Токсичный контроль | АРКА 3: Только вперёд!

???

День тому назад.

Кабинет был по-своему холоден. Хотя отопление здесь было всегда. А ещё он был белым. Не больничным, выцветшим с желтизной по углам — а идеально белым. И это пробирало до мурашек. Большой, деревянный, чёрный стол стоял в середине светлого помещения. А ещё два стула. Таких же чёрных и таких же бездушных. Таких же холодных. Словно ещё одна бесконечная ниточка в белом, стерильном пространстве. Лишь на стене за главой стола висел логотип. Чёрный круг с идеально вырезанными четырьмя белыми линиями, которые соединялись в центре. Человек за столом был высокий. Даже слишком. А остр был, будто лезвие ножа, готовое порезать овощи на кусочки в любой момент. Без сожаления и жалости. Его пепельные волосы были зачёсаны назад. Открывали узкое лицо и острые скулы. Серые, почти бесцветные в своей безжизненности глаза. Одет он был в идеально сидящий чёрный костюм, белую рубашку с жёстким, белым накрахмаленным воротником и узким чёрным галстуком. Будто ещё одна машина в этом бесконечном механизме. На левой руке у него были тонкие механические часы. А на правой — чёрная кожаная перчатка. Казалось, даже мир ему хотелось касаться через призму своего величия. Губы были тонки и сжаты. Вероятно, улыбка иногда посещала его лицо, но скорее как ошибка в программном коде, нежели что-то естественное. Напротив него, в более низком кресле, почти расслабленно сидел человек, которого трудно было назвать подчинённым. Он был плотнее, его черты были мягче, с тёмными, тронутыми сединой волосами и слишком аккуратной бородой. Одет он был не в костюм, а в дорогую серую водолазку и немного большие чёрные брюки. Как будто богатый дядя на отдыхе, а не правая рука этого напротив сидящего ужаса. Тёмные глаза, почти чёрные, смотрели цепко, и им не мешала широкая белозубая улыбка. Его короткие пальцы постукивали по подлокотнику. Медленно, в идеальном ритме. Но в этом жесте было что-то нетерпеливое. От него несло теплом. Но теплом, где только что кого-то убили, смакуя момент. — …и группа готова выдвинуться в течение суток. — закончил он свой доклад и откинулся в кресле, отпивая красную жидкость из хрустального бокала. Глава стола долго молчал. Пауза затянулась, и улыбка напротив сидящего казалась почти картонной. — Ты же знаешь, что мне давно не надобны их услуги. — провёл человек за столом перчаткой по поверхности. Будто стирал невидимую пыль. — И я всегда преследую… другие цели. — и всего на долю секунды в его глазах пронеслось что-то почти живое. Его «Друг» перестал улыбаться. Впервые за весь разговор. Его недлинные пальцы замерли на подлокотнике. Тишина в кабинете стала вязкой. Как мёд с змеиным ядом. А потом он улыбнулся — но не так, как в прошлый раз. Понимающе. Как человек, которого посвятили в самую страшную тайну и которому это очень нравится. — Разумеется. — его голос был слишком мягким и гипнотизирующим для этого разговора. — Я лишь предлагаю решения. А цель, как и всегда, выбираешь только ты. Хозяин кабинета ничего не ответил. Лишь снова смотрел в пустоту. Разговор подошёл к концу.

???

Мы простояли так около минуты. Ветер на крыше стих, будто тоже решил не вмешиваться и не портить момент. Серый свет проходил сквозь тучи, делая всё плоским и неживым. Когда Айтор совсем мягко, словно ребёнка, отпустил меня, давая время встать на пол, мне хотелось втянуть его обратно. Простоять так хотя бы ещё немного. Чувствовать, как его сердце бьётся где-то у моего виска. И я, честно, сам не знаю почему. — Ты меня обнял только что. Сам. — говорю я спокойно. Констатирую факт. Айтор посмотрел на меня. В его взгляде — впервые за долгое время — была тень смущения. Настоящего, не наигранного. Серые глаза дрогнули и отвелись в сторону. — Ты лжёшь. Это была экстренная помощь в экстренной ситуации. — сказал он совсем по-научному. Но, скорее всего, ему самому казалось, что он врёт себе, а его уши предательски порозовели. Совсем чуть-чуть, но я заметил даже это. — Это одно и то же. Он закатил глаза и засунул руки в карманы. Плечи чуть приподнялись — защитная реакция. — Да, я тебя обнял, потому что боялся за тебя. Доволен? — сказал он раздражённо и уставился в пол. В грязный, с нашими следами бетон крыши. Я удивлённо посмотрел на него. Он… правда боялся за меня? — Очень. — сказал я спокойно, но в голосе проскользнула удивлённая тень. Я протёр лицо от уже отступивших слёз. Кожа была солёной. Невольно поморщился, вспомнив, из-за чего они. Мама. Записка. Пустая крыша. Отбросив эти мысли, я догнал нахмуренного Айтора уже у выхода с крыши. Он стоял, опершись плечом о дверной косяк, и смотрел в пустоту лестничного пролёта. Словно школьник, получивший плохую оценку и теперь переживающий это, никому не показывая. В подъезде пахло пылью и старой побелкой. Где-то внизу капала вода — кап… кап… кап… Как отсчёт времени, которого у нас не было. — Айтор, можно я схожу к себе в квартиру? — он даже не повернулся. Только плечи чуть напряглись. — Заберу что-нибудь на память. Пожа-а-алуйста. — я сам не заметил, как растянул гласные, как ребёнок. Айтор наконец посмотрел на меня. Взгляд — колючий, но уставший. — Иди и забирай что хочешь. Только не трогай меня. — сказал он уже более собранно, но в голосе проскальзывала тень раздражения. Он снова отвёл глаза, уставившись в стену. — Мне нужно… собраться с мыслями.

***

Комната моей мамы сильно отличалась. Вместо маленькой кровати с голубым одеялом остался лишь полуразрушенный каркас и кусок наволочки. И от этого неприятно сжало сердце. От шкафа остались лишь поломанные доски на полу и вторая половина у стены с одной, на божьей силе державшейся дверцей. Одежда из него лежала клочками на полу. Обои были оторваны в некоторых местах, с чёрной, уже впитавшейся слизью. А из разбитого окна, от которого осталась только окантовка, несло холодным ветром. Самой целой осталась полка. Она почти не пострадала. Разве что шаталась дверца на ветру. Я быстро к ней подошёл. Мои шаги здесь были совсем тихими, в отличие от подъезда. В ней я нашёл лишь одну вещь. Фото, в котором я, ещё совсем в юношеском возрасте, и мама в каком-то поле стоим и держимся за руку. И от этого хотелось плакать. Рядом с фото лежала очередная записка. Её совсем не хотелось читать. «Я не знаю, обернётся ли всё плохим сценарием, сынок, но на всякий случай я спрятала это фото. Надеюсь, что ты найдёшь его. Если вдруг меня… не станет. Райя. Береги это фото.» К глазам вновь поступили слёзы, но я сжал кулаки до белых костяшек и быстро завертел головой в разные стороны. Нельзя. Не сейчас. Не снова. Ты на вылазке, Лололошка. Тебя ждёт Айтор и группа. Медленно, настолько медленно, насколько было возможно, я взял фото и положил в карман. Найдя силы подняться с присяди, я прошёл к двери квартиры и медленно открыл её. На пороге, опершись об стену, меня ждал Айтор. Он глянул на меня, глянул на торчащее из кармана фото, но ничего не ответил. Просто пошёл дальше, но в этот раз чуть быстрее. Мне тоже побыстрее хотелось покинуть этот подъезд. Не только из-за опасности, которая тут могла до сих пор скрываться.

***

Выйти на улицу не ощущалось свежим глотком воздуха. Наоборот. Становилось опаснее и напряжённее. Мы шли сквозь разрушенные здания, пустующие дороги с давно сгоревшими машинами и ямами через каждые несколько шагов. А потом, краем глаза, я увидел разрушенный поезд. Первый вагон, на удивление, был почти цел. Поезд стоял в конце путей, уткнувшись смятым локомотивом в бетонные плиты, будто огромный зверь, который споткнулся на бегу и замер, но не упал. Локомотив был чёрным. Не крашеным — покрытым слоем старой копоти и ржавчины. Местами, там, где металл был повреждён, проглядывала сталь — как кость сквозь содранную шкуру. «Нос» локомотива, тот, что врезался в плиты, был смят в гармошку: железо сложилось грубыми складками, фары разбиты, стёкла осыпались внутрь чёрной пасти. Одна фара, впрочем, уцелела — как глаз умирающего, она поблёскивала в сером свете. За локомотивом ржавыми «позвонками» тянулись вагоны. Первый — пассажирский — стоял ровно, но выглядел раненым. Дверь вырвана и висела на одной петле, жалобно поскрипывая на ветру, как дверь на тумбочке в комнате моей мамы. Окна — выбиты полностью, затянуты паутиной трещин, а одно, самое дальнее, было заколочено досками изнутри. Кто-то пытался забаррикадироваться. Или спрятаться. Или выжить. Второй вагон был грузовым — массивный, угловатый, с высокими бортами. Его развернуло боком, но колёса не сошли с рельс. Только одна ось просела, как уставший путник, опирающийся на больную ногу. На борту, сквозь слой грязи и копоти, едва проступали выцветшие буквы: «...Транс...» — остальное скрывала ржавчина. Третий вагон почти не пострадал. Разве что краска облупилась и стёкла были мутными от пыли и времени. Он стоял молчаливо ровно, будто ждал. Ждал, когда его снова наполнят жизнью — голосами, движением и целью. Рельсы под поездом были целы. Ржавые, кое-где засыпанные песком и мелким мусором, но главное — целы. Они уходили вдаль, за поворот, где исчезали в серой дымке разрушенного города. Туда, где пути были разорваны, погнуты, завалены обломками. Но здесь, у поезда, ещё можно было ехать. Ветер гулял сквозь разбитые окна, и где-то внутри вагона что-то тихо поскрипывало — размеренно, как дыхание спящего. Или это просто металл остывал, потрескивая, после долгих лет неподвижности. Я стоял и смотрел на эту груду мёртвого, но не убитого металла. И чувствовал, как в груди, под слоем усталости и горя, медленно, но — шевелится надежда. — Айтор, ты думаешь о том же, что и я? — заставил я обратить на себя внимание. — О том же, что и ты, Лололошка. — смотрел он в этот момент на поезд, и в его взгляде читалась тень надежды и веры. — Если мы сможем его починить, то нам откроются огромные, очень огромные возможности. — говорил он спокойно, но будто мечтающе. Потом он посмотрел на меня. Серьёзно. — Но сегодня мы туда ни ногой. Нужно, во-первых, вернуться к своему отряду, а во-вторых, даже с ним без плана идти туда опасно. — взгляд стал пристальнее. — Это приказ. — закончил он и пошёл по нашему изначальному маршруту. Я закатил глаза за его спиной и ничего не ответил, но всё же потопал за ним. Тихо. Не хотелось повторения того раза. На полу, в нескольких шагах от стены, Айтор заметил огромное скопление этой жижи. Как раз от того, кого я убил. Это заставило неприятно поморщиться и смотреть вперёд. Только не на пол или ещё хуже… На то, как Айтор почти нежно набирает эту субстанцию шприцем. Потом он осторожно надел защитный колпачок и кинул шприц в карман. — Отлично. — сказал он без радости, а с холодным научным интересом. Потом, сделав несколько шагов, он открыл дверь другого подъезда прямо рядом со стеной. Несколько секунд — и он уже за ней. То есть я мог ещё и не перелазить? Замечательно!

***

Пройдя ещё совсем немного — через тот самый грёбаный подъезд, через который, оказывается, можно было просто пройти, — мы наконец вернулись в наш лагерь. Покрывало на земле, разбросанные вещи, остатки еды. Всё как было. Только воздух стал тяжелее. Пахло бензином, немного пылью и чем-то неуловимо тревожным. И сразу встретили взгляд Кавински. Он сидел на корточках у колеса, крутил в руках свой разводной ключ и смотрел на нас — точнее, сквозь нас — с той самой лукавой ухмылкой. «Теперь выслушивать эти бесконечные подколы.» — А я смотрю, туалет нынче популярное место. — протянул он, и ключ в его пальцах провернулся с тихим металлическим щелчком. Айтор посмотрел на него. Медленно. Тяжело. Так, словно прямо сейчас был готов залить ему эту слизь в рот, а после бесконечно брать ДНК с него, пока не высосет всю кровь этим шприцем. Взгляд его серых глаз стал почти ледяным. Кавински считал этот взгляд за секунду. Ухмылка сползла, сменившись спокойным, почти серьёзным выражением. — Ладно, ладно, молчу. — он поднялся, отряхнул колени. — Вы хоть ДНК свой нашли? — спросил уже с любопытством. — Нашли. — коротко ответил Айтор и перевёл взгляд на остальных. Голос его прозвучал сухо. — Теперь все по машинам! Выдвигаемся обратно.

***

Наша машина заглохла. Неожиданно. Просто взяла и умерла посреди дороги, среди серых руин и чёрных луж застывшей слизи. Двигатель издал звук в последний раз и затих. А существа, которым явно не нравилось, что мы уезжаем, уже бежали сзади. Я слышал их — влажное, ритмичное чавканье, приближающееся с каждой секундой. И хруст. Сухой, ломкий, будто кто-то давил кости. Айтор крутил ключ зажигания — снова и снова. Машина не поддавалась. Времени оставалось всё меньше. Кавински решает действовать. Без слов. Без паники. Он опускает тонированное стекло, и в салон врывается холодный воздух с запахом сладковатой гнили. Достаёт пистолет. Выстрел. Дзынь! — старая железная вывеска магазина через дорогу отозвалась звонким, протяжным гулом. Звук разнёсся по пустой улице. Чавканье сменило направление. Твари пошли туда. Позже, не теряя ни секунды, Кавински выскакивает из машины. Хлопок двери. Его фигура мелькает у капота. Слышен лязг металла — он работает тем самым гаечным ключом. Быстро. Уверенно. Как будто всю жизнь только и делал, что чинил тачки под носом у монстров. Вернулся в машину он молниеносно. Захлопнул дверь, и в салоне снова стало тихо — только наше сбитое дыхание. — Заводите свою тарантайку! — крикнул он Айтору. Айтор повернул ключ. Двигатель чихнул, закашлял — и завёлся. Заурчал ровно, мощно, живо. — Сегодня рассмотрю твою заявку в главы. — коротко бросил Айтор, не глядя на Кавински. Но в его голосе, кажется, впервые за весь день не было холода. Только усталое, скупое уважение. И кажется… Нам удалось выбраться. Скоро поезд. Антидот. И ещё много дней, недель, месяцев, а может, и годов впереди. И кто знает, будет ли нам везти так всегда… Или это был единственный подобный случай?