже. Не тепло. Не боль. Давление. Огромное, неумолимое давление, входящее в каждую его трещину, в каждую полость, изучающее. Словно пинцетом. Он не сопротивлялся. Он был открыт. Долгие секунды ничего не происходило. Только этот исследующий, холодный свет и тишина, в которой гудели перекошенные миры. Потом свет дрогнул. И Земля услышал. Не голос. Ощущение. Словно массивная плита сдвинулась в сознании. И мысль, чуждая, безличная, врезалась в него: ИНФЕКЦИЯ. ДИСБАЛАНС. УГРОЗА СИСТЕМЕ. И затем, после паузы, ещё одна. Не вопрос. Констатация и... предложение? ИСТОЧНИК — ТЫ. ПЕРЕНОС — ЧЕРЕЗ МЕНЯ. ГОТОВ ЛИ ТЫ К ПОСЛЕДСТВИЯМ? Последствия. Какими они будут? Никто не знал. Земля, стоя в центре луча, чувствуя, как его сущность трясёт от этой чужеродной, хирургической точности, кивнул. Мысленно. Физически он уже почти не управлял телом. НАЧИНАЕМ. И свет изменился. Он не потух. Он... закачался. И Земля почувствовал, как та самая вибрация, пустота, нестабильность — его личная болезнь — подхватывается этим качанием, словно насосом, и начинает вытягиваться из него. Медленно. Неумолимо. Не в никуда. А в самую мощную, самую древнюю звезду в их мире.