Lost and Lethal

      Август приближался к концу, медленно трансформируясь в сентябрь, о чём говорили ночи, что становились длиннее, тише. Ветер, что остывал, несмотря на всякое пекло. Улицы, что выглядели, как никогда одинокими. Или люди просто перестали куда-либо выходить?       Иссиня-чёрное небо, на котором рассыпалась горстка звёздного песка, принесло новый запах вместе с порывами воздуха: смирение. Трагичное, усталое, сквозившее разочарованием и печалью, такой же человеческой, как все эти чувства вместе.       Пока ещё человеческие.       Обугленные сосны, обнажившиеся из-за того, что вся их защита сгорела, обратившись в пепел, но не возродившись, подобно Фениксу, расступались перед глазами одна за другой, поклоняясь многим превосходящей их силе. Поле, высохшее до последней травинки, стелило не то тропу, не то мягкий, приветливый ковёр, сейчас такой же мертвенно холодный, как ноги того, кто размеренно ступал по нему, словно по воде, проводя длинными пальцами меж рассыпающихся колосьев. Давно обозначенный маршрут. Даже приятный.       Это было идеальной средой для него: кругом испепелённые остатки дикой природы, лесополоса и редкие домишки, большая часть которых уже «исследована». Ничего особенного. Только людской страх, обман, тщеславие, самонадеянность или коварство. Никого особенного.       Кроме одного.       Тянущаяся нить запаха обрывается перед дверью, на которой до сих пор остались засохшие, кровавые отпечатки. Слишком тихо, и слишком много других ароматов. Нестандартное положение.       Один стук, два, три. Больше походит на яростные удары, однако для него это — лишь аккуратное обозначение своего присутствия. Вновь тишина. Ни единого шороха.       В ожидании, ему надоедает играть в условности этикета, и следующий удар (атака) производится уже коленом. Дверь громко хрустит, но не поддаётся так скоро. Пара новых ударов с одинаковыми интервалами, затем ещё один кулаком, и петли со скрипом срываются с положенного места. Внутри очень темно. Не помеха.       Размеренный, тяжелый шаг, от которого тут же прогибается пол, затем ещё один. У поворота лежит человек, неподвижный и безжизненный на вид. Всё вокруг пахнет рвотой.       Любопытно.       Его дом ощущается таким же потерянным и маленьким, как сам хозяин, хотя снаружи так и не скажешь. Приходится постоянно немного пригибаться, особенно, чтобы не задеть арку входа на обратном пути, обрушив, тем самым, часть кирпичей себе на голову.       Так не пойдёт.       Через некоторое время, размашистые шаги возвращаются, вновь давят на несчастные половицы, а руки, не менее грязные, чем этот самый пол, подхватывают тело и тащат вглубь дома. Приходится сесть на колени, практически сверху.       Он выглядит и ощущается, как труп, но недостаточно холодный для того, чтобы окончательно уйти. За все дни своей принципиальной голодовки, что явно не пошла на пользу, он сбросил несколько килограммов, обзаведясь куда большими синяками, чем прежде. Многострадальный свитер покрывали жёлтые пятна, а штаны — остатки человеческой еды.       Интересно, как он отреагирует теперь?       Длинная рука плавно берёт за подбородок, приподнимая голову, просовывает большой палец в рот, оттягивает край верхней губы и ведёт по зубам. Белые. Хороший признак. Ему, как всегда, везёт.       Затем палец надавливает сильнее, по-свойски проталкивается внутрь и заставляет челюсти разжаться, а хватка зажимает в таком положении, не позволяя расслабленным мышцам сомкнуться. Вторая рука возвышается над ним, случайно капнув чем-то на лицо, подносит к потрескавшимся губам что-то влажное и проталкивает более резко, прижимая плотнее. Немного терпения, кадык рефлекторно дёргается, и человек сглатывает маленькую часть первой порции. Он улыбается намного шире, почти плотоядно, и методично продолжает своё дело. Это будет занятная ночь.       Хотел избежать неизбежного? Умереть, когда всё предрешено? Наивно. Но не страшно. Нужно направить.       Для этого он здесь.

***

      Сознание, как и тело, прояснялось разноцветными всплесками, периодически стремясь провалиться обратно во тьму, не в силах держаться за такую же неустойчивую реальность, но мозг, всё-таки, приходит в себя, не позволяя сдаться снова.       Первым делом, Домовладелец ощущает всю тяжесть своих свинцовых, раскинутых по полу конечностей, жуткий холод и страшное бульканье, нет, дичайший рёв ожившего желудка, а после уже себя. Он пробует пошевелиться, робко двигает пальцами, пытаясь сжать, слегка ёрзает на месте и застывает от первого шокирующего признания: над ним кто-то есть. Не убивает, не калечит, вроде как, но явно придавливает большей частью своего веса. Второе шокирующее признание обрушивается тогда, когда он постепенно начинает нормально видеть и чувствовать.       Из прихожей льётся свет единственного на улице фонаря и лунной ночи, вырисовывает очертания его скрюченного, полусидячего положения, здоровенного силуэта на нём, растопыренные, длинные пальцы, впившиеся в подбородок, и… О боже.       Домовладелец взбрыкивает всем телом, дёрнувшись в сторону, в надежде если не сдвинуть этого выродка, то хотя бы ослабить напор, но быстро осознаёт, как в горло запихивают что-то скользкое, и начинает непроизвольно давиться, стремясь вытолкнуть это обратно. Попытка проваливается, не успев начаться. Он не может ни выбраться, ни двинуться, ни прокашляться, застряв с запрокинутой головой в одном положении. Вторая тощая рука закрывает его рот ладонью, тем самым, стремительно проталкивая чёртово нечто глубже, и мужчина, зажмурившись, погружается в инстинктивную боязнь задохнуться. Руки в панике цепляются за холодное предплечье:       — Не… На… Гх… Нх… — слова тонут, не находя для себя места. Он поднимает глаза, продолжает бесконтрольно вырываться, в связи с чем, откусывает часть проглоченного, морщится и, содрогнувшись, понимает.       Мясо. Сырое, ещё тёплое. Разве могло быть что-то другое?       Хватка временно переносится на шею, сдавив и не позволив хотя бы отдышаться:       — Молчать, — несколько садистски цедит тварь прямо в лицо, что звучит достаточно весомо, но не совсем угрозой, учитывая до невозможности широкую улыбку и веселье вместо бликов в его глазах.       Мразь. Весело ему, сука.       Руки принимают прежнее положение, продолжая заталкивать, чуть ли не впихивать жёсткие куски плоти в раскрытый рот, в то время как ноги, острые из-за проступающих костей, окончательно зажимают его посередине, не давая отползти. Скользкая плоть упорно давит на гланды, сперва заставив их болезненно сократиться, но поднявшийся из недр кишечника голод, как и его спутница, жажда, быстро убирают рвотные позывы. Домовладелец делает короткие вдохи через нос, стараясь хотя бы прожёвывать, а не глотать застревающие друг на друге части подряд, но из-за количества крови и слюны, стекавшей изо рта по шее от желания, а также не самой удобной позы, получается весьма плохо.       — Вот так, — «подбадривает» Бледный, когда он расправляется с последним куском, что не торопится проглотить следом, — давай. Ты знаешь, что нужно. Ты хочешь, — он наклоняется совсем близко и вводит два окровавленных пальца следом, чтобы толкнуть остатки на сопротивляющийся язык, быстро прижавшийся к ряду нижних зубов под давлением. Домовладелец обреченно глотает до конца.       Руки разжимаются, начиная безвольно дрожать, как и всё его тело, ликующее от блядского удовлетворения, но следом, разрывающееся на части, от отвращения, горечи, ужаса. Он, наконец, дышит глубже, очень быстро перейдя на тяжёлый кашель и хрипы в свой кулак, после чего опускает голову, поджимает колени и начинает часто всхлипывать. Его больше не держат. Нужно бежать. Стрелять, драться, звать помощь, делать, что угодно.       И он не может абсолютно ничего.       Мужчина даже не осознаёт, как стремительно погружается в истерику, поначалу не заметную со стороны, и, слегка отдышавшись, отползает к стене. Дыхание учащается ещё больше: не слёзы, так паническая атака. Он опирается на пол одной дрожащей рукой и засовывает в рот уже свои пальцы, в надежде быстро убрать всё, что только что очутилось в животе, стараясь не секунды не думать о том, кого вообще поглотил. Неважно, чья мышца и жир, на время, накормили беснующийся организм, ведь это, блять, ненормально, и так не должно быть. Он давит подушечками ещё глубже, дойдя до небных миндалин, пытаясь избавиться от вкуса, запаха, страха, противоречиво приятного насыщения. Всего. В идеале — и своего нутра.       Попытка пресекается.       — Это нам ни к чему, — обходительно тянет Бледный и останавливает его рвение, сперва перехватив за запястья, а после за трясущиеся плечи, привлекая к себе, пока тот ещё ничего не понял. — Не порть трапезу.       Домовладелец вновь вырывается, размахивает кулаками, хочет пнуть, ударить или хотя бы оттолкнуть его в последний раз, сопротивляясь в плотно обвивших руках ровно одно мгновение, после чего не выдерживает, и истерика берёт верх, вышибая всё накопленное дерьмо за жалкий всхлип: неверие, сомнения, шок, злость, ненависть и столь яркую, сильную потребность в любом отвлечении от этого слипшегося, как рот от крови, месива, что её невозможно сдержать внутри. Он уже не помнит, когда в последний раз рыдал навзрыд, как ребёнок, не задумываясь ни о чём. Громко, до хрипов, просто заливаясь слезами. Кажется, даже в детстве такого не позволяли. Теперь… теперь было всё равно.       Он остаётся сидеть в коконе длинных, тощих рук, напоминающих безжизненные ветви ивы. Одна из них проходится по затылку и чуть надавливает, прижав поближе, столь невесомо, словно не эта же рука секунду назад запихивала в него чьи-то останки. Он боится даже представить, что случится после, какие планы были у этой твари, ведь они, наверняка, были, но сейчас…       Ему плевать.       Пусть только это подобие объятий не прервётся слишком рано, раз уж нечаянно оказалось кстати.       — Ничего, ничего, — тихо вещает Бледный ему в волосы, когда рыдания становятся немного реже. А ему, будто бы, не всё равно? Один из обманных манёвров. Вопреки сему знанию, Домовладелец замирает под касаниями, стараясь лишний раз не шевелиться и не напоминать о себе. О том, что он (кем его следовало теперь называть?), так или иначе — живое существо. Ожидание, что в любой момент голову сожмут чуть сильнее, и это станет ещё одной агонией, не исчезает бесследно. Он плотно закрывает глаза, чувствуя резкий прилив усталости. Он снова вымотан, но больше не голодом. Даже не страхом.       — Так тоже бывает, да? — невинно спрашивают наверху, не дожидаясь ответа, после чего обхватывают человека — уже не совсем, но до сих пор, — за талию и без усилий опускают на бок вместе с собой. Тварь, в самом деле, не волнует ни запах, ни внешний вид, ни, что куда более важно, поступки и обстоятельства, по поводу которых он так любит делать мозги, и это, странным образом, помогает успокоиться.       Мужчина покорно растягивается на полу у него под боком, продолжая шмыгать заложенным носом, жмется ближе не потому, что вдруг почувствовал зыбкую, как песок, безопасность, а в интуитивном поиске тепла, чтобы перестать дрожать, но всё тело этого подонка так и веет могильной прохладой, будто назло. Тем не менее, ему удаётся слегка согреться на месте, пока тощие пальцы водят по спине, не то пытаясь гладить, не то втирая кровь лишь сильнее. Плевать.       Он и так ни от чего не отмоется.       Будучи на краю дремоты — она же обморок, отключка, пробная версия смерти, — Домовладелец чувствует, что на него ещё смотрят, и, всё же, решает больше не пытаться выбраться, выползти из-под вездесущих рук, словно играющих с ним в дочки-матери, или начать пялиться в ответ, зная, что зрелище не из приятных, в результате чего, вскоре, засыпает там же.       Пускай под утро сожрут и его. Так будет лучше. Так будет правильнее.

***

      Около полудня солнце просочилось на заляпанный ковёр, где свёрнутое в калачик тело нагрело пол под собой. Глаза упорно не хотели открываться, чтобы помочь проснуться до конца, как, в целом, этого не хотел и их обладатель.       Он очнулся, а значит, всё ещё жив. Ни рай, ни ад, ни вечное ничего, точно, не похожи на это. Он жив. Дышал, лёжа в засохшей, бордовой луже сожалений, от которой воняло металлом. Зачем-то продолжал потешать своим существованием того, кто довёл до паранойи и прочего за это ёбаное лето, а теперь, почему-то, спас жизнь. Чтобы продолжать издеваться? И как скоро ему надоест? Хотя…       Вряд ли это можно было назвать спасением. Он не спас даже подобие жизни. Прежней жизни. Он всего лишь переключился с одной идиотской игры на другую, где первая была легче в угоду того, что заканчивалась на толщине двери с одним и тем же вопросом, пока вторая… Правил второй он не знал. Домовладелец искренне продолжал верить в то, что, совсем скоро, его прикончат, и сейчас эта вера пугала всё меньше и меньше. Ночью он уже был на грани смерти. Там темно, тихо, одиноко. Спокойно. В следующий раз, он не будет убегать от неё, какой бы болезненной она не была.       Она оказалась добрее, чем все и всё, когда-либо окружавшее. Кто бы мог подумать.       Он морщится от боли в затёкших мышцах, поворачивается на бок, скрипя зубами, и слегка приоткрывает глаза, надеясь оглядеться, не увидев ничего лишнего. Но видит слишком много.       Два чёрных пятна-пропасти между мирами вперились в него до мороза по коже, отчего Домовладелец тут же рефлекторно вздрогнул, проронил тихий вдох и дёрнулся подальше к стене, стукнувшись затылком о плинтус.       Он… вообще, моргает, когда-нибудь?..       Тварь, что бы ей там не управляло, не испарилась из дома за ночь, вопреки своим же интересам. Свидетельствовало ли это о том, что новым интересом считался человек, по-прежнему проходивший через тяжкие метаморфозы чего-то неописуемого, мужчина предпочёл не додумывать, однако факт оставался фактом. В планы Бледного не входило оставить его в покое, когда надоест донимать, как это происходило раньше. А неизвестность, по закону жизни, пугает сильнее всего.       Что ему с этим делать? Или лучше просто ждать своей кончины прямо здесь?       Странное ощущение того, как они пролежали всю ночь, вдвоём, и никакого кошмара наяву больше не случилось, прикрывало собой лишний страх, потому он не придумал ничего лучше, кроме как уставиться на тварь в ответ, покуда та с любопытством таращилась на него, спрятав большую часть своей рожи за сгибом локтя. Так прошло ещё несколько мгновений, после которых Бледный, похоже, приветливо ему ухмыльнулся, но мужчина увидел лишь то, как сощурились его глаза.       Он предпринимает попытку встать раньше, чем начнутся более активные действия, поскольку всякая активность с его стороны не могла не пугать на каком-то глубинном уровне, но, как только Домовладелец упирается рукой, на которой спал, в деревянный пол, и привстаёт прежде, чем сесть прямо, неприятные ощущения в теле тот час же возвращают его на место с болезненным хрипом. На сей раз, не агония. Уже что-то. Скорее, покалывания, лёгкие спазмы и, да, снова дичайшая слабость.       — Всё ещё мало, — комментирует Бледный, растянувшись на заляпанном ковре, как кот под солнцем. — Я знаю, что придаст тебе сил, — тычет он пальцем в измождённую физиономию Домовладельца, и тот с непониманием глядит в ответ. Через секунду взгляд холодеет: он моментально вспоминает всё в мельчайших деталях. Как тут забыть?       — Н-нет… — мужчина окончательно влипает в стену, не имея возможности отступить, и, как только тварь начинает медленно подниматься в его сторону, пятится в другой угол коридора, смяв ковёр ногами.       Предсказуемо, Бледный плюёт на всякий его протест, садится на колени, тут же поднося невесть откуда взявшийся кусок плоти к испуганному лицу, и это его добивает:       — Нет! — раньше, чем успевает осознать, Домовладелец размахивает руками и отгораживается от всякого контакта, после чего закрывает голову, прячась. — Не смей меня, блять, трогать!       Унизительно. Неужели он настолько жалок, что не в состоянии сбежать от всего этого?       Странно, что тварь не смеётся над ним в этот раз. Или смеётся, но молча и незаметно. Одна рука опускается на дрожащее плечо, чуть сжав, чтобы привлечь ближе, и мужчина пытается её скинуть, пока по второй стекает пара алых капель, отвлекающих внимание.       Без лишних уговоров и слов. Только касаниями он заставляет, нет, предлагает принять утешение человеку, нуждающемуся в этом больше всего на свете. Пусть оба они не достойны определения «человек», а все эти действия, определённо, не способны утешить.       Разве что, его тело.       Домовладелец дрожит сильнее и приподнимает голову из укрытия, тут же сглотнув при виде мяса в сантиметре от лица. Как только руку подносят ближе, и оно касается губ, заставляя приоткрыть рот, мужчина зажмуривается, хорошо запомнив произошедшее ночью, однако сейчас им не распоряжаются, как угодно, и предоставляют возможность есть в необходимом темпе, не пропихивая в горло каждый кусочек. С первым укусом метания расплываются в ощущении крови на языке, мышцы расслабляются, перестав дрожать. Со вторым, третьим и последующими приходит чувство наполненности, но и опустошение. Не физическое, духовное.       Жива ли ещё его душа?.. Или так чувствуется её гибель?       Когда большая часть оказывается съеденной, лёгкие будто начинают работать лучше, а дышать становится легче и совсем не больно. Сердечный ритм приходит в норму, собственная кровь приливает к ледяным конечностям, заставляя двигаться лучше, наглее, пока Домовладелец, в конечном итоге, забывшись, не припадает к руке, вцепившись в тощее запястье, и едва ли не слизывает остатки крови с пальцев. Жадность ему не свойственна, но это делает не она.       Это лишь голод. Нечеловеческий, безнравственный. Дикий.       Бледный поддерживает его за затылок свободной ладонью, что не позволяет откинуться назад из-за слабости, и одобрительно почёсывает короткие волоски, словно говоря: «продолжай, и всё будет в порядке». Конечно, не будет. Разве когда-то было? Это теперь его новое выживание?       Торжество пришедшего в себя тела заканчивается очень быстро, и Домовладелец отстраняется с помутнённым от удовлетворения взглядом, но затем проходит и оно.       Секундный прострел совести, удар обухом по голове, от которого он мгновенно осознаёт, как только что выглядел и чем занимался. Мужчина отползает обратно в угол, вытирает рот рукавом, тяжело дыша. Слёзы наворачиваются против воли, хотя, в этот раз, остаются проглоченными, и истерика не настигает. Он опускает глаза, спрятав лицо в свои колени.       — Так-то лучше, — заключает тварь, с упоением осматривая его — сломленного, поверженного собственным желанием и борьбой. Домовладелец хочет рявкнуть что-то в ответ, но рот больше не слушается. Похоже, он теперь всегда сам по себе. Ест, что хочет, решает всё за разум. Если, конечно, и разум, в скором времени, не угаснет.       Ему снова становится больно, уже не в животе; где-то в районе груди, глубоко и горестно. Будто тысячи осколков изрезали сердце, как напоминание о стыде и сожалении.       Если он будет испытывать столь сильную душевную боль постоянно… Останется ли он человеком?..       Неизвестно, сколько ещё времени он так сидит, и сколько, напротив него, находится этот выродок, но когда состояние получается оценить, как сносное, мужчина выпрямляется и снова пробует подняться, не говоря ни слова. Пристальное внимание его не остановит. Ему слишком мерзко ощущать себя настолько запятнанным, в прямом и переносном смысле.       Сперва ноги, аналогично прошлому разу, не слушаются и сильно дрожат, однако, спустя несколько тяжких выдохов, он встаёт на полусогнутых коленях, облокотившись плечом на стену. Краем глаза Домовладелец замечает, как Бледный до сих пор сверлит его взглядом, сидя на полу, и поворачивается:       — Что? — не выдержав, швыряет он, влипнув в стену обеими руками.       — Не дойдёшь, — подтверждает Бледный и опять улыбается, — так зачем тогда идти?       — Отъебись, — обессиленно бубнит тот, со злости делая почти выпад, нежели шаг вперёд, — без тебя разбе… — нога подкашивается сразу, и от падения носом в дерево спасают мгновенно поймавшие, здоровенные руки, что подхватили так легко, словно он ничего не весил. — Чёрт… — машинально шикнул Домовладелец, лишь после осознав себя в объятиях, удерживающих в вертикальном положении.       — Отвали, сказал, — он задрал голову, чтобы заглянуть в перманентно улыбчивую рожу, и сразу же пожалел: от всякого резкого действия начиналось головокружение, что несколько сбавляло уровень гордости с презрением и стыдом. — Я сам…       Бледный только усмехнулся, перехватив его поудобнее.       Чтоб он сдох.       Остальные шаги удалось проделать в тишине и неприятном смирении. Домовладелец вяло перебирал трясущимися ногами и опирался на длинные конечности, заменившие необходимость в костыле, пока, наконец, не доплёлся до ванной. Едва дотянувшись до выключателя, он попытался высвободиться и дойти один, отчего в глазах потемнело, и тело рухнуло на кафель рядом с раковиной. Почти получилось.       — Не… — промямлил мужчина согнутой в проёме фигуре, едва слыша себя из-за шума в ушах. Сегодня он точно больше никуда не дойдёт, но знание этого ещё не означало, что следует подавать вид. — Не лезь…       «Ах да, тебе же срать на всё, что я говорю, правильно?..» — беглая мысль, растворившаяся по мере того, как тварь вновь склонилась над ним, едва ли не бережно (так считало измученное тело, а не он сам) приподняла над землёй, как маленького зверька, и усадила на край ванны. Омерзение к себе превысило всякие пределы, когда Домовладелец не сумел даже стащить верхнюю одежду без его помощи, будучи в состоянии только поднять руки и сдаться чужим движениям, потому как все силы, видимо, уже истратились на сопротивление и крики. Он не чувствовал себя таким ничтожным слишком, слишком давно, чтобы это происходило в самом деле. Кажется, он вообще мало что теперь чувствовал.       Спустя ещё несколько «руки убери, уёбок» и «дальше сам», Домовладелец, всё же, остался наедине с пустой ванной и журчанием воды.       Он не знал, где находилась черта того безумия, когда ещё вчера ты просто смотрел на своё отражение с лёгкой неприязнью, а сегодня не мог помыться без отвращения, но думалось, он давно её перешёл.       Минуты, полчаса, час, он просто сидел под струями воды, медленно смывающей засохшую кровь и рвоту, но не грехи, и бездумно глядел на плесень между плитками кафеля. Он чем-то похож на неё. Такой же гнилой внутри, а снаружи — блеклый муляж нормальности. Уставшие даже от света лампочки, глаза тяжело опустились на уже не такое грязное тело, и Домовладелец безынтересно осмотрел свою сыпь. Раздражение, краснота и зуд исчезли, будто их не было, а следы язв ныне были небольшим шелушением с крохотными шрамами, где он больше всего расчёсывал волдыри. Все остальные места покрывали синяки, царапины, ссадины — не более, чем результат самоистязания и падений.       Домовладелец выключил воду и перелез обратно на край ванны, завернувшись в полотенце. После душа головокружение прекратилось, и он подошёл к зеркалу, надеясь увидеть там прежнего себя. Вместо кого бы то ни было «прежнего», на него взглянул только осунувшийся человек с пустыми зрачками, в которых зияла дыра отрешённости. Несмотря на то, как сильно похудел, жалости к себе он не испытывал ни на секунду. Ненависть — ещё как.       Синяки под глазами были такими контрастными, что имели полное право называться фингалами, а щетина, которая давно должна была стать заметной, так и не отросла. Вот оно как… Теперь ясно, куда делась часть волос на ногах и руках. Пальцы сами потянулись ко рту, обнажив белоснежные ряды зубов; безупречный внешний вид, впрочем, не помешал им начать крошиться из-за обилия рвоты в последние дни.       «Хотя бы глаза не красные. И без того смотреть тошно», — решил он, пока одевался.       Приоткрыв дверь, Домовладелец чуть не запнулся о порожек: тварь, всё-таки, ждала в прихожей, сидела на полу возле телефона, скрестив руки на коленях, совсем, как он недавно, и ухмылялась реакции.       Мужчина молча облокотился на стену, не найдя ни желания, ни энергии для очередного ругательства, бросил взгляд в стиле: «без тебя справлюсь» и осторожно побрёл к спальне. Размеренные шаги позади не заставили ждать.       Он что, за ним теперь везде ходить будет, пока не убьёт?       Добредя до смятой кровати, одеяло которой валялось на полу, Домовладелец, без раздумий и аккуратности, упал лицом в подушку, как придётся. Всё, достаточно. Он не двинется и не вылезет отсюда даже на краю смерти.       Двинутся, вернее, дёрнутся, заставило лёгкое прикосновение к макушке, когда шаги остановились, а сознание начало задрёмывать. Мужчина слегка поворочался под накрывшей рукой, напрягаясь от подразумеваемой опасности в каждом медленном поглаживании, но она, по-прежнему, таилась где-то далеко, не настигая, когда её ожидают. Умно.       Он повернул голову набок, чтобы украдкой понаблюдать за чужими действиями. Руку тут же убрали.       — Я загляну позже, — зачем-то проинформировал Бледный на уровне его лица, склонившись, непонятно, под каким углом, — однако не привыкай, что всё сделают за тебя.       — Сделают…? — тихо переспросил Домовладелец, так и оставшись лежать на животе. Тот только лукаво прищурился и намекнул:       — Еду добывают своими руками.       Мужчина нахмурился, внезапно найдя силы на то, чтобы приподняться на локте поближе и выплюнуть:       — Да хоть подавись. Я не стану этим.       — Ты уже стал, — ласково оспорил урод, надавив на его плечо, отчего пришлось лечь обратно, и развёл руками. — Адаптируйся.       — Пожирая себе подобных?.. — натянуто прозвучало в ответ, и из-за собственных слов на языке появилась желчь. На большее проявление агрессии его не хватило; оно и не понадобилось.       Раньше, чем глаза успели сомкнуться, Бледный исчез из виду, оставив наедине со всем дерьмом, что случилось благодаря ему и не только.       Во сне это больше неважно. Во сне позволительно отдохнуть от существования.

***

      Ночь незаметно накрыла город, как если бы день никогда не наступал. Домовладелец проснулся от помех в радио, что осталось на тумбочке возле кровати, сонно потянулся и покрутил ручку. На смену шуму пришёл неразборчивый голос, информирующий подразделение:       — База, приём, говорит Лейтенант… — вместо фамилии слух резануло шипением, — обнаружено несколько убитых солдат к северу от окраины города, — снова помехи, смешанные с отдалённой стрельбой, — просьба выслать подкрепле… Приём, как слышно? — сигнал потерялся на моменте ответа другого человека, и Домовладелец стал мучать антенну, пока не донеслось обрезанное:       — …Кто нападавший? Приём, — треск динамика и стрельба, затем, — обезопасьте оставшихся, повторяю, обезопасьте оставшихся.       — Информации нет, предполагаю, что… — голос Лейтенанта стал глуше, вместо торопливых шагов по траве и ответа на том конце слышались только помехи, — …так точно. Уходим! — крикнул он остальным, и связь прекратилась. Радио статично зашумело.       «К северу от окраины города…» — пронеслось в голове. Мужчина выключил передачу. — «Здесь только я и пара домишек. Они ушли дальше в лес?.. Зачем? Что в нём такого страшного?»       От навязчивых размышлений сон сняло, как рукой. Он сел на край кровати и попробовал медленно встать. Надо же.       Слабости не было. Боли тоже.       Лишь остаточный тремор и лёгкий озноб, но, учитывая весь пиздец прошедших… Какое вообще сегодня число? Словом, он готов был смириться и с этим.       Домовладелец на пробу прошёлся по дому, наметив фронт уборки и стирки, затем отправился в перепачканную кухню, просидев там ещё около получаса. Внутри стоял штиль, хотя, совсем недавно, бушевал шторм из боли и ужаса. Тогда он не мог думать ни о чём, кроме этого, и, стоило всем переживаниям утихнуть — не смог думать вовсе. Постепенно, вслушиваясь в монотонное тиканье часов, будто в биение сердца своего жилища, голову начали заполнять неоформленные вопросы.       «Как всё началось?»       В конце июля поступали первые жалобы на непогоду, а в прогнозах обещали жаркий конец лета. Потом истерия среди населения. Гости. Угрозы. Потом пришли КЧС, и все окончательно ёбнулись.       «Когда я мог стать таким?»       Мужчина уложил сложил руки на столе и умостил на них голову, постукивая пальцами в такт часам. В первый день пришёл только один человек из бара. Они не контактировали ни разу, пока его не забрали на опыты. Затем женатики и кассирша. Она сама боялась всех и всего, какие уж там взаимодействия, а пара, скорее, только занимала место. Других пришлось застрелить. Что было потом?..       Люди продолжали приходить, уходить или умирать как от чужих, так и от его рук. Любитель закона, подстреленный, доктор, злобный мужик… девочка. Только она контактировала с ним дольше всего.       «Бред… разве она могла чем-то заразить?»       Нет уж, всё случилось ещё до неё. Первым убитым стал парень, искавший родителей, а он появился раньше. Тогда, другой вопрос.       «Почему я никого… Я не помню, чтобы, хотя бы, кусал их.»       Именно здесь, посреди дороги с кучей развилок, возникал тупик. Ему нужна была пища, когда он заразился. Нет. Пища нужна была телу, и сам бы он ни за что, никогда…       «Я воспротивился этому.»       Как? Разве это не являлось чем-то бессознательным, основой, не зависящей от его сил? Или простое везение, которое не позволило довести до поедания трупов? А если подмена воспоминаний?       Последний, риторический вопрос, посетивший мысли, мог бы объяснить многое из того, что он попутно вспоминал. Мог бы объяснить всё. Но это слишком опасно.       Тварь знала лучше. Абсолютно точно. Бледный не просто так проходил мимо, чтобы заглянуть, как какой-то неудачник помирает в собственном доме. Он всегда имел тактику, меняющуюся по настроению, согласно обстоятельствам или его безумию, да плевать, из-за чего. Мужчина, зачем-то, ему нужен. И пока это так, есть шанс отыскать все ответы. Есть шанс, совсем крохотный, перестать быть чудовищем.       «С физической точки зрения. С моральной, боюсь, уже ничего не поможет.»       Вот только как расколоть его замысел и заставить говорить? Как обернуть эти долбанные игры в свою пользу, если всякий раз, они принимали совершенно разные очертания?       Мужчина не мог и подумать о том, кто и как, в итоге, окажется рядом в самый безнадёжный момент, и мнение по поводу всей ситуации колебалось на пару с нехорошим предчувствием. С одной стороны по-прежнему висела вышеназванная угроза, какая-то глобальная цель, почему-то, связанная с ним — тем, кто никогда, ничем не выделялся. Он не был уверен в том, что хотел бы знать больше. С другой стороны — противоречивая обходительность, извращённая забота, благодаря которой он, как минимум, всё ещё не умер, оставшись на перепутье неизведанной территории. Эти вещи просто не могли состыковаться в голове, учитывая то, что, по сути своей, именно Бледный притащил в этот город столько проблем, помимо уже имевшихся. Именно он поубивал почти всех одиночек, запугал местных жителей и даже силовиков.       Именно он — единственный, кто, с недавних пор, был крайне заинтересован в его судьбе.       Абсурдно. И отвратительно. Всё просто не может пойти гладко, когда ты становишься приоритетом маньяка изо всех возможных новостей, верно?       Тиканье часов переросло в стук, а затем и в более громкие удары по несчастной двери, которую он так и не починил, просто подперев креслом, чтобы не упала. Домовладелец вернулся в реальность, прикинув, кто это может быть.       «Вот сейчас и выясним, что ты там скрываешь, падаль.»       Он просочился в коридор, по привычке подкрался к порогу и заглянул в глазок, ожидая увидеть очередную нелицеприятную картину.       — Я знаю, что вы там, — отчеканил знакомый голос, и, неожиданно для себя, мужчина разглядел КЧСника. Показалось, что сегодня, тот был чем-то встревожен, оттого более напористо себя вёл. — Нам поступило сообщение из вашего дома.       — Сообщение?.. — недоумённо повторил Домовладелец. — Какое?       — О лихорадке. И поверьте, если это ложный вызов, я буду вынужден добавить ваш номер в чёрный список, — не унимался КЧСник, поправив винтовку на плече. — У нас и так дел по горло.       — Он… — мужчина смутно припомнил, в каком состоянии звонил их консультанту. С того момента прошла… неделя? Две? Явно не много, раз они до сих пор не забыли. Он нервно сглотнул, раздумывая над оправданием. — Не ложный, но пока вы там были заняты, у меня уже всё прошло.       — Ах, вот оно что, — с раздражением процедил парень в противогазе, — ну, раз вы отказываетесь от обследования, я проверю здесь.       Проверит?..       — На каком основании? — тут же нашёлся Домовладелец.       — Чтобы исключить риск того, что вы Гость, конечно, — подтвердил тот, и неприятное предчувствие тут же подкатило к горлу. — Имеете что-то против?       — Нет… — быстро соврал он, предполагая дальнейшие действия.       — Тогда открывайте.       Чёрт. Чёрт! Что теперь делать? Он даже не знает, как маскироваться, и может ли он это. Одна часть Домовладельца, сдавшаяся, человеческая (так он хотел её характеризовать), продолжала придерживаться того, что ему будет лучше побыстрее отойти на покой, и неважно, каким способом, пока вторая… Вторая приказывала разорвать этого сукина сына на куски прямо сейчас.       Он осторожно отворяет дверь, без того державшуюся на соплях, и КЧСник подходит к нему, указав на руки.       Домовладелец мгновенно улавливает тепло, исходящее от его плоти, даже сквозь защитный костюм, начиная усердно сглатывать слюну. Блять, только не сейчас, только не снова…       Он медленно протягивает вспотевшие ладони, КЧСник внимательно осматривает ногти несколько секунд, затем записывает что-то в протокол.       «Ну же, быстрее, мать твою…» — вопит внутренний голос вместе с шумом собственной крови, прилившей к затылку из поднимающегося желания. Навязчивая картина того, как оголённые мышцы расслаиваются от его укуса и с легкостью пережёвываются, застыла перед взором, никак не исчезая.       — Что за следы? — по-деловому уточняет КЧСник, указав на его пальцы шариковой ручкой. Пауза немного затягивается, пока Домовладелец изо всех сил закусывает нижнюю губу.       — Аллергия, — холодно отвечает он, приспустив рукава, — уже прошла.       Сотрудник задумчиво хмыкает, после чего требует осмотреть глаза. Свет от маленького карманного фонарика кажется студийным прожектором, пока КЧСник проверяет реакцию зрачков и ищет покраснения на белках.       «Да ты, блять, издеваешься», — закипает он, стиснув челюсти до предела. Вот дерьмо…       Он абсолютно забыл про зубы.       — Что ж, — КЧСник, как никогда кстати, убирает планшет с протоколом и хлопает в ладоши, отойдя на шаг, — я вернусь к вам, когда освобожусь.       — За… зачем? — шум в ушах немного отступил, и мужчине удалось проглотить ком, вставший поперёк горла. Честное слово, если он не уберётся, Домовладелец точно кинется на этого кретина. Знание того, что тогда начнутся более крупные проблемы, сдерживало лучше силы воли, в кой он был не слишком уверен. КЧСник подозрительно промолчал, спустился с крыльца и, чуть погодя, добавил:       — Проверю, всё ли в порядке, — тон стал таким же наигранно мягким, как когда у него забирали жильцов. Мужчина повёл плечом. — Хорошей ночи.       Как только жёлтый силуэт исчез с улицы, он моментально отскочил от двери, схватился за голову и стал задыхаться. По крайней мере, так это ощущалось и выглядело, хотя на деле… Он вновь пытался одержать верх над самим собой.       Сожри его, немедленно. Догони, раскроши череп о фонарный столб, вскрой артерию, перегрызи трахею.       — Нет! — он облокотился на кресло всем весом, делая более глубокие вдохи. Вот так, спокойно…       Избей до разрыва селезёнки, сдери кожу, перемешай все органы в фарш.       «Заткнись, заткнись, заткнись нахуй!» — кресло с размаху опрокидывается на пол, он сносит всё, оказавшееся на пути в спальню, и напрягается до предела. Крик собственного голоса внутри черепа, болезненный и жуткий, оставляет сознанию только одно слово. Только один вариант:       УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ, УБЕЙ.       Домовладелец оседает на пол, не дойдя до кровати, сжимается в одну большую кучу нервов и чуть ли не глохнет от этой какофонии. Его мысли никогда не были такими громкими. Невыносимыми. Невозможными.       Как он мог думать о подобном? Нет. Вопрос поставлен неверно. Мог ли он думать в эти моменты?       Вдох, выдох. Вдох, выдох. Кровь медленно остывает. Вариант не один. Их много. Он просто не может найти другой. Пока. Всё в порядке. Он сдержится.       Он сам всё решит. Только он, а не блядская ломка.       В конечном итоге, голос стихает и возвращается в привычное русло, оставив в покое, будто ничего не случилось. Ему удаётся немного доспать до утра. Своеобразная награда за самоконтроль. Расплата, всё равно, жёстче.

***

      Тело мстит новой порцией неутолимой жажды и головной болью с приходом рассвета, но силы не исчезают, как это было вначале. Напротив: мужчина занялся уборкой, не успев проснуться, что помогло сместить фокус с желаемого на обязательное, и не смог проигнорировать изменения. Скорость рефлекторных действий непривычно возросла, а ловкость, которой он раньше не мог похвастаться, вписывалась, как влитая. Иногда он слегка перебарщивал, не привыкнув к подобной прыти, и его заносило на поворотах. Пришлось вести себя предельно аккуратно, дабы не сломать или опрокинуть что-нибудь ещё.       Закончив со стиркой и мытьём полов, он стал возиться с поломанной дверью, проматерившись до вечера, однако, так и не почувствовал себя вымотанным. Единственная проблема оставалась в еде.       Что, в принципе, решали без его мнения.       К ночи снова явилась высокая тварь, соблюдая свою излюбленную традицию приходить тогда, когда и так хватает проблем.       — Я уже говорил, что не буду этого делать, — с редким для него упорством, продолжает гнуть свою линию Домовладелец, бесцельно сидя за столом. — Вот и вали.       Вопреки уверенности, что, захоти Бледный прикончить его прямо здесь, он сделал бы это без колебаний, привычный страх прячется за спину самоуверенности, и он не в силах это исправить. Он и так устал бояться всего вокруг.       От себя устал куда больше.       — Не жди, что пищу разжуют за тебя, а тебе останется лишь открыть рот, — любая агрессия сию секунду подавляется, сгинув в жутковатой интонации этого урода, склонившегося к нему на вытянутой руке, что с грохотом врезалась в стену кухни, на месте которой, вот-вот, могло оказаться недовольное лицо вздрогнувшего хозяина.       — Ещё чего… — скрипит зубами тот и в который раз пытается сохранить напор, сверля его ответным взглядом.       — Ты должен быть благодарен, — бетон за плечом Домовладельца крошится по мере того, как сжимаются длинные пальцы, словно обозначая: следующими будут твои кости, если не прекратишь перечить. — И уважителен.       — О, правда? — шепчет тот, проигнорировав даже зловонный запах оскала в миллиметрах от своего носа. Затаённая обида на всю эту гребаную несправедливость даёт знать о себе весьма невовремя. — За то, что лишился возможности жить, как все нормальные люди? За то, что стал хер пойми, кем?!       И ведь это, всё равно, не корень проблемы. Он и раньше не был ангелом. Оказывается, хуже может быть всегда.       Удивительно, но Бледный не выбивает из него всё дерьмо одним взмахом кулака, хотя, наверняка, хочет, и на мгновение задумывается над словами, после чего убирает руку:       — Разве я запрещаю тебе выбирать? — пугающе быстро, он переключает интонацию с давящей на спокойную, и садится на корточки напротив, чтобы оказаться на одном уровне. Взгляд перемещается к одинокому ломтику хлеба на столе: — Съешь хотя бы это.       Домовладелец прослеживает за его глазами, наткнувшись на остатки последней попытки вразумить организм, после чего медленно опускает голову и разглядывает свои колени. Стыдно. Ему опять, чёрт возьми, стыдно за себя. Даже перед созданием, не имевшем ни капли общего ни со стыдом, ни с человеческими качествами.       Это до невозможного смешно, пусть и хочется заплакать. Может, пора прекратить постоянное стремление выставить себя не таким дерьмом, каким ты на деле являешься?       Особенно, если тебя и без того видели насквозь.       — Я… пытался, — через какое-то время признаётся он, окончательно утратив настрой для ругани. От одного воспоминания об остервенелом заталкивании в себя еды снова и снова, против воли и смысла, подкатывает привкус рвоты. Пальцы сами собой сминают складку на штанах, не зная, куда ещё деваться. Затем их, неожиданно, накрывают чужие. Он напрягается, подняв глаза на смягчившееся выражение Бледного подонка. Наверное, кажется. Он просто устал, и хочет видеть то, чего не может происходить.       Взаимопонимание. Оно не настанет. И не должно.       Вряд ли Бледный способен понимать мотивы и переживания человека в полной мере, с нужного угла. Он понимал только то, что собирался использовать против жертвы. В то же время, мужчина и сам стал чем-то промежуточным, неприкаянным, не совсем относящимся к людям или... этим созданиям. Где же ему тогда место? В могиле?       — Слишком рано, — более тихо уточняет тот и протягивает кусок хлеба. Домовладелец непроизвольно кривится, отклоняется подальше к спинке стула, будто предлагали не выпечку, а отраву. — Не бойся, — снова улыбается тварь, что впервые не выглядит неизведанной опасностью. — Сейчас можно.       Мужчина мысленно напоминает себе о недоверии, поиске ответов и коварном замысле, о том, что он, в конце концов, сидел наедине с убийцей похлеще себя. Однако пальцы осторожно протягиваются навстречу, едва коснувшись чужих холодных, с робостью принимая всё это. Он осторожно берёт ломтик, по прошествии времени, затвердевший до сухаря, нерешительно подносит ко рту, так и не послушавшись разума. Он определённо хотел послушаться, но… Неясно, почему, возникло какое-то «но».       Домовладелец переводит взгляд то на хлеб, то на Бледного, что выглядит вполне убедительным, и, всё-таки, делает маленький укус, заранее приготовившись побежать к раковине.       Слышится короткий хруст, пара крошек падает на пол, но вкус, частично забытый за это время, вкус, которого почти нет, не выворачивает желудок и не заставляет стонать от боли. Он просто… проглотил засохший хлеб, пролежавший здесь несколько дней.       Мужчина берёт ломтик двумя руками и делает ещё пару более уверенных укусов, останавливается, смотрит на довольную тварь, сидящую посреди его кухни, как ни в чём не бывало, и…       Боже, ну что за напасть.       Он безнадёжен. Бесшумно плачет над каким-то идиотским хлебом, даже не успев осознать, когда потекли слёзы. Столь обычное действие, как тысячи других, совершаемых людьми каждый день, а они и не замечают, насколько им повезло. Повезло быть собой. Маленькая важность, к которой он не сумел прийти сам. Тоненькая тростинка, за которую возможно ухватиться, чтобы не выжить из ума окончательно.       Если Бледный способен показать больше, чем он в целом осознавал, это и правда могло привести к чему-то иному. Дилемма в том, стоило ли за ним следовать. Рядом давно не было никого, а ступать одному, в кромешную темноту другой, незнакомой реальности... опрометчиво.       И так страшно.       Проглотив последний кусок, Домовладелец не спорит, не кричит, не рыдает. Он горбится на стуле, закрывает лицо ладонями, упершись локтями в колени, и не сопротивляется тяжести руки, что принимается медленно гладить по спине, как будто это давно превратилось в норму. Как будто так должно быть всегда.       В ту ночь он больше ничего не сказал. Не стоило. Он не узнал ничего из того, что планировал, но, по крайней мере, понял, за что должен быть благодарен.