Короли и бродяги

Каз

      Каз грохнулся на пол по меньшей мере в двадцать седьмой раз — это если не считать тех провальных попыток, которые он совершил до короткого перерыва.       Будь он помягче к себе, то непременно обнадёжил бы: на этот раз получилось простоять на протезе почти тридцать девять секунд, прежде чем равновесие подвело его и швырнуло на спину чьими-то незримыми злыми ручищами. Каз бы обнадёжил себя, да вот только он не из тех, кто мог утешить себя подобными мелочами, и вместо закономерной поддержки скорее был готов поспособствовать ещё одному падению.       Беззвучно сетуя на череду неудач, он перевернулся на спину. Точнее, приложил дюжину усилий, чтобы перевернуться: когда ведущая рука взята в парез, даже самое примитивное действие превращалось в испытание.       «Чёртова деревяшка», — резонировало в мыслях.       От бессилия Каз стукнул стопором по полу.       Ничего, как и ожидалось. Старая древесина не перевоплотилась в потерянную конечность, зато с таким ударом рисковала обзавестись трещинами и разломиться в любой момент.       И это мерзко — быть зависимым от шмата полена. Трость можно было оставить и часами мужественно терпеть нарастающие спазмы в колене, в то время как протез являл собой неотъемлемую часть его плоти. Более того, неподходящую по размеру часть: гнездо чуть великовато и натирало оставшуюся от ноги культю, а боль в колене больше склоняла к догадке, что то давал знать о себе процесс повреждения суставов… либо же это увещевание, что безостановочно падать через пару часов после пробуждения из годовой комы — идея такая себе.       В любом случае, для себя Каз давно всё решил, мысленно подобрав подходящий по размерам и цветам гробик, и предавался абсолютно амбивалентным чувствам: ликованию, что он выжил и мог отомстить, и гневу, что его не добили, когда была возможность избавить от этих страданий.       Сейчас он язвил, густо смешивая цинизм с приличной долей откровенной чернухи, и ненадолго забывал, что удавка на шее затягивалась всё сильнее. Чьими руками и когда бечёвка защемит трахею — не поймёшь.       — Ты сейчас не шутишь? — раздалось за стенкой полушёпотом, который Каз отчётливо уловил. — Там реально Бреккер? Тот самый, который Грязные Руки?       — Ага. Хрен знает, чего Селби так долго молчал. Тайком притащил в гетто и делал вид, будто побитую бродяжку пытался выходить.       Каз фыркнул. Он бы не пререкался и учтиво согласился с «побитой бродяжкой», не будь причиной его бед банда, зовущая себя Бродягами.       — А он в этих своих? Ну… перчатках?       — Не знаю. Не спрашивал. Думаете, реально когти там?       — Или яд прямо на кончиках пальцев. Я больше в этом уверен.       — Если бы у меня были ядовитые пальцы или когти, думаете, я лежал бы тут, а не лазил по стенам в поисках ваших шей? — нарочно громко съязвил решивший прекратить этот цирк Каз.       Троица бандитов, поняв, что их полилог не прошёл мимо его ушей, тут же высунулась из дверного проёма и синхронно вперилась в него выпученными глазами. Каз их плохо помнил, но татуировки говорили, что они из Псов Харли.       — Воу… — протянул один из них, как вдруг расплылся в ехидной улыбке и спросил: — И где же твоя знаменитая трость, Грязные Руки?       — Скучаешь по ощущению побитой хари, живя в гетто? — без намёка на эмоции обратился к нему Каз, после чего демонстративно приподнял стопор. — Могу избить этим. Альтернатива неплохая, Сурмут подтвердит.       — Мдэ, и руки самые обычные, — разочарованно подытожил второй, посмотрев на голые ладони Каза.       — Что, даже в серу не превращаешь людей? Эх, а столько невероятных легенд вокруг твоих клешней ходило, а ты самый обычный, оказывается.       Каз закатил глаза.       — Здесь вам не проходной двор и не зоопарк, чтобы так яростно глазеть, — предостерёг он незваных гостей.       — Здесь лучше, чем в зоопарке, — поправил его самый светлый из троицы. — Поймёшь, когда случайно перепутаешь дома и спрячешься под чужой кроватью, чтобы не попасться на глаза старины Джока, пока он со своим голубёнком будет на этой кровати…       — Торн! — строго прервал его некто.       И так некстати у двери объявился не то Зинг, не то Бинг, исподлобья посмотревший на стремглав замолкшего Пса Харли.       — Мы договаривались, что про пристрастия Джока новичкам гетто не рассказываем, — ворчливо отчеканил он, потирая ухо, будто тем самым жестом так и пытался намекнуть, что случилось, когда он сам попался в эту ловушку.       — Да ладно тебе, Бинг.       — Я Зинг.       — Ну хотя бы не Шминг!       — Да, — поддержал Торна второй из Псов Харли, подмигнув раздражённому Зингу. — Мы просто решили с очнувшимся познакомиться. Не каждый день в гетто видишь новые лица, а уж тем более не ждёшь, что им будет Каз Бреккер.       — И? Познакомились?       — Ага, — поддакнул третий с зевком. Если Казу не изменяла память, его звали Брут. — Такой, каким его все описывают: нелюдимая язва. Да ещё и без яда и когтей. Эй, — вяло обратился к нему Брут, уже ни на что толком не надеявшийся, — ну хоть глаза и зубы своих врагов ты носишь в карманах или даже это выдумка?       — Все рассыпались по дороге в гетто, — прокряхтел Каз, для наглядности вывернув пустой карман брюк, из которого для красоты картины разве что не вылетела моль.       — Не, ребят, сегодня остаёмся без сувениров из Кеттердама, — с поддельным огорчением сказал товарищам Торн.       — У-у-ух, не пруха, — протянул один из них, развернувшись и бегло просеменив к выходу.       — Дэ, на большее как-то надеялись, — раздосадованно заявил последовавший к двери Брут.       — Ну, короче, — пожал плечами Торн, готовясь и самому выйти, — такое ты себе зрелище, Каз. В расцвете сил мы тебя не застали, уж извини. Знать не знаем, каким ты был.       — Поговорим, когда найдёшь яд в своём стакане или когда обнаружишь у себя в горле ножик, — невозмутимо предупредил его Каз, посчитав унизительным, что весь разговор ему приходилось немощно валяться пятой точкой на холодном полу.       — Что за дедовские способы убийства? — расхохотался Торн, исчезнув из вида прежде, чем до него мог бы дойти ответ.       Тем не менее, Казу морально не до распрей и генерации колких ответов.       В одном Торн был прав: зрелище он такое себе, и то, как Каз вазюкал по полу, норовя подняться и уместиться хотя бы на кровать, укрепляло это утверждения пуще прежнего. Изношенная дряхлая оболочка стала противнее, чем прежде. Раньше Каз мог ею управлять, перекраивать под свои нужды, брать под контроль и не обращать никакого внимания на боли в ноге. Теперь тело, устав от себя, от него, от них в совокупности, играло по своим правилам.       И правила эти Казу не нравились.       — Сколько прошло времени? — спросил он, не глядя на Зинга.       — С тех пор, как ты очнулся? — уточнил тот, и, не дождавшись его кивка, просто ответил: — Часов особо здесь не найдёшь, но ты проснулся где-то после полудня, а сейчас уже ближе к ночи.       Ближе к ночи. Целый день потрачен насмарку (хотя чего отделываться днём? Он пробыл в коме больше года).       Каз приподнял взгляд, желая вновь рассечь это гнетущее безмолвие, — и с каких пор людское молчание начало так досаждать ему? — и недоуменно изогнул брови. В руках Зинга незнакомая вещица, но сама её суть ввела его в лёгкое замешательство.       — И зачем тебе трость? — сорвалось, когда он словил себя на том, что разглядывал дубовую клюку неприлично долго.       — Мне незачем, — апатично пожал плечами Зинг, несколькими короткими шагами рассекая между ними расстояние и протягивая трость, — а вот тебе бы не помешала.       Изогнутые, брови Каза теперь напоминало две угольно-чёрные валы, взметнувшиеся ввысь.       Закрыть бы глаза на то, что его месяцами ставили на ноги те, кто некогда нарекал Грязных Рук врагом. Даже так, даже игнорируя тот факт, что благодаря ним он ещё жив, как объяснить их намеренно равнодушные потуги помочь?       Логично подумать, что трость обмазана ядом, но и руки Зинга не в перчатках. Логично подумать, что его нарочно вскармливали липовым дружелюбием, чтобы впиться в доверчиво подставленную шею, когда он будет того ожидать меньше всего, но… нет, логики в этом никакой. Его могли убить не единожды, разорвать на части, съесть его мясо, наплевав на всякую гуманность (да и какая гуманность у изголодавшихся по нормальной жизни преступников?).       Каз стиснул ладонь на рукояти трости.       Кожу не обдало огнём яда, не сморщило, не покрыло язвами.       — Мм… — промычал он бесстрастно, подумав о дальнейших неудобствах: проблемы из-за правой ноги, но на клюку придётся опираться левой рукой. — Старая мне нравилась больше.       — Ц! — цокнул на его неблагодарность Зинг, всем видом показывая, что на «спасибо» он и не рассчитывал. — Всегда пожалуйста, жалкий скив. Эй! — подросток едва уклонился от взмахнувшей над головой трости и негодующе посмотрел на ухмыльнувшегося Каза. — Я тебе её принёс не для того, чтобы ты мне мозги отшиб!       — Одно другому не мешает, — самодовольно парировал Каз.       Он медленно повертел новой тростью, не выражая в словах, но явно показывая всем видом, насколько эта опора облегчила его страдания. Остаток отрезанной ноги всё ещё изнывал от неудобного сосуществования с не подходящим протезом, но отныне тупой кол вместо стопы не становился проблемой, какой та являлась минутой ранее.       Каз не спрашивал, откуда они её достали. Достаточно того, что так определённо лучше.       Даже в этом хаосе из потерь и неведения.       — Позволь уточнить, — всё ещё не утруждая себя благодарностью обратился Каз к Зингу, — вы все теперь будете со мной нянчиться?       — Делать больше нечего, — шикнул тот, тряхнув русой копной, и в бледно-синих тенях его глаза, точно такие же синие, блеснули с острасткой. — Это гетто, парнишка, — Каз чуть было не усмехнулся: он старше Зинга, но тот без сомнений звал его небрежным «парнишкой». — Тут как в Бочке: одному тяжело выжить, разве что на этой территории нет банд, которые зажмут тебя в углу.       — Что-то я не верю, — устало протянул Каз, возведя глаза до высокого потолка склада.       — Ой, ну ладно! Иногда зажимают, — не без раздражения отмахнулся Зинг, отойдя и плюхнувшись на ближайшее кресло, старое и повидавшее не один и не два года в гетто. — Только иногда, запомни. По праздникам, чтобы вспомнить былое.       Каз уже не слушал его, лишь недовольно стиснул челюсть от вида фривольно устроившегося подростка. Если тот так удобно расселся, то наверняка не планировал уходить в ближайшее время, а сомнительной компании из бывших недругов Каз ни этой, ни предыдущей ночью не просил. Слишком много мыслей, слишком много неприятностей и подводных камней, которые услужливо закинул год беспамятства. Слишком много проблем, чтобы так легко предаться непринуждённому диалогу с местными жителями.       В этих трущобах он надолго. Как минимум — пока не привыкнет к древесине, уместившейся ниже колена, да и тогда ему ещё рано будет высовываться в Бочку.       Не успел Каз глубже поразмыслить о немилостивой судьбе, как сознание превратилось из целостного монолита в расплывчатую субстанцию. Поле зрения сначала зернисто испещрило, а погодя немного все и без того блеклые краски потемнели. Померкли. Приняли химерный облик, словно краска сошла с холста и явила однотонную темноту.       Контуженная комой голова пошла кругом.       — Ох…       А потом ноги — и своя, и прицепленная грузом — перестали удерживать его.       Каз Бреккер, вдосталь опозоренный своим ничтожным поражением и падением в канал, провалился в небытие на пару мгновений раньше, чем тело рухнуло обратно на кровать.

* * *

      Как правило, после подобного разум должен походить на бесцветную пустошь, но пробудившийся Каз умудрился предаться целым двум вопросам: сколько он провёл в забвении на этот раз и можно ли надеяться, что его таки отравили и он попал в Ад за все грехи?       Ответы не нашлись, и он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на всё так же сидящего на кресле Зинга, скучающе смотревшего на него в ответ.       — Мхм, — промычал Каз, потянувшись дрожавшей левой рукой к голове. Какая бы чертовщина с ним ни стряслась, но в висках после такого знатно гудело. — Сколько… сколько я проспал?       — Минуту. Или две. Не больше, — сухо ответил Зинг, неторопливо покидая кресло. — Бинг говорил, что такое возможно после комы, так что не ссы. Не умираешь.       Увы и ах. И сколько ещё ему придётся позориться из-за своей немощности?       «Только попробуй кому-то рассказать», — хотелось угрожающе прошипеть вслед уходящему Зингу, но в той угрозе ни грамма смысла: он и так унижен, разбит и изодран до безобразия, превращён из главного страха Бочки в нечто, что неспособно ни стоять ровно, ни удерживать себя в сознании. Наверное, со своими грандиозными планами о возвращении места босса он выглядел как никогда смешным.       Каз думал об этом вплоть до того, как Зинг равнодушно пожелал ему спокойной ночи и ушёл. Вплоть до того, как истощённый организм утянул его в сон.

* * *

      И всё же гетто странное место — это Каз про себя обозначил единым верным постулатом на следующее утро, когда не дававшее никаких надежд солнце просунулось лучом в склад и пало ему на глаза. Четыре года назад он задумался, что после случая на переговорах с Чёрными Пиками Большой Боллигер мог заползти сюда, обжиться и попытаться больше не попадаться на его пути, и потому отправил Инеж осмотреть гетто и Биржу, чтобы подтвердить его теории: чего Каз не хотел, так это спонтанных возвращений предателей.       Большой Боллигер был найден там же, где его и застрелили, найден пожираемым чайками и голодными дворнягами, которым было всё равно, чьим мясом набивать желудок. Была информация и поинтереснее: на территории забытых бандитов почти все банды сосуществовали в шатком подобии единства и согласии.       Каз помнил, что тогда деланно апатично смотрел на передающую ему сведения Инеж. Из-за услышанного или тогда ещё противоречивого отношения к ней — он и сам по сей день не понимал.       — Главное, чтобы они не создали союз и не прибыли в Бочку с требованиями.       Тогда Каз ещё не знал, что окажется среди них. Не знал, что обсуждаемое им гетто станет его новым пристанищем.       Как и не знал, что много лун и дождей спустя ему станет так нестерпимо больно смотреть на солнечный свет. Рыжие жала рассекли сетчатку глаз огненными когтями, стоило ему ступить за порог складского здания и подставить белёсое лицо золотистому сиянию. Влекло отвернуться, зажмуриться до шалой пестроты в темени и спрятать взор в плече, и дрожь прошелестела по беззащитно съёжившемуся телу легионом мелких мурашек.       Неведомо какое по счёту солнце в гетто, но первое, которое Казу довелось воочию застать в этой местности.       И оно нисколько не грело. Оно вероломно хватало в свои невозможно-холодные руки-тиски само сердце, и никто не знал, когда сцепятся на нём призрачные пальцы, превратив трепыхавшееся мясо в липкую карминовую кашицу.       — Эй, иди сюда, не зевай!       — Дай-ка сюда, не отвлекай!              — Воровка ты, но всё равно.       — Тебя обдурим — вот так вот оно!       — Звон монет, всё в карман.       — Шаг за шагом — мы, как стая, без страху, брат!       — Да говорил я тебе, что эта строка слишком длинная, дебила кусок!       Забившаяся в тенистом закутке мешанина из представителей самых разных банд гулко расхохоталась. Тяжеловесно проходивший мимо них Каз поморщился, отведя омраченное лицо: эту же песню почти каждый день завывали Отбросы, и резьба в их голосах всегда отдавалась чудовищно назойливой сопелью. Даже со сноровкой Каза приспосабливаться к самым скудным условиям и прочим неудобствам, слух его так и не адаптировался к этому скрипу, который те гордо именовали пением.       Такое себе утешение, но адаптироваться теперь придётся далеко не только к пению. О, нет — оно с этого дня лишь шум на фоне всех прочих аспектов его экзистенциального отчаяния. Факторов ещё бесчисленное количество, на утрамбовку которого потребуется не один месяц.       Более того, Каз устал в самом тривиальном смысле этого слова.       — Чувствуй себя как дома, — пробасил шедший перед ним Селби, что в комбинации со всеми жалкими условиями гетто звучало как издёвка. Может, таковым оно и являлось, а в своей недавнее контузии Каз не сразу улавливал скрытый подтекст.       «Бывало и хуже», — напомнил он себе, и почему-то не верил. Забиваться в холодный уголок карцера для малолетних ему всё же приходилось, будучи безродным босяком, который жаждал выйти из этой грязи во имя отнятых у него покоя и жизни брата. Это не то же самое, что угодить в эту грязь снова, до этого весьма эпично пролетев пару метров с потом и кровью добытого трона.       Ещё один шаг. Второй.       Каз чуть было не рухнул на землю, когда трости оказалось донельзя мало для удержания равновесия, но только неуклюже покачнулся и поспешил выпрямиться. Селби, помнится, предлагал ему опереться на него во время похода по гетто, но он горделиво отказался от этого предложения.       — Неплохо устроились, — отметил Каз чопорно, отстраненно осматриваясь по сторонам.       Гетто мало чем отличалось от гротескных улиц Бочки, разве что запущенность буквально кричала о себе, а обречённость навязчиво вуалировалась чем-то, что бездомные бандиты пытались прозвать новой жизнью. Всё те же складские помещения и игорные дома, скошенные и старые, но заменяющие местным жителям убежища, а не выполняющие свои первоначальные функции. Всё те же до безвкусицы пёстрые одёжки, но потрёпанные и сидевшие на ком-то мешковатым тряпьём.       Очередной наглядный показатель, что стоило поторопиться с местью Лютгеру. В конце концов, проиграть и быть разорванным уже по-настоящему — участь не такая уж и печальная в сравнении с тем, что ожидало его в гетто.       — Да-а-а, через год будешь не просто петь с нами, а сочинять новые песни, — с энтузиазмом протянул ходивший рядом с ним Бинг.       Уголки рта Каза исказились и ткнулись вниз.       Через год. Через год он либо снова возденет на себя венец босса Бочки, либо его труп сожрут городские падальщики. Варианта другого не существовало.       — Других развлечений у вас нет? — без всякой надежды спросил он. — Карты, драки, перестрелки? Или у вас в этом убогом районе сразу всё превращается в «мир, дружба и любовь»?       — Не перегибай. Нет у нас тут дружбы и мира. Иногда мы лупим друг друга. В особенности таких как ты.       — Что, правда? — вяло и монотонно уточнил Каз, не выказывая ни грамма интереса от диалога. — Твой надоедливый братец говорил, что в гетто тяжело выжить в одиночку.       — Тяжело, а не невозможно, — отозвался вместо Бинга Селби, и немолодое лицо неожиданно посерьёзнело. — Некоторые сами по себе и живут по правилу «я вам не нужен и вы мне нахер не сдались». Их редко замечают. Иногда даже считают сдохшими от уныния, пока они снова не покажутся. Вот, — он описал в воздухе изящную дугу подбородком, указывая куда-то в сторону, — как этот.       Каз обернулся с тем же настроем, который благоволил исчезнуть из этого района как можно скорее, но через секунду на лице его отобразилось замешательство.       Ещё пару мгновений, и он с лёгким удивлением смотрел на беспризорно забившегося в углу старика, вгрызающегося в немаленького размера кость.       — Хаскель?       Старец вздрогнул от звука своего имени и лихорадочно заозирался. Ещё мгновение, и пожелтевшие от спиртного глаза враз враждебно блеснули, когда он увидел, кто позвал его.       — Да ну твою мать, нет, ну только не ты! — разъярённо выпалил брызжущий слюной Хаскель, стиснув зубы в оскале.       Каз скривился.       Старика он не видел… долго. Помнится, Пер Хаскель ожесточенно бился в дверь первые недели, когда его прогнали взашей, и сыпал с порога всеми существующими проклятиями в адрес отнявшего у него банду Каза. Чуть позже, откуда-то доставая выпивку, он принялся пьяно завывать у крыльца Клёпки по ночам, и всякий проходивший мимо мог услышать нетрезвую и неприличную частушку про Грязных Рук. Ещё позже Хаскель просто исчез.       Каз тогда разумно решил, что пока от него не было проблем, состояние дел старика его ни разу не беспокоило.       — Тоже рад тебя видеть, — мрачно отозвался Каз, искренне посетовав, что ни один ворон не додумался случайно уронить на голову Хаскеля что-то по весу сопоставимое с кирпичом. Зря он, получается, их кормил, когда Инеж бороздила по морям?       — Я из Бочки для того дёру дал, чтобы что, ты снова передо мной появился?! Ты и так уже всю жизнь мне угробил, сучёныш, а теперь сюда приполз, что ли?!       — Не ты первый, не ты и последний, — буднично пожал плечом Каз, ковыляя вслед за Селби и Бингом. — Правда, у тебя реакция на меня как всегда на высоте.       — Проваливай, калека! — зло сплюнул ему в спину Хаскель.       Ну… не то чтобы Каз не привык к этому прозвищу, — причём на всех языках их мира — но если раньше у него получалось стоически игнорировать его, то сейчас оно как имя, хлёсткое и липкое, въедающееся клещом в кожу. Раньше он твёрдо стоял, опираясь на тяжёлую трость, и не позволял больной ноге стать причиной падения. Он сделал свою слабость главным преимуществом, не давая врагам увидеть в себе дефектов иных, вроде перчаток, а в настоящем времени шествовал так, будто карабкался по увечно осыпающейся под стопами тропинке.       Один неверный шаг — и он неуклюже плюхнется на бугристую землю, и тогда вся тяжко добытая репутация местной дьявольщины не просто плакала, а рыдала навзрыд.       — И скольких ещё старых знакомых мне придётся встретить? — фыркнул Каз, отойдя на приличное от Хаскеля расстояние.       — Здесь есть ещё парочка Отбросов, но они пришли в гетто задолго до того, как ты стал генералом, — буднично оповестил его Бинг.       — К слову, про Отбросов, — дополнил Каз, точно вспомнив что-то чрезвычайно важное. — Сурмут верещал, что часть банды перешла к Лютгеру, часть убита, часть сбежала. Откуда у вас такие подозрительные подробности о случившемся?       — Что, уже нас подозреваешь в чём-то? — ухмыльнулся замедливший свой ход Селби, чтобы встать вровень с ним. Каз же впервые на памяти решил тактично умолчать, что и так не пробирался к ним доверием. — Почти той же ночью кто-то из Отбросов, кому удалось выжить и сбежать, пробежал через этот район. Он и рассказал о приходе Хромых Бродяг и прочих деталях. Мы уже думали, что тебя и правда кто-то завалил, а потом нашли в одном из каналов.       Каз не ответил, не показал того, но упругие корни в нём сдвинулись, скрутились в живые юные ветви, тряхнув излишки былой веры в лучший исход.       Он не питал себя иллюзиями о предателях, не смел и думать, что те перейдут к нему, увидев своего генерала живым. Каз не сомневался, что те добегут быстрее и сгрудятся над ним с ножами в руках раньше, чем первые и самые приближённые отродья Лютгера, но ведь были и готовые погибнуть с именем своего лидера на устах. Были среди предавших и те, кто отдаст жизнь, но только не свою верность ему.       Каз не сомневался в Анике, помня: она первая приставила к горлу Хаскеля нож, когда тот снова приказал схватить его. Он не сомневался в Ротти, Киге, Пиме или Раске. В Реддере и Лансхофе. В Фенсе и других, кого он взрастил, подобрав с жестоких улиц Бочки.       Но вопрос в том, кто из них жив? Кто пережил бойню с врагами и теми, с кем они когда-то делили орудия и крышу над головой? Кто замертво лёг на поле битвы, кого он безвозвратно потерял?       Пройдя мимо группы бандитов, колдующих над котлом с каким-то варевом, — Казу приходилось всякой дрянью питаться, но увидев периферией зрения не общипанную петушиную голову в супе, понадеялся, что ему это есть не придётся — он ощутил, как в глубинах его естества резко завязался тугой узел. Так, что внутри до скручивающего, до невозможного тяжело, что рёбра громогласно трещали и грозились разломиться, рассыпавшись в бесцветное звёздное крошево.       Старый вид боли, знакомый с беспризорных ночей эпидемии чумы. Единственный, который Казу невмоготу выдержать, — и это после многочисленных ударов, побоев, верёвок на шее и простреленных боков — и всё равно, что от неё пока что только глухой отголосок, не выросшее эхо в колодезную бездну.       Была ли Инеж в тот день в Клёпке? Или же она пришла позже, узнав о его свержении и по совместительству обо всех невзгодах, которые пали на плечи Отбросов, уже когда пыл перебранки утихомирился? Она должна быть осведомлена о случившемся, если прошло больше года с прихода Лютгера, но Казу позарез требовалась конкретика: как и чем окончилась эта пресловутая осведомленность?       «А вот про неё не знаю. Может, тоже среди твоих убитых выродков валяется».       Он поднял голову, обречённо воззрившись в слепящий жёлтый шар.       Бродяги далеко не маленькая банда. С предателями Отбросами их преимущество значительно возрастало, и шансы пережить столкновение с ними в одиночку у Инеж — даже если она в разы быстрее и ловче искалеченного Каза Бреккера — ничтожно мизерны. Если едкие слова Сурмута имели долю правды, то… что ж, Каз не видел смысла в дальнейшей осторожности. Он просто пойдёт на вопиющий риск и обойдёт Бочку, чтобы добраться до Гельдштраата и дома Уайлена, позаимствует у него пару мощных бомб и кинет их в Трэвиса и его прихвостней, где бы они ни были.       Заодно и себя отдаст огню, закончит всё пеплом и последует за ней. В ничто, а не на звёзды, которые глядели на них с неба бессмысленными белыми точками.       — Тш! — вырвалось с полусомкнутых губ недовольное шипение, когда он задумался настолько, что чуть не врезался в стену.       Несостоявшееся столкновение, однако, повлекло и свой непредсказуемый эффект: рядом было установлено длинное овальное зеркало, с ободом старым, потрескавшимся, да и местами разбитое стекло обзавелось тонким слоем пыли, но это не сыграло никакой роли. Казу хватило и небольшой области отражения, чтобы запечатлеть на своём исхудавшем лице триаду серебряных шрамов, тянувшихся от виска и ниже щеки. Одна из них, согнувшись, змеилась до носовой перегородки.       — Ну, блеск… — как можно тише буркнул Каз, сумрачно всматриваясь в своё отражение.       — Да, красавчиком ты точно не стал. Ну ты и раньше был так себе, особенно с такой причёской, — легко согласился с ним Бинг, мимо ушей которого его реплика не прошла.       Каз страдальчески закатил глаза.       — А тебе, вижу, зеркала в своё время не хватило, — холодно заметил он.       — А мне оно и не надо, я и так очаровашка, — чванливо ухмыльнулся Бинг, резко контрастируя по настрою со своим близнецом. Зинг был более степенным и чаще говорил по делу, пока его брат напоминал Джеспера в худшем смысле этого слова.       Не будь его рука занята удержанием трости, Каз бы поднял её и коснулся рубцов кончиками пальцев.       Это не те шрамы, что украшали. Это высеченный на его плоти позор, напоминание о том, как опасно быть слабым в Бочке, и потому это двойная горечь, что эти шрамы венчали столь заметное место. Их не скрыть и не замазать даже от себя.       — Эй, Микко! — свистнул Селби одному из проходивших мимо Обломщиков. — В мастерской, где обустроился Хейзер, пробегала пара крыс. Забей хотя бы двух, пожарим на вертеле.       Микко без слов выудил из кармана перочинный нож, видимо, оставшийся с бандитских лет, и понёсся в сторону мастерской.       — Позволь уточнить, — придирчиво обратился Каз к Селби, когда Обломщик исчез из виду, — та мешанина, которую вы мне вчера оставили, варилась на крысе?       — На голубе, — поправил Селби, чтобы после с недоброй хитринкой взглянуть на него. — Что такое? Грязные Руки слишком брезглив к местной кухне? Его желудок не привык к таким экзотическим угощениям?       — Тебе не захочется слышать мой рацион питания, когда мне было десять, — сдержанно ответил Каз. Жареная крыса тогда ему и правда показалась бы роскошным кушаньем, но самое сытное и вкусное, что довелось Казу отведать до того, как он приловчился к воровству — это рыбёшка, которую он поймал в канале и быстро пожарил на огне, пока офицеры не застали его за разжиганием костра в неположенном месте. Правда, рыба оказалась больна, поэтому пару часов Каз промучился рвотой и обезвоживанием, а следующие два дня провёл в лихорадке. Не отыщи его, обессиленно лежавшего на камнях, кто-то из взрослых, и не приведи тот его в лазарет, — откуда Каз всё равно позднее сбежал, услышав краем уха, что его собирались отдать в сиротский приют — то, может, его бы давно не было в живых.       Селби же с липовым добродушием рассмеялся.       — Тогда не буду допрашивать, — смиренно согласился он. — Уж извини, фуагры в мандариновом соусе и шуханского шампанского в гетто нет. Придётся довольствоваться жареными крысками, добытыми в самых жёстких местах этого района. Очень вкусно, если любишь экстрим.       — Звучит жалко, — беззастенчиво вынес Каз вердикт, скептично осмотрев округу. — И сколько лет ты живёшь в этом убогом месте, Селби?       — Скоро будет юбилей — целый десяток, — похвалился бывший бандит.       — Целый десяток, — на выдохе повторил за ним Каз. — И у тебя в голове никогда не пробегала светлая мысль попытаться отыскать другую жизнь? Или у тебя, Бинг? Или, может, у кого-то ещё в гетто?       — Эй-эй, — возмутился нахмурившийся Бинг, чем стал практически неотличим от своего брата. — Мы тут живём не потому, что нам приятно питаться всяким отребьем и жить в брошенных складах. У нас просто нет другого выбора. Дома нет, отряда нет, а ты сам знаешь, что бывает с бандитами, которых выгнали или которые остались без банды: их пытаются прикончить остальные бандиты. Либо же свои бывшие сородичи. Спасибо, не хочу попасться своему генералу, он меня выпотрошит за минуту.       — А мой за полминуты, — нерадостно дополнил его слова Селби.       — Ваш мир сужается до Бочки и гетто, но он на самом деле куда шире, — медленно выдавил из себя Каз.       — Не-е-е, — отмахнулся Бинг, погрузив пальцы в свои русые лохмы. — Рисковать и соваться в Кеттердам я не собираюсь. Ещё не хватало, чтобы Обломщики узнали, что я где-то рядом шастаю, и ворвались ко мне в дом с кучей ножей.       — Кроме Кеттердама в Керчии ещё много других мест: Белендт, Зирфурт, Лиж, Рентвир, — резонно подмечал не унимавшийся Каз. — В чём была проблема отыскать себе дом где-то там, если у вас в голове не завалялась мысль о мести?       Наконец не выдержавший их распрей Селби подавил вздох.       — Видишь ли, Каз, не всем дана такая везучая задница, как у тебя, — шикнул старший в их троице, смерив Каза равнодушным взором.       — Что ж, не скрою, она у меня удачная. Может, если бы я её продал, то давно бы стал богаче Торгового совета.       — Гетто — не просто заброшка и округ бездомных. Это целый живой организм. Почти как банда, — проигнорировал его колкость Селби, разражаясь неожиданным напутствием. — Ты не знаешь, что значит быть в изгнании своими же. Это когда ты чувствуешь себя оторванным от мира, в который верил. Это когда тебе приходится жить с вечным страхом, что тебя вот-вот найдёт один из старых товарищей по орудию и сдаст, а потом убьёт вместе с остальными. А здесь — сплочённость, даже если притянутая за уши. Союз, пусть и шаткий. Надежда на хоть какую-то жизнь, хоть и в таких условиях. Понимаешь?       — Кхм, не совсем, — нарочито незаинтересованно ответил Каз, согнувшись так, чтобы почесать зудевшую щеку плечом. Он сам, выбравшись из Баржи Жнеца, жил и выдерживал худшие условия только ради грядущей мести, иначе давно бы утопился или дал носильщикам сжечь себя. Какой прок всем пришедшим сюда доживать свои дни в этой убогости? — Что насчёт тех, у кого распалась банда? Сурмут, к примеру.       — Ему просто некуда идти, — сочувственно объяснил Селби, метнув взгляд куда-то вдаль, будто ожидая разглядеть силуэт Сурмута в плеяде фигур и построек.       — Всё равно вас ясным умом не поймёшь.       Всё сочувствие стремглав слетело с Селби, и с этой секунды лицо его венчало насилу подавляемое раздражение.       — Да пошёл ты, Бреккер.       О, Каз бы пошёл. Он бы с радостью пошёл, но на том, что осталось от его ноги, далеко не проковыляешь, а мест, где ещё можно залечь, в черепушке не находилось. Лишь Бочка, щедро обведённая красным крестом, маячившая перед глазами заветным самоцветом, но в таком ущербном состоянии это скорее конечная станция и петля на больной шее, чем дом. Если бы не этот факт, то он бы ни за что не согласился терпеть лютую безнадёгу гетто минутой дольше.       На вздохе Каз, щурясь от рези, поднял поблекшие глаза к солнцу.       Небо в гетто точно такое же, как и в центре Кеттердама, как и в Бочке, но всё равно неумолимо чужое.