Lost and Lethal

      Следующей ночью сон выдался тяжёлым, словно возненавидев Домовладельца за то, как часто тот пытается в него сбежать, и, пускай скрываться было и есть, от чего, не позволил ни капли покоя.       Гневные вопли, от которых содрогались все стены в доме, звон летящей с полок посуды, звуки ударов и бесконечный страх под кроватью. Всё это — флёр воспоминаний, похороненных глубоко внутри, что въелись в кожу так же сильно, как смрад разлагающихся тел. Это былое, призрачное далёко, его нельзя ни вернуть, ни исправить. Оно не терпит бегства, не прощает обесценивания, и может уколоть весьма больно, неожиданно, с идеальной меткостью, если это подавлять. Особенно, годами.       Домовладелец поморщился и сжал край подушки в кулак, промычав что-то неразборчивое во сне.       По неясным причинам, «кормящая» его тварь, похоже, считала своим долгом постоянно охранять от чего бы то ни было, в связи с чем, не покинула дом на протяжении последних суток. Он предпринял несколько попыток выпроводить Бледного пинками под зад, как только это понял, но не добился результатов, кроме, разве что, боли в горле из-за постоянных матерных криков. На что он надеялся, в конце концов? Сдвинуть с места эту глыбу, что была тяжелее раза в три, и выше на полметра? Под конец, нервы Домовладельца, всё-таки, сдались, и он молча разрядил один патрон прямиком в наглую морду, полагая, что это её утихомирит. Вместо упавшего тела, как это обыденно происходило, он узрел менее приятное зрелище: размазанная в фарш, голова с лохмотьями мяса, словно с мишурой по краям дыры от выстрела, угодившего точно в лоб, хрустнула с отвратительнейшим звуком, склонилась на бок, и Бледный уставился на него уцелевшим глазом, попутно облизнув собственную кровь.       «Вот теперь мне точно хана…» — мысленно заключил Домовладелец, вцепившись в дымящееся ружье, пока обескураженно наблюдал, как раскрошенные кости черепа восстанавливаются и срастаются за считанные секунды, а затем обтекают мышцами и новой кожей.       Что ж… Не попробуешь — не узнаешь, да?       Впрочем, тварь не выглядела сильно обиженной, и вновь натянула неизменную улыбку, похвалив за меткость. Этим всё осложнялось; если даже у него были иные эмоции, их невозможно считать, как у других. Мужчина уверен, что, как только терпение Бледного кончится, кончится и его жизнь, а он не успеет ни понять, ни противопоставить совершенно ничего. Не то, чтобы он не рассчитывал на подобный исход своим вызывающим поведением.       В итоге, пришлось признать очередное поражение, завернуться в одеяло и делать вид, что явственное ощущение неподвижного взгляда на своей коже в полной темноте — херь собачья, и ему, взрослому, самодостаточному, ни капли не жутко. Домовладелец так и лежал, не то притворяясь, не то на самом деле пытаясь себя усыпить, пока тварь успешно оккупировала коврик возле кровати, не издав ни шороха. Размышления на тему того, нуждался ли Бледный во сне, или только прикидывался, затаившись для наблюдения, всё же, расплылись в поверхностной дрёме и простом напоминании: пока ты нужен, тебя не убьют просто так. Удобных случаев подворачивалось предостаточно, но ты, почему-то, до сих пор здесь, хорошо это или плохо.       А потом сон перерос в кошмар, из-за чего мужчина беспокойно ворочался уже несколько минут, изредка что-то шепча. Пока, наконец, не проснулся.       Пробуждение в холодном поту с грызущим чувством утраты, что тянулось из пережитого и частично забытого, временно затмило собой всё произошедшее за последнее время, и Домовладелец почувствовал себя так же, как раньше. Повседневно-паршиво.       Он живёт один уже около 15 лет, с каждым годом замыкаясь в себе сильнее. Как только умер отец, дом перешёл по наследству. Знакомые, тогда ещё с ним общавшиеся, советовали побыстрее продать, переехать и начать новую жизнь подальше отсюда. Он не сумел. По сей день не зная, почему, где-то в глубине души, он считал продажу предательством. В этих стенах было плохо и спустя год, два, десять, однако, ко всему привыкаешь. Он приспособился к пустоте и одиночеству лучше, чем ко внешнему миру, и, через какое-то время, не хотелось уже ничего. Только тихо, мирно дожить остаток отведённых лет, не связываясь ни с кем.       Если бы только не случилось всего этого дерьма с Гостями.       Домовладелец потёр заспанные глаза, вздохнул, перевернулся на другой бок, как ни в чём не бывало, и едва не поперхнулся от неожиданности. Господи, этот урод перестанет, когда-нибудь, так пугать?       Ещё днём, проторчав с ним наедине достаточно времени, он отметил уровень любопытства и безбашенности. Бледный, совершенно невозмутимо, совал свой нос абсолютно везде, не боясь никакого вреда. Изучал плиту, слив раковины и набор ножей, проверяя их заточенность пальцем (спасибо, не додумался пырнуть), словно никогда в своей жизни не видел этих вещей. А теперь, как всегда, игнорировал необходимую дистанцию, сидя на полу возле края кровати и разглядывая его хмурое выражение лица.       — Какого хуя надо?.. — буркнул Домовладелец, приподнявшись на локте, чтобы смотреть сверху вниз было удобнее. Тот уткнулся подбородком в матрас, сейчас напоминая своей позой дворнягу. Только побольше.       — Люди не любят плохие сны, — несколько задумчиво протянул он, — им следует перестать бояться прошлого. Тогда сны не будут так плохи.       — Мне нет дела до того, кому что снится, — просто ответил мужчина севшим голосом, не имея желания о чём-либо думать, и отодвинулся, свесив ноги вниз в поиске тапок. Бледный вытянул руки на подушку, ещё хранившую человеческое тепло, оценил необычное ощущение мягкости, после чего вновь уставился на его спину:       — А чего боишься ты? — в голосе проскользнула усмешка. Домовладелец застыл с наполовину натянутым свитером поверх столетней давности майки, которую бы следовало выкинуть, и украдкой оглянулся через плечо.       В мыслях по-прежнему не укладывалось, сколько чувств, или же, их отсутствие, на самом деле, способен учуять этот гад, пока ты не имеешь ни малейшего представления, что творилось в его больной башке. Иной раз, Домовладельцу казалось, что он, проживший в изоляции полжизни, и то лучше понимал чужие переживания, но затем вспоминал, с кем имеет дело, и полностью терялся в этом пристальном взгляде, что вечно выискивал слабые стороны. Так и сейчас. Он не отстанет, пока чем-нибудь не заденет, заставляя злиться как на него, так и на себя за беспомощность. Вряд ли он вообще делал это осознанно, игнорируя нормы поведения. Они ему не сдались. Зато где у кого болит, вычислял поистине виртуозно.        — …Того, что ты никогда отсюда не уберёшься, — презрительно произнёс мужчина, быстро одеваясь и ретируясь из спальни, пока Бледный ещё что-нибудь не ляпнул. Тот остался сидеть на полу, продолжив сминать края подушки с одеялом, будто именно это сейчас представляло наибольший интерес.       Вот чёрт. Если он облюбует ещё и кровать, можно будет смело считать себя выселенным.

***

      Треск рации разорвал образовавшуюся, сумеречную тишину, прерываемую только стрекотом сверчков. Мужчина в защитном костюме и противогазе переключил передачу на прослушивание:       — Агент 293, как продвигается наблюдение? — зашумел динамик. — Если через полчаса ничего не обнаружите, топайте к машине, поздно уже. Приём.       — Пока тихо, продолжаем слежку. Принято, — он нашарил бинокль свободной рукой, поёрзал, лёжа в высокой траве, и пригляделся, настраивая фокус на домик возле чащи леса. Второй агент, вернее, его младший помощник, строчил отчёт за каждые 20 минут прямо на земле, за их небольшим укрытием в виде холмика с кучей сорняков. Близилась полночь, а они проторчали здесь, на отшибе города, как минимум, пару часов, но не обнаружили ничего, что подтвердило бы теорию агента 293. Нет, не теорию. Опасения.       Посетив хозяина дома в первый раз, он не придал ему никакого значения: обычный, одинокий алкоголик лет 35. Он старался быть показательно вежливым во время их встреч, но, когда они участились, а жильцы, предсказуемо, не вернулись, стал агрессировать и диктовать условия, будто имел здесь какую-то власть. Агент вернулся к нему через время, как только понадобились новые люди, обнаружив, что забирать больше некого, а затем поспешно удалился, уверенный в том, что эта встреча — последняя, пока не поступило сообщение. С тех пор, он не оставлял попыток выяснить, какого чёрта происходило прямо под носом. Ведь так быть не могло. В их новом мире существовало негласное правило, которое все знали.       Одиночки не выживают. Этот человек стал первым исключением среди статистики на весь город, и простого везения тут было мало.       Глаза уже начинали слипаться от того, как долго таращились вдаль, но шестое чувство подсказывало, что уходить пока рано. Агент 293 потратил достаточно времени на предположения и нудную работу, чтобы сдаться прямо сейчас, так и не узнав правду. Не отыскав возможный ключ к разгадке.       Затем затихли даже сверчки, и оба сотрудника КЧС окунулись в настороженную тишину, прислушиваясь ко всякому шороху.       — Смотрите, смотрите! — внезапно, чуть ли не крикнул младший помощник, на что агент сразу же встрепенулся, шикнул на него и жестом скомандовал лечь в траву. Фокус бинокля выловил движение на границе леса с погорелым полем.       — Чтоб меня… — агент 293 прокашлялся, протёр сперва бинокль, затем стёкла противогаза, но взор не обманул. Лучше бы это оказалось глюком. — Агент 286, приём, — мужчина сжал рацию покрепче, как будто та намеревалась выскользнуть из руки и убежать, — он… здесь.       — Что ты там лепечешь? Связь барахлит, — донеслось потрескивание динамика в тот момент, когда высоченный силуэт вышел из тени, оказавшись в холодном свете луны, из-за которого словно светился во тьме. Агент 293 тот час стащил винтовку со спины.       — Тварь, перебившая почти все наши патрули и военных… — он запнулся, наблюдая, как силуэт медленно доходит до крыльца, будто плывет по невидимому течению. Младший сотрудник рядом задержал дыхание, пригнувшись к земле со своим биноклем. — По какой-то причине не мочит отшельника. Они за одно.       На том конце повисло секундное молчание, а потом динамик гневно зашипел, разорвав тишину возгласами:       — Ты совсем ополоумел?! — не выдержал агент 286, — всю неделю проедал мне мозг ради того, чтобы так рисковать?!       — Но я был прав… — уверенно ответил мужчина, продолжая наблюдение, — если я узнаю, что за этим стоит, мы, как никогда, приблизимся к истинным мотивам Гостей!       — Мы приблизимся к общей могиле, бестолочь! — заорал агент 286, и младший помощник рядом чуть вздрогнул, не сводя глаз с горизонта, — немедленно убирайтесь обратно к машине. Это приказ!       — Но послушайте, у нас и так нет нормальных данных, чтобы… — не успел он договорить, как тварь возле одинокого домишки замерла, не постучав в дверь. Застыла на месте, будто статуя, что ей совершенно не свойственно. Агент 293 сглотнул, младший сотрудник поёжился. Динамик взрывался от крика и помех:       — Ты оглох, мать твою?! Я сказал, это приказ! — продолжал агент 286, судя по тону, едва ли не вырывая себе волосы. — Чем, по твоему, занимались спецназовцы, идиот?! Никто так и не нашёл способ устранения! Позже себе премию заработаешь! А сейчас сматывайте, да чтоб пятки сверкали!       По мере его истеричного монолога, агент 293, не заметив, выронил рацию на траву, не в силах оторвать взгляд от того, что только что произошло. Сердце, похоже, так же перестало гнать кровь по телу, заставив вздрогнуть даже в защитном костюме, от которого было невыносимо душно. Младший помощник замер вместе с ним, боясь не то, что шелохнуться — вздохнуть или подать любой другой признак жизни, пока ещё, теплящейся в нём.       — Приём! Я к кому обращаюсь, агент 293?! — не унимался человек на том конце, и посреди долгого, гробового молчания, вдруг прозвучало надломленное:       — Он… смотрит… на нас, — агент 293 не узнал свой же голос, безэмоциональный и потерянный. Младший помощник, судя по участившемуся дыханию и дрожанию руки с биноклем, пытался побороть накатывающую панику, мешающую дальнейшим действиям.       — Что? — от гнева агента 286 не осталось следа.       — Он…       Вопреки сумеркам, которые временно преодолела луна, было видно всё. Даже то, что видеть совсем не хотелось.       Бледный всё еще стоял к ним спиной, но с одним отличием. Он провернул тощую шею на 180 градусов и таращился настолько неестественно точно, что «взгляд» умерших показался бы доброжелательным на фоне этого. Никаких эмоций, никакого движения.       Просто сверлил контрастными в тени глазами двух КЧСников, лежавших в грёбаном километре от него.       — Живо убирайтесь оттуда, вы слышите?! Срал я на ваши исследования, этим учёные занимаются! — крик агента 286 вернул в реальность, и мужчина быстро перезарядил винтовку, прихватив рацию с земли.       — Отступаем, — прошипел он младшему помощнику, когда повернулся обратно к домику на окраине, и уже не увидел там чёртово длинноногое нечто.       Твою мать.       Младший помощник успевает сползти вниз по склону холма, за которым они лежали, схватить вещи и едва не скатиться кубарем, пока агент 293 в спешке спотыкается за ним и останавливается в тот момент, когда за спиной хрустят ветки.       Считанные секунды. Никаких шансов на раздумья.       Мужчина оборачивается, занося руку с винтовкой для прицела, почти начинает стрелять, тут же напарываясь на жуткое выражение безжизненно бледного лица в сантиметрах от себя. Невозможно. Когда он успел? Где его блядские слепые зоны, слабости, хоть что-то?       Младший помощник испуганно вскрикивает позади. Агент 293 стреляет в упор.       Пули пробивают кожный покров, угодив куда-то в живот, но не проходят насквозь, и тварь слегка пошатывается, отойдя на шаг назад по инерции.       Он знает, что бесполезно. Нужно бежать. Сейчас же. Бежать!       Ноги агента предательски теряют всякую силу, не сдвигаясь с места по мере наблюдения за тем, как пули растраченной обоймы вываливаются из зарастающих ранений и падают в сухую траву. Он пятится, теряясь в собственных, рваных вдохах, мешающих пуститься наутёк. В рации слышны возгласы агента 286, старшего по должности, опытнее по службе, но такого же напуганного, даже на большем расстоянии. Времени на заминку не отведено: тварь моментально подлетает обратно к КЧСнику, и, спустя короткое сопротивление в рукопашную, хватает за шею, отрывая от земли. Невыразимый ни криком, ни действиями ужас, окутывает с ног до головы.       — Мама с папой не говорили тебе… — Бледный широко улыбается агенту, висящему на вытянутой руке, и слушает панические хрипы, сжав пальцы сильнее, — что ябедничать — нехорошо? — он склоняет голову и щурится, будто ожидая услышать ответ, которого мужчина не сумеет предоставить при всём желании. Хрипы перерастают в частые мычания и бульканье пережатой гортани. Агент отчаянно хватается за тощее запястье, пытаясь отодрать его от своего горла, но всё тщетно. Сколько силы должно быть у настолько болезненно худого существа, ломающего кости, оружие и тела, как стёкла?..       Истекают последние секунды, при которых сотрудник КЧС чувствует шум в ушах, кровь из носа, и не видит ничего, кроме этого лица. Физическое воплощение смерти, обманчиво улыбающееся каждому, кто, непременно, сгинет по его воле или по своей глупости. Мучения обрываются ярчайшей вспышкой боли, хрустом позвонков, смятых под давлением пальцев, как под колёсами автомобиля, и агент безвольно повисает в хватке, словно тряпичная кукла. Вместо того, чтобы бросить его прямо здесь, вторая длинная рука целится в мягкое тело, пронзает насквозь, будто бамбуковый кол, и принимается копаться в тепле внутренностей, словно выискивая в них трофей.       Вероятно, его изувеченный труп сгорит, и его даже не обнаружат на следующий день, если ещё что-то останется. Здесь мало кто бывает. Во всяком случае, из людей.       Крупица приоткрытой, ценой жизни, тайны, сохранилась лишь в протоколе младшего помощника, по милости судьбы, успевшего побежать к остальным. Он видел достаточно, чтобы доложить об этом. Но что значит одно его слово против системы? Что такого он мог сделать, чего не сумел старший агент?       Об этом, как и о многом другом, предстояло подумать уже на базе. У него не хватит ни смелости, ни прав для продолжения дела, но кое-что он, всё-таки, мог. Или только надеялся.

***

      Жестяная крышка продавилась под нажатием большого пальца, щёлкнула и выпустила лишний газ с приятным шипением. Домовладелец сделал пару больших глотков, выдохнул и откинулся обратно на подушку.       Уже пятая банка пива за ночь. Надо бы завязывать — вторил разум, но зов перебивало раздражение, где-то на дне клетки рёбер, и он, как всегда, шёл на поводу своего уныния, решив не прекращать. В конце концов, его либо снова вырвет, либо пиво кончится раньше, и придётся лечь спать. До той поры было всё равно.       После не задавшегося пробуждения, Домовладелец продолжил не оконченные бытовые дела, стараясь лишний раз не реагировать на тварь, свободно таскающуюся по дому следом. Не сказать, что он привыкал к этому, как к рефлекторной настороженности; по большей части, просто устал орать, вскоре, смирившись с тем, что, в присутствии Бледного, никакие личные границы априори не светят. Таков был весь «компромисс»: мужчина занимается своими заботами, убирая беспорядок, более-менее приловчившись к той энергии, которая теперь в нём кипела, а тварь молчаливо пялится на него, изредка трогая забытые рядом предметы, как нечто диковинное. Под вечер, Домовладельцу удалось разузнать кое-что важное между делом, хотя он не планировал начать диалог.       Оказывается, он действительно мог питаться, как относительно нормальный человек. Если планировал сдохнуть, да побыстрее. Бледная тварь объясняла это несколько иначе, решив просветить его по-своему:       «Мы живём за счёт людей, питаясь людьми. Пока ты сыт, ты волен есть, что угодно. Но человеческая еда… отравляет. Постепенно. Ты не заметишь, и станет поздно. Нельзя потреблять один яд на постоянной основе. Слишком много токсинов, не правда ли?»       Несмотря на умение пудрить мозги, в этот раз, ему было тяжело не поверить. Домовладелец уже испытал все прелести отравления, когда ещё глупо надеялся одержать победу над своим превращением, и всё же, одно дело — знать, а другое — принять и учиться жить заново. Было ли ради чего? Или, может, кого?       Он так и не нашёл подходящего ответа, продолжив заливать в организм столько пива, сколько сможет влезть. Привычное поведение, хотя и не выход. Поразительно, что после своего «перерождения», он не утратил возможность пьянеть, как подобает. Тем лучше. В трезвом состоянии он думал слишком много, что никогда не приводило к чему-то хорошему. Фоновые звуки убавленного телевизора сливались с сердцебиением, вводя расслабленное тело в некий транс, и мужчина лениво повертел полупустую банку в руке, усмехнувшись.       Нет, это, всё-таки, ебаный бред. Нарочно такое не придумаешь. Если бы у судьбы была личность, то, наверняка, самая жестокая и недальновидная на свете. Серьёзно, как тут не смеяться? Он рос в том мире, где выбор и право голоса никогда не имели значения. В том мире, где даже родители, единственные близкие люди на земле, угробили всякое подобие внутреннего стержня, не оставив ни инструкции, ни навыков для самостоятельной жизни. Конечно, мама была не такой… Она… Впрочем, неважно.       Домовладелец прикончил пиво в один большой глоток, смял банку и кинул к остальным на пол.       Зато отец был таким постоянно. Он не умел иначе. Казалось, не придумай он столько поганых правил — вообще не считал бы себя отцом. И что в результате? Мир изменился, люди озверели, и всё, что осталось в памяти, развеялось в бесполезную труху, непригодную для выживания.       А потом он стал монстром, что опять должен учиться ходить, говорить и существовать, как ребёнок. Только он не невинный. Он убийца. Вот то единственное знание, чувство, возносящееся над остальными — слабыми, человеческими. Он до сих пор избегает своей сути, но убегать уже некуда. Ну разве не смешно?       Дверь оглушительно хлопнула посреди тихой, пустующей обстановки дома. Он больше не запирал её на ключ. Какой смысл? Если уроду понадобится, тот вновь сорвёт её с петель. А если появится кто-то другой…       Он сам подставится под пули, вилы или ножи.       Домовладелец сполз с подушки, раскинув руки на матрасе, и уставился в потолок, отдаваясь слабости опьянения. Не жёсткой, какая была до этого. Безмятежной и убаюкивающей, как любимая колыбельная. Он не обращает внимание даже на тварь, тенью подобравшуюся к кровати.       Приятно, когда тебе, в самом деле, стало глубоко плевать.       Запах сырой земли и мяса улавливается безошибочно, заставляя принюхаться, и Домовладелец сонно бормочет:       — Ну и… — он с безразличием поймал взгляд Бледного, склонившегося над ним, — что на этот раз?       Тот, как правило, приносил либо печень, либо тонкий кишечник, объясняя это необходимостью в поглощении питательных веществ, а не своей долбанутой натурой, имеющей страсть к разделыванию тел. Сейчас он вёл себя несколько иначе, и долго разглядывал человека на кровати, не говоря ничего. Затем, как обычно, улыбнулся:       — …Ничего не изменилось, — странная, незавершённая фраза повисла между ними, как тяжёлый табачный дым, и Домовладелец скривился в непонимании.       — Чё? — он нехотя сел, дабы туман алкоголя в крови не размывал силуэт чересчур сильно.       Бледный недобро сощурился, сложив руки перед собой, и с его пальцев, прямо на одеяло, упало несколько капель свежей крови. Скребущее предчувствие сдержало мужчину от нелестных комментариев по этому поводу.       — Когда мне впервые указали на тебя… — продолжил он через время, — всё выглядело безупречно. Такой одинокий, потерянный человек, как ты, — тощий палец ткнул в Домовладельца, опирающегося руками на матрас из-за слабости, — раскроет весь свой потенциал, если создать условия. Но ты и сам видишь, верно? — тварь пожала плечами, — ничего не изменилось.       Опьянение давно взяло верх над выбором слов и аналитической стороной мышления, по сему, тот глупо покосился на Бледного, усмехнувшись:       — Понятия не и… мею, что ты несёшь, — он отклонился назад на локте, икнул и махнул рукой, — но знаешь, мне на-чхать. Вот, прям, до лампочки. И это, блять, потрясающе.       — Неужели? — снова улыбнулся урод, склонив голову набок, — и тебе ничуть не надоело строить из себя человека, зная обратное?       — Я и есть ч-ловек, — тут же запротестовал Домовладелец, путаясь в словах, — с вашей заразой или без. А вот ты-ы-ы… — протянул он и сполз на край кровати, почти уткнувшись в тощие колени своими. — Хоч-шь знать, хто ты? — он задрал голову настолько, насколько смог, чтобы как следует разглядеть реакцию, — ошибка природы, к-торая мне всю жизнь пере… перелопатила, — избыток смелости окончательно вышиб ему мозги, приказав выговориться, как следует, — да если б не ты, я б таким и не был, тварина! Пиздит он тут! — мужчина всплеснул руками. — Ты как вап-ще ходишь ещё, а? По тебе вон, кладбище плачет.       Образовалось молчание, и он выдохнул, оставшись сидеть на краю со свирепым взглядом на тварь, изучавшую его оголённые эмоции. Затем, что-то произошло: слишком быстрое, неуловимое для разморенного рассудка действие, в результате которого Домовладелец, сам того не ведая, оказался моментально опрокинут спиной на матрас, будучи зажатым между одеялом и весом чужого тела. Сердце два раза подпрыгнуло от испуга, застряв в лёгких вместе с тем, как Бледный сдавил его запястья до лёгкого хруста.       — Так вот, как тебя называли, — ласково, что в корне не соответствовало поведению, проговорил он, всё ещё улыбаясь. — Ошибка, неблагодарная тварь, ничтожество. Что там ещё? Ах, да…       — Слезь, — рявкнул Домовладелец, не заметив, когда начал трезветь его голос. Проделки подкатившей злости с примесью адреналина?       — Позор, — спокойно закончил Бледный, и мужчина под ним тут же взбрыкнул всем телом в попытке высвободиться. Вместо этого запястья просто перехватили одной рукой над макушкой, вдавив в кровать. — Поэтому тебе так стыдно быть собой?       — Я сказал, слезай нахуй! — заорал тот, пинаясь уже ногами, но это ничем не помогло.       — Раз так сильно не хочется жить, — вторая рука сжала подбородок, дёрнула на себя и царапнула грязными ногтями по щекам, — ты не будешь против, если я отберу этот дар.       Домовладелец стиснул зубы, попробовал отвернуться, однако на сопротивление не хватило даже его новой силы. Секунду спустя обрушилось осознание сказанного.       Тот самый момент, которого он столько боялся, настал по его же вине. Как предсказуемо. Как глупо. До одури заслуженная участь. Поразительно, что Бледный вообще столько с ним провозился.       — Дар… — вдруг прошептал он, чувствуя, как разум стремительно прояснялся, а пережатые конечности начали дрожать от подступающего страха. — Какой ж это дар, когда в жизни сплошная боль?.. — рука приподняла подбородок, и Домовладелец невольно посмотрел в мертвенно чёрные глаза, прикованные к нему со всем вниманием.       В полутьме он, каким-то неведомым образом, разглядел в них озадаченность, правда, в основном — далёкий, хищнический инстинкт существа, наконец, поймавшего свою добычу, что не шибко сопротивлялась, пусть и была напугана до чёртиков. Вонь изо рта переместилась на шею раньше, чем мужчина успел среагировать, и, когда тварь коротко выдохнула, пришлось зажмуриться в ожидании. Кровь ощутимо застучала в висках.       Сейчас. Ещё мгновение, и всё кончится. Он, почему-то, медлил. Хотел поиграться напоследок?..       — Жизнь невозможна без боли, — внезапно раздалось возле уха, и Домовладелец рефлекторно открыл глаза, проронив тихий вздох, когда идеально ровные зубы слегка коснулись его кожи. Он не ожидал ответа. Но, почему-то, хотел услышать. — Разве ты этого не знал? — раздался короткий смешок, а рука, державшая за подбородок, сползла на плечо, — Но боль… невозможна без жизни, — с этими словами Бледный приподнялся, освободив от лишней тяжести в груди, на месте которой сразу сгустился ком горечи. — Решать только тебе, — ухмыльнулся он, опустил холодные пальцы на сонную артерию, что гнала волны тепла быстрее положенного, и слегка сжал, давая понять всё предельно ясно.       Домовладелец едва не задохнулся из-за одного только предостережения, шумно сглотнул не то от кровавых отпечатков, не то от жути всей ситуации. Взгляд, устремившийся наверх, ощущался до невозможности безнадёжным. И когда он успел стать настолько ведомым на каждую провокацию?       — Я всего лишь… не хочу… — вместо того, чтобы перевести дух, мужчина издал непонятный звук, схожий со всхлипом, — оставаться таким. Во мне и раньше… — он снова закрыл глаза, не в силах продолжать лицом к лицу, — не было ни капли стоящего.       Это ещё полбеды. Сколько дров он наломал задолго до катаклизма, раз всё окружение его оставило? А сколько судеб загубил этим летом? А сколько…       Мягкие, почти невесомые, в сравнении с предыдущими, прикосновения к щекам заставили вздрогнуть и засвидетельствовать очередное помилование: если у твари, однажды, и кончится выдержка, он точно ничего не поймёт. Не сумеет, будучи запутанным в столь неприкрытой осторожности и знании того, сколь хладнокровно способны убивать эти же руки. Устрашающие в ночи, плавные на его лице, бережные с ним, как он сам с собой никогда не был.       Сейчас он вновь ощущал то, из-за чего закрутилось всё безумие последнего месяца. Он, зачем-то, нужен. Быть может, не только для выгоды?..       Ложь. Он не может быть важен кому-то, если речь не идёт о пользе. Кто угодно может быть важен. Только не он.       — Выходит, терять нечего, — Бледный провёл по его вискам большими пальцами, разгладив морщины вокруг глаз, — зато можно приобрести.       Домовладелец слегка поёрзал затекающими ногами по одеялу и невесело усмехнулся:       — Легко рассуждать об этом, когда ты — нежить, — отрезал он, не вкладывая в слова особого подтекста, но затем ощутил напряжение в чужом теле, что в миг откинуло обратно к тревожному ожиданию кончины.       Не успев осмыслить, в какой момент Бледный с него слез, и, тем более, в какой вернулся обратно, уже не с пустыми руками, Домовладелец обнаружил, как пальцы снова зажимают ему челюсть, заставляя глотать, пока в горло льётся остывшая, алая жидкость, мгновенно сводящая рот удовлетворением. В темноте взгляд выцепил то, как тварь гордо восседает на его бёдрах, сдавив что-то второй рукой, и лишь после узнал в этом чём-то очертания человеческого сердца.       — Ты будешь подчиняться своему новому «Я», раз не справился со старым, — цедит Бледный, небрежно кидает остатки выжатой плоти на пол, после чего оказывается в сантиметре от его лица за один рывок, — я проведу тебя через это. Если перестанешь отбиваться.       — А если нет?.. — уклончиво, в попытке утаить страх, о котором и так известно, бормочет Домовладелец, не заметив, как без того маленькая дистанция сократилась до нечаянного соприкосновения носами. — Если я хочу не этого?       Бледный удивленно приподнимает брови, как бы безмолвно интересуясь, есть ли у него альтернативные пути помимо самоубийства. Чуть погодя, он подталкивает ещё, едва ли не выдавливает из него продолжение, крепко удерживая за затылок. Однако, когда этого не следует, решает поступить по-другому.       Оставшееся расстояние разрушается быстрым наклоном головы, и Домовладелец запоздало чувствует, как в его окровавленные губы врезаются чужие. Сердце замирает вместе с телом, или тело замирает от остановки сердца, что, в дальнейшем, начинает стучать быстрее, чем нейроны пропускают электричество.       Бледный выдерживает секундную паузу, замерев, чтобы рассмотреть, как стремительно расширяются человеческие зрачки, но пауза не нужна. Накопленная за сутки жажда Домовладельца расставляет точки над «i» за него.       Мужчина впивается в его рот со всей своей новоявленной страстью к крови, напором, заставляющим обвить руки вокруг шеи и не позволить отобрать привкус чьих то потрохов и гнили, что так невыносимо правильно остаётся на языке по мере углубления поцелуя. Он не стал уточнять в скачущих мыслях, являлось ли это поцелуем, а не прелюдией к поеданию друг друга.       Спустя несколько мгновений, в которые он слизывал остатки крови на дёснах твари, происходит обратное вторжение, и Домовладелец успевает поймать себя на том, что это уже не похоже на необходимость. Это похоже на обладание.       «Слушайся» — говорят ему руки, сгребающие теснее, прижимая за талию так, что его выгнувшийся позвоночник вот-вот треснет. «Прими это» — приказывает язык, надавивший на верхнее нёбо, начиная нагло хозяйничать в тесноте рта. «У тебя нет иного ориентира» — подначивает каждое движение этого урода над ним, рядом с ним, внутри головы. Отчасти, буквально.       Длинный язык словно впитывает слюну, в которой ещё сохранились нотки алкоголя, но Домовладелец пьянеет не из-за этого. Он чувствует тепло, постепенно перерастающее в жар, в то время как по сути, всё тело окутано прохладой страха, пока такие же ледяные пальцы заползают под одежду и сжимают кожу, прокладывая путь от живота до груди и обратно. На паре особенно сильных щипков мужчина невольно мычит в поцелуй, что должно звучать протестующе, а не одобрительно, но звуки вырываются сами по себе, и…       Руки достигают штанов. Боже. Только не это.       Он резко приходит в себя, толкает тварь и пытается отползти выше, чтобы оказаться на другом краю кровати, но Бледный тут же замечает этот порыв и с лёгкостью фиксирует его на месте. Одно колено проезжается по смятому одеялу между ног Домовладельца, и тот, всё же, отстраняется с шумным вдохом:       — Н-не… — пытается отдышаться мужчина, хватается за ни в какую не поддающиеся запястья и пробует отдёрнуть. Чем он вообще думал, допустив всё это? Правильный ответ, часто, самый простой: он не думал вовсе. — Не надо…       Точно, он совсем забыл. Твари наплевать на слова и любые отказы. Бледный строит ему невинные глазки, подбираясь обратно на четвереньках, злосчастное колено успевает надавить на пах, и тогда мужчина пинает его ногой в живот, отскочив назад с задранным до подмышек свитером и красным от волнения лицом на самый край, едва не упав на пол прямо за кровать. Слишком слабо, чёрт бы его побрал. Такое никудышное сопротивление только раззадоривает Бледного урода на продолжение своих идиотских игр, издевательств или чего-то ещё, пусть сам он так не считает. Домовладелец почти решает сбежать, когда его хватают за лодыжку, царапнув кожу, и больно дёргают назад через всю кровать одним рывком, без каких-то усилий, отчего он случайно вскрикивает. Пальцы вновь вцепляются в ремень на штанах, и те немного съезжают, а Бледный склоняется обратно:       — Ты не сможешь одолеть меня, — подтверждает он, будто это было непонятно. — Но отныне и впредь в тебе куда больше силы, чем ты привык, — поучительно звучит следом. Он продолжает стаскивать штаны одной рукой, пока вторая подхватывает за шею, слегка приподняв над кроватью, — освободи её. Сейчас.       Домовладелец теряется во всём, что хотят до него донести, и концентрируется на злости вместо слов. Ещё минутами ранее, он рассчитывал на верную смерть, думая, что всё кончено, а не на риск оказаться, точнее, уже потенциальную угрозу изнасилования. Какого хера происходит?..       Он стискивает зубы до боли и ударяет, не целясь. Только после этого приходит понимание: тело определило степень и траекторию урона раньше хозяина, словно переключилось на другую, неизвестную волну. Кулак угодил твари прямо в нос, из которого потекла пара тёмных струек крови, или что там у него. Костяшки сразу засаднило, что обычный человек на его месте принял бы за переломы фаланг, однако он спокойно разжал пальцы на пробу, сжал и повторил удар. Затем второй рукой, ещё раз и ещё. Он попадал идеально. Но так не бывает…       Бледный отклоняется, оседая напротив, и улыбается так широко, что тёмная жидкость, хлынувшая из сломанного носа, стремительно вправляющегося на место, залила зубы и потекла ниже. Он скрещивает ноги и протягивает одну руку к Домовладельцу, словно приглашая. Он брал на слабо. Это — опять провокация.       И тоже рабочая.       Мужчина поддаётся порыву, кидается на него, садится сверху и яростно мажет кулаками по всему, до чего достаёт. Хруст их костей остаётся далёким, как собственные, гневные хрипы в процессе и знакомая, красная пелена перед взором, но он не устаёт даже после десяти ударов подряд. Он возвращается к реальности и прерывается, только чтобы разглядеть кровавое месиво на лице твари, что так и продолжила улыбаться, пока все нанесённые раны таяли на глазах. После этого Домовладелец чувствует, как в процессе его бешеных действий, штаны сползли почти до колена, а ледяная хватка возвращается к талии и опрокидывает на спину, основательно приложив затылком о край кровати. Он уверен, что должен был сразу отключиться от этого. Но не теперь.       В конечном счёте, штаны летят на пол взмахом длинной руки, а Бледный вжимает его в промявшийся под весом матрас новым поцелуем, попутно оставляя дорожки царапин на оголённом животе. Вот же мразь, ему всё ещё мало. Пусть подобные увечья, наверняка, ничем ему не вредят, Домовладельца, не замечающего своего погружения в танец их языков, посещает другая идея. Пока горячее от напряжения тело, какого-то чёрта, нерешительно отзывалось на каждое прикосновение, слегка выгибаясь навстречу без его ведома, мужчина выискивал подходящий момент. Вот оно. Длинный язык оказывается между челюстей, и он резко их сжимает.       Укус выходит небрежным, приходится приложить усилия, но главное — цели удаётся достичь.       Вместо слюны рот заливает густой, как ил, тёмной кровью, и тварь отстраняется от него, схватив за горло, чтобы Домовладелец даже не думал о повторном побеге. Однако, тот и не думает. Он неподвижно лежит, с азартной ухмылкой таращится на сперва удивлённое, затем — такое же сумасшедшее выражение лица Бледного, и тот высовывает часть языка, облизнув свою верхнюю губу. Сука, ну неужели не больно? Хоть чуть-чуть?       Вторую, откусанную половину, мужчина, не задумываясь, жуёт и проглатывает, отметив, что от странноватой на вид крови остался вязкий, сладковатый привкус.       «Стало быть, тебя тоже можно жрать, хм?» — туманно проносится в голове.       — Неплохо. Для начала, — спокойно вещает Бледный параллельно с тем, как кончик его языка отрастает быстрее человеческого дыхания. Домовладелец недовольно хмурится, ожидав более активную реакцию, но затем быстро сожалеет: вместо ещё одного глубокого поцелуя в губы, появляется череда маленьких, очевидно, направленных на то, чтобы он, податливый в момент неуверенности, издал хоть звук. Ну уж нет.       Его подхватывают под спину и осыпают короткими прикосновениями губ в шею, ключицы и ниже, доходят до резинки трусов, вызвав растерянный вздох. Неожиданно, разгорячённую кожу в мурашках простреливает боль от зубов, сомкнувшихся на миллиметр выше члена.       — Блять! — дёргается Домовладелец, стремясь освободиться, но Бледный, как обычно, просто перехватывает по другому, подтянув к себе за бёдра. — Не вздумай!       — Моя очередь, — нахально отрезал тот, и следующий укус приходится на внутреннюю сторону ляжки. Мужчина вновь выкрикивает какое-то ругательство, пытается угодить коленом по его челюсти, но Бледному надоедает лишнее противостояние. Он решает заткнуть иначе.       Одна рука дотягивается до рта, любящего сквернословить по любому поводу, и два тощих пальца мгновенно надавливают на язык, отчего Домовладелец не успевает сказать что-то ещё, рыкает и сжимает фаланги зубами. Получилось однажды — получится и дважды. Но они не поддаются. Чтоб его!       Новые поцелуи очерчивают контур зарождающейся эрекции, и, сколько бы мужчина не старался отсрочить её всеми способами, зажмуриваясь, брыкаясь и мыча, тело уже угомонило запал агрессии, переключившись на тёплое дыхание, дразнящую щекотку пальцев, стягивающих трусы так, чтобы вызвать больше трения, а после, и на трижды проклятый язык, как бы невзначай лизнувший головку. Пальцы пропадают изо рта, и Домовладелец роняет тихий вздох, перешедший в стон, часть которого сразу была проглочена, когда Бледный подтянулся обратно к его лицу, устроившись поудобнее.       Первое лёгкое, ненавязчивое скольжение захвата пальцев по твердеющему стволу снизу-вверх, играет на нервах похлеще всяких слов и драк, поэтому следующий стон, оборвавшееся «нет», вылетает бескомпромиссно быстро. Домовладелец закусывает нижнюю губу, не зная, куда себя деть. Вес на нём всё ещё не давал никакой свободы, несмотря на то, что Бледный уже не держал его, пригвоздив к матрасу. Не было необходимости. Второе движение — кольцо смыкается плотнее, большой палец давит на уздечку и размазывает крохотную каплю смазки, проведя ногтем вниз, чтобы мужчину как следует подбросило даже от малого контраста неприятного с желанным.       Разве именно этого он хотел? Тогда почему расслабляется перед опасностью? Почему это долбанное чувство нужности никак не исчезнет?       Мысли перескакивают с одного на другое, не останавливаясь ни на чём, кроме плавности руки на члене, жжении, покрывающем кожу из-за блядского медленного темпа. Расфокусированный взгляд замирает на довольной роже твари, что дышит ему в губы и сцеловывает частые стоны, которые тот старается подавлять. Наконец, Домовладелец не выдерживает, непроизвольно толкается бёдрами в скользкую руку и впивается ногтями в его плечи до крови, но на очередную борьбу не хватает мотивации, хотя хватило бы сил. Борьба…       Вот, что на самом деле происходило.       Нельзя заставить сражаться без причины, как и нельзя изнасиловать желающего. Он сомневается, что Бледный вообще проявлял интерес к сексу в его первозданном виде, а значит, всё это было борьбой. Не между ними. Зачем? Они оба — те ещё нелюди, если уж обходиться без эвфемизмов. Борьба разгоралась внутри него, но он не обязан выиграть или проиграть.       Он должен проявить нового себя, принять свою жестокую суть и позволить ей всё, от чего ограничивал, дабы она не проела дыру и не убила. С этого ракурса, возбуждение тела — способ высвободить животное поведение, но, помимо прочего, это и способ заставить хотеть продолжения. Жаждать, как крови, нуждаться, как в утешении, пускай он и представлял его по-другому.       Не исключено, что это — единственное утешение, которого он заслуживает.       Заметив рвение, Бледный остановился и, лишь после того, как услышал разочарованный всхлип, улыбнулся, начиная двигать рукой активнее.       Сбивчивые толчки навстречу удовлетворению становятся чаще, и именно теперь, спустя тысячу противоречий, криков и страхов, Домовладелец мечется под ним, краснея от пристального, до сих пор пугавшего взгляда, самозабвенно трахая прохладную ладонь, будто это всё, на что он способен.       Будто это — всё, что необходимо.       Более короткие движения почти доводят до закатывающихся глаз, если бы не остатки самоконтроля, ускоряются, отдавая внимание ноющей головке, а обострённая, как никогда, чувствительность, вынуждает обмякнуть и содрогаться только от действий этой грёбаной руки. Только от поцелуев, переходящих в засосы прямо на пульсе его шеи, от своих же ебаных стонов, вырывающихся сквозь зубы.       Несколько грубых рывков, пальцы сжимают член до еле заметной боли, и Домовладелец заранее закрывает рот ладонью, чувствуя приближение разрядки. У твари, как всегда, противоположные планы.       Все прикосновения исчезают внезапнее, чем начались, и затвердевшую, влажную плоть обдаёт прохладой воздуха спальни. Тело замирает, тут же требуя вернуть все эти чувства. Мужчина оторопело восстанавливает дыхание и собирается обматерить подонка по новой, как вдруг замечает давление на своём бедре, опускает глаза и с ужасом обнаруживает проступившее сквозь грязные джинсы доказательство того, что Бледный — далеко не ходячий труп, каким его принято считать.       Как минимум, что-то качало кровь по его худощавому телу, а как максимум, он, действительно, способен на возбуждение. Просто пиздец.       Какое-то время, тот сидит сверху, по-свойски потирается о ногу Домовладельца, нарочно задевает его эрекцию своей, и мужчина шумно втягивает воздух носом, стараясь сохранять лицо. Недолго.       Секундой назад движения были невыносимо плавными и растянутыми, и эту же секунду спустя Домовладелец не успевает среагировать на дикую скорость, находя себя уже лежащим с прижатыми к животу коленями, а тварь — над собой, со спущенными, мать их, штанами.       Полумрак, окутывающий комнату, усугубляет тревогу, скрутившую живот от осознания, и спасителем остаётся только мерцающий экранчик телевизора, который он так и не выключил. Этого недостаточно, чтобы успеть разглядеть, как Бледный впивается пальцами в его ляжки до будущих синяков, не давая опустить или хотя бы свести ноги, после чего проводит членом по его входу, и кровь стынет в жилах, парализуя конечности. Мужчина нервно сминает одеяло руками, будучи не в состоянии выбраться или ударить.       Капкан захлопнулся, и дороги назад уже не будет. Он увяз слишком глубоко, чтобы её отыскать. Ему поддавались прежде, чем окунуть в грязь, как следует. Разумеется. Идиот, просто законченный придурок, раз позволил себе забыться, особенно рядом с этим уродом. Допустил даже малейшую мысль, что его не используют в ожидании чего-то, просто немного другим, развратным способом. Неважно, был ли он пьян — он не должен доверять, как бы не захотелось. Никому. Никогда.       И он это сделал.       — Не… Не… Не смей… — голос дрожит, подставляя только больше, а в голову уже лезут мысли о невыносимой боли и унижении. Не схлынувшая похоть, по-прежнему, кидает тело в жар и требует ни в коем случае не останавливаться, пока ужас, росший из груди, замораживает нервы. От количества стресса он снова орёт, вместо просьбы прекратить: — Ты слышишь, блять?! Не смей!       Бледный вдруг замирает, отпускает его ноги, позволив немного выпрямить колени, остаётся сидеть между ними, наклоняется и гладит по волосам, будто ничего не происходит. Домовладелец вздрагивает, вжимает голову в плечи, заранее представив, как его вколачивают в матрас через «не хочу», получая столько, сколько нужно, но… время идёт, а они не двигаются. Его всё ещё не держат, не убивают, не берут силой и не бьют.       Даже не нападали всерьёз. Ни разу, за столько то дней. Наивное предположение, которое, наверняка, ни чуть не коррелировало с реальностью, на секунду посетило его, задев, как нельзя, точно.       «Мог ли он бояться мне навредить?..»       Разве он мог чего-то бояться? Разве ему не плевать? Господи, о ком он, чёрт побери, вообще размышляет? Об этом гаде, заставившем жрать людей и раздвинуть перед ним ноги?       Бережные прикосновения, почему-то, доводят сильнее всякого страха или боли, и с губ срывается задушенный всхлип. Он шмыгает носом, чуть отвернувшись, но рука переносится на подбородок и заставляет лежать ровно, пусть он и избегал демонстрации очередного проигрыша.       Это взаправду позор. Каждый, кто когда-либо так ему говорил, был абсолютно прав.       Бледный вновь утягивает его в поцелуй, невесомый и аккуратный. Словно пытается показаться не таким напористым, не таким отталкивающим в особо важный момент. Словно хочет сказать, что стыдиться здесь нечего, и бояться, как ни странно, тоже. Домовладелец робко двигает губами, слегка расслабляется, но этого мало для привыкания к тому, что, вопреки жестокости, диким повадкам и прочему дерьму, к нему на самом деле относились столь почтительно. Неважно, существовал ли глобальный замысел, или тварь внезапно заболела альтруизмом, вопрос, посещающий с первого дня превращения, кружил в мыслях и сейчас.       За что?..       Кто он такой, чтобы его чувства и проблемы что-то значили?       — Ты можешь выдержать это. Как и многое другое, — отстранившись, тихо говорит Бледный и вновь принимается мягко водить рукой по его ещё горячему члену, тут же приподнявшемуся под властью пальцев.       Мужчина выдыхает, вернувшись к физическим ощущениям. Но не до конца.       — Тогда зачем это тебе?.. — всё же, находится он, стараясь сфокусироваться на ответе, но ускоряющиеся движения руки с лёгкостью переключают внимание обратно к возбуждению, заставляя хватать воздух ртом. Бледный совершает одно глубокое движение от основания до уретры, слушает его стон и усмехается.       — Можешь считать меня своей заинтересованной стороной, — неопределённо говорит он, проведя пальцами по покусанному бедру, и пристраивается так, чтобы легче было войти.       Влажная головка касается заднего прохода и слегка надавливает, отчего Домовладелец невольно задерживает дыхание, приказывая мышцам расслабиться больше. Получается не сразу, но, благодаря отчётливым движениям руки на члене, мужчина постепенно погружается в прерванное удовольствие, пока в его тесноту проникает тварь. Достаточно медленно, чтобы не разорвать на части, достаточно собственнически, чтобы не позволить никакой самодеятельности, будто его тело — тотем для поклонения, жертвоприношений и богохульства.       Головка, вскоре, проталкивается, и Домовладелец шипит сквозь зубы, ощутив первое болезненное трение и чужеродную наполненность. Помимо дискомфорта, он чувствует пульс внутри себя, слышит низкие выдохи над головой, пока непроизвольно сжимается, и, как только решает, что почти привык, происходит более резкий толчок.       Он вскрикивает вперемешку со стоном от боли и отзвуком удовольствия на конце, кишечник напрягается до предела, а поясница ноет так, словно его и правда собираются разорвать надвое. Это — определённо меньшее, чего он ожидал. Должно быть намного хуже.       Но тело стало выносливее и без колебаний отдавалось сему ритуалу. А дух?..       Бледный остаётся в таком положении, пока большая часть члена не раздвинет подрагивающие мышцы внутри, прижимает его к себе и ждёт несколько секунд. Как только Домовладелец перестаёт морщиться, следует новый толчок, и он с криком выгибается над кроватью как от жжения, так и от медленно нарастающего блаженства, удваивающегося вкупе с ласкающей его рукой. Затем третий толчок, четвертый, пятый — член ощутимо удлиняется прямо в нём по мере сжатия мышц вокруг, боль становится незначительной, как и всё остальное, а стоны перерастают в громкие, похабные звуки, каких он никогда от себя не слышал. Наконец, тварь входит до упора, наращивает собственный темп, наплевав на осторожность, и нависает над ним на вытянутой руке:       — …В тебе ещё слишком много человечности, — Домовладелец не слышит из-за шума в ушах, стонов, шлепков липкой от смазки кожи, но останавливает мутный взгляд на его довольном лице. — Как насчёт избавления?       Он не успевает проронить и полслога, когда угол мгновенно меняется, простреливает волной экстаза насквозь, и теперь его на самом деле вбивают в матрас с необычайной силой. Что там подразумевалось под избавлением от человечности? Желание вытрахать из тела всё живое?       Темп переходит на резкий и хаотичный, затем на размеренный, грубый и мягкий по очереди, но независимо от того, какого чёрта вытворял Бледный, он стонет в голос на каждом толчке, отдаваясь любому движению, как бы не хотел прекратить ещё в самом начале. Эти укусы в шею, предплечья и, кажется, уже абсолютно везде… Они не должны так заводить, но, почему-то, блять, это делают.       Домовладелец не осознаёт того, на каком из размашистых толчков его избавляют от остатков одежды, мешающей соприкосновению кожи, когда поднимают под мышки так, что он оказывается верхом, явственно ощущая врезающиеся в задницу тазовые кости, и как берут за руки, сцепив пальцы для устойчивости, поскольку голова идёт кругом от недостатка воздуха и перевозбуждения. Он потерял всякие направляющие ещё пять минут назад, и сейчас терял те оставшиеся, крохотные ошмётки воли, которые стремительно таяли в шлепках и возгласах. В каждом толчке растворялась скопившаяся боль, и с каждым поцелуем обнажалась нужда.       Бледный позволяет ему недолгую роскошь в виде возможности задавать темп, становясь новой координатной прямой, после чего садится, заставляет привстать на колени и лапает каждый участок дрожащего тела сверху. Домовладелец не видит почти ничего, хотя определённо чувствует несколько капель крови, стекающих из ануса по ляжке ввиду смены положения. Наплевать. Насрать на всё, кроме проклятой близости, столь удачно заполонившей пустоту внутри. Физически и ментально, принудительно и обоюдно. Он затыкал её годами: алкоголем, курением, не лучшими выходками и ссорами. Всем, что оказывалось под рукой, но никогда не помогало. Ныне, внутри царило звенящее молчание.       Благодаря им обоим.       Боль на плече вырывает уплывающий рассудок из пелены удовольствия, и мужчина не сразу собирает очертания происходящего воедино. Бледный вцепляется в его кожу до кровоподтёков, оттягивает зубами и сдирает едва ли не до мяса, не сбавляя темп. Домовладелец громко шикает, мстительно дёргает его за грязные волосы на затылке и проводит носом по изгибу шеи. Спустя несколько рваных толчков, близких к тому, чтобы они оказались на грани, он поступает так же: прикусив, как следует, разрывает прохладную плоть в районе яремной выемки и слизывает проступившую, вязкую жидкость. Искра какого-то ненормального веселья от того факта, что они могут, хотят и совершают всё это не с целью убить оппонента, а ради долбаного удовлетворения, побуждает Домовладельца продолжить, как только он вновь оказывается на спине, рухнув головой в смятые подушки. Он прогрызает глубокую рану в тощем запястье, придавившем за дерзость, царапает выступающие позвонки, когда Бледный практически ложится сверху для удобства и проделывает всё то же самое с его боком, животом и каждым, ещё уцелевшим сантиметром груди.       Никакого смысла, никакого насыщения. Только хаос, удовольствие и кровь. Только они. Вместе.       Быстрые, хлюпающие звуки внизу сливаются с чавканьем, скольжением рук по окровавленным телам, и тварь, наконец, застывает на последнем толчке, наполняя его теплом. Рука перехватывает член, дёрнувшийся в ответ, Домовладелец финиширует за считанные секунды с помощью отточенных движений, хрипло стонет и изливается на свой искусанный торс, бессознательно вцепившись в Бледного всеми конечностями.       Головокружение достигает апогея из-за наглости этого урода, рухнувшего на него без особого контроля силы, чем он, вероятно, почти сломал солнечное сплетение. Домовладелец немного приходит в себя, молча пинает его дрожащим коленом под рёбра, заставляя приподняться, но не выпустить. Он не способен допустить такое. Не сейчас.       Остаточные судороги экстаза мешают полноценно дышать. Он концентрирует всё внимание только на них и плотных объятиях, умаляющих необходимость в защите. Домовладелец закрывает глаза, уткнувшись лбом в окровавленное плечо твари, прислушивается к отголоскам оргазма и стягивающей боли на местах повреждений, в надежде, что всё это продлится, как можно дольше. Он знал, что перешёл черту всякой человечности навсегда.       Он ни за что не шагнёт дальше, пока не наступит утро, ведь, когда эйфория закончится, проснётся только его новая версия.       И умрёт прежняя.