Короли и бродяги

      Зинг не утрировал, утверждая, что кратковременные потери сознания будут ещё не единожды наведываться к нему. Это Каз понял после того, как свалился в пятый раз за последние два дня.       Один раз — на улице, в окружении других жителей этого нищенского квартала. Сойдя с беспамятства и обнаружив столпившихся над его поваленной фигурой простофиль, Каз снова искренне пожалел о том, что одолел кому. Помнится, он сетовал, что ни один вскормленный им ворон не уронил на голову Хаскеля кирпич, но тогда ему оставалось мечтать о том, чтобы одна такая пташка пролетела уже над ним. Желательно, чтобы в когтях та держала что-нибудь потяжелее кирпича (жестяной кейс с кучей крюге, к примеру: и от позора отмыться поскорее, и, как ему и хотелось, умереть под весом золота).       Ещё один недостаток его нового положения — усилившиеся боли в колене, говорящем так часто как могло, что протез по размеру не подходил. Если не отыскать замену как минимум за ближайшие семь месяцев, то деформированные суставы ему обеспечены.       «Семь месяцев», — в уме безрадостно вторил Каз, снова едва не утерявший равновесие.       В юношестве он похвалился, что смог бы обокрасть банк даже на инвалидном кресле, да ещё и совершив это преступление так искусно, чтобы до конца остаться незамеченным. Кто же знал, что в итоге ему придётся пройти испытание по схожей степени сложности?       Шея затекла. С образом жизни последнего года удивительно, что он ещё не распался на части.       Каз сел на ближайшую одинокую скамью, затопленную в кайме тени, подальше от прорвы ненужных глаз. В первый день обхода гетто особого внимания его персона не получила, но большинство бандитов, как позже выяснилось, тривиально не поверило в то, что среди них поселился Грязные Руки. И тогда его приход в тотчас стал общественным резонансом, поводом не то для изумлённого присвистывания, не то для насмешки.       Даже истекая кровью и сполна ощущая каждую трещину в костях, Каз умудрялся быть выше того, кто сотворил с ним такое. Потому, возможно, он и заехал тростью в морду одному Псу Харли, отпустившему язвительный комментарий о его отсутствующей ноге.       Победителем в этой схватке он себя не почувствовал, но, по крайней мере, остатки чести и достоинства сохранил.       — Это моя скамья.       Каз лениво повернулся на хриплое ворчание. Он, в общем-то, и сам хотел встать, но ровно до того момента, как его одиночество растворилось в компании подсевшего Сурмута.       Хмыкнув, он откинулся спиной на ледяную стену с демонстрацией того, что уходить в мыслях у него не было.       — Тут не написано «рыжий куст», — тут же сообщил Каз.       На челюсти его собеседника ретиво заиграли желваки, но истинно-каэльские серые глаза оставались преисполненными неизменного сурмутовского презрения. Того, которым тот зачастую смотрел именно на Каза.       Впрочем, не похоже, чтобы Сурмут подумывал его выгнать.       — Не могу дождаться дня, когда местные решат отобедать твоим длинным языком, — бросил Грошовый Лев, кинув неприязненный взгляд на маслянисто-жёлтый круг, залепивший небольшой участок перед ними солнечными лучами.       — Если они перейдут на каннибализм, ты будешь первым блюдом. Я только на десерт.       Сурмут ухмыльнулся ему, однако в той ухмылке ни унция снисходительности.       — Тяжело поверить, что тебя и правда кто-то считал великим. Хотя ощущение, что ты сам поверил и вскормил себя этими байками, Бреккер. Сын дьявола, вышедший из каналов Кеттердама. И туда же выброшенный… — глумливо запричитал он.       — По крайней мере, меня выбросил кто-то. Я не пошёл на дно сам, в отличие от тебя, — подметил Каз так, будто это было чем-то самим собой разумеющимся.       Он воспользовался коротким безмолвием, чтобы обернуться и запечатлеть профиль своего крайне нелюбезного визави, оглядеть с особой внимательностью блеклую киноварь бакенбардов и тонкие росчерки седины в волосах.       Сурмут напоминал Пекку.       То, на деле, и не удивительно: каэльцы донельзя похожи один на другого, и даже при виде Колма Фахи семнадцатилетнему Казу пришлось стиснуть руки на рукояти трости.       От своего сбежавшего генерала Сурмута отличали полумесяцы тёмных мешков под глазами и резкие черты лица, не придававшего ему той лживой добродетельности, которую так филигранно сотворил Роллинс. Во всём остальном их схожесть невыносима, и бесовщина в нём истошно верещала в путах удерживающих её цепей.       Когда-то Каз всерьёз считал его братом Пекки и разглядывал одной из сотни пешек в своей вендетте. Это выглядело честным обменом в их случае — лишить Роллинса члена семьи так же, как сам Роллинс лишил его Джорди. Уравнять счёт. Уравнять потери. После — полоумно вгрызться потрясённому врагу в горло, завершить то, ради чего Каз в тот день так старательно грёб ногами по студёному морю в попытках не утонуть, и сжечь империю Пекки к чертям.       Дальнейшие наблюдения его пауков опровергли почти укоренившуюся в мозгу теорию: между Роллинсом и Сурмутом никакого родства не наблюдалось.       — Это ты себя так успокаиваешь? — прервал его размышления придирчивый возглас собеседника.       — Говорю то, что есть, — сухо ответил Каз, подтянув здоровую ногу на скамью.       — Смелое заявление для человека, который еле стоит на ногах.       — Такое же смелое, как и замечание человека, у которого из всего бандитского только умение трепаться, да ещё и так неумело. Так что тут я выигрываю.       — Не спеши. Опусти корону, — вкрадчиво велел ему хохотнувший Сурмут. — Желательно и маску, которой ты распустил по Бочке слухи о хладнокровии, бесстрашии и прочей ереси. Я уже вижу, что под ней ничего нет.       — Ты замечаешь, Сурмут? Любое наше столкновение заканчивается твоими жалкими попытками убедить меня, что весь мой устоявшийся образ надуман. Больше похоже на зависть, — буднично подвёл итоги их нескольких коротких диалогов Каз, порядком уставший от пустой болтовни Грошового Льва.       Сурмут медленно покачал головой, со стороны чем-то напоминая строгого взрослого.       — Я лишь хочу раскрыть тебе глаза, парень: здесь тебе не Клёпка и не вся Бочка. В гетто не кланяются твоим имени и трости, только незаметно сожрут. Ты тут не выживешь.       — Ну, значит, такова судьба, — расслабленно подытожил Каз.       Грошовый Лев недоуменно изогнул бровь, явно ожидая не этого.       — Ты псих, Бреккер, — отчужденно заключил Сурмут, отвернув от него лицо.       — Мы все психи. Кто-то больше, кто-то меньше. И психами умрём. Так зачем скрывать, что во мне есть что-то настолько ненормальное? — перешёл Каз ко внезапным философским умозаключениям и поднял голову, давая чахлым лучам солнца неосязаемо припасть к его лбу. Пробыв больше года в коме, он ни разу не вышел на свет, всё это время лёжа в тени склада, и тонкая кожа приобрела болезненный восковой оттенок.       Был велик соблазн открепить протез, дав колену хотя бы пару минут передышки. Обрубок ноги саднил от впившейся в шкуру древесины, немилосердно сливаясь со спазмами в коленной чаше, но Каз стоически пересилил это искушение.       Чего он не хотел, так это выставлять свою безобразную культю на всеобщее обозрение. Тогда непременно последуют насмешки со стороны жителей гетто, и пусть поставить их на место Казу не составит труда, меньше всего ему желалось сейчас вступать с кем-то в ожесточенную словесную перепалку.       Достаточно того, что Сурмут соизволил заткнуться.       — Эй, ребята!       Только начавший наслаждаться тишиной Каз сделался мрачнее тучи.       Ну… Сурмут заткнулся, и прерогатива досаждать ему перешла к другому. Судя по дурацкой улыбке на молодой рожице, это был Бинг.       — Ничёсе, вы вдвоём, — присвистнул Обломщик.       — Ага, я тоже не в восторге, — брякнул Сурмут.       — Поверь, это не по обоюдному желанию, — в одночасье с ним заверил Каз.       Бинг только пожал плечами, мол, мне как-то всё равно.       — Я просто удивился, — простодушно объяснился юнец. — Селби попросил нас с Зингом следить, чтобы вы случайно не оказались вдвоём наедине, да и вообще Каза подальше от Грошовых Львов держать. У них всех клык на тебя.       — Мм-м, — деловито промычал неторопливо кивнувший Каз, делая вид, будто подолгу обдумывал услышанное. — Удивлён, как их зубки не вонзились мне в шею за столько ночей, что я в гетто.       — У нас нет желания марать себе рот твоей кровью, — небрежно ответил закативший глаза Сурмут. — Бинг, чего хотел?       Обломщик встрепенулся, резко повернувшись на звук своего имени. После — произнёс беглое глухое «а», точно тут же вспомнил, для чего вообще подошёл к ним.       — Там Фалден снова устроил бойню за жратву. На этот раз отжал порцию у мелкого Кормика. Хотел сказать поторопиться, чтобы и твою часть обеда не взял, — протараторил Бинг, на мгновение с опаской оглянувшись, словно боясь увидеть упомянутого Фалдена за собой.       — Пусть только попробует, — угрожающе пообещал Сурмут. — Он уже получил у меня за попытку украсть одеяло в прошлую зиму.       — Да, и ты тоже от него получил, помнится.       — Помолчи, Бинг.       Каз же задумался, что имя бандита ему смутно знакомо. Где-то он слышал об этом Фалдене и, если то не ошибка памяти, то ещё и пересекался.       Но… неважно. После Хаскеля сюрпризы в гетто подходили к долгожданному концу.       Зато парочка вопросов напрашивалась на ответы.       — И что? К крошке Кормику никто в этом захолустье не побежит на помощь? — пренебрежительно осведомился Каз, сцепив пальцы на навершии всё ещё чуждой ему трости.       — У нас тут не клуб спасателей, если ты не заметил, — процедил уложивший ногу на ногу Сурмут.       — Жизнь в гетто фигня, — проще ответил ему Бинг, потеребив ногтем застрявший между зубами кусок обеда. — Можем залечить раны, помочь чем-то, но если есть возможность выжить за счёт другого, хватаемся за неё как можно скорее. Не, не подумай, не все такие конченые циники, как мы: в прошлый раз кто-то заступился за бедолажку, которого Фалден задевал. Всё ещё со сломанной шеей ходит.       — Он сдох, вообще-то.       — А, да?       Каз вздёрнул бровь на этот ёмкий опус.       «И это я псих?» — норовило в нём произнести эти слова вслух.       Одну простую истину о гетто уяснить Каз успел: главаря или его подобия здесь не существовало, потому каждый был отдан на попечение самого себя, как бы Селби ни колотил себя в грудь с рьяными воплями, что эти трущобы этакая единая структура. Анархия била ключом похлеще Бочки с одними лишь отличиями, что шанс очнуться из-за выстрела в голову или наткнуться на бедолаг, продающих плотские утехи прямо на улице, значительно сокращался.       Отбросы чем-то напоминали мешкающих в гетто людишек, когда Каз явился к ним впервые. Сбитые с толку, обездоленные и славившиеся бандой неудачников, те вероломно рвали друг у друга последний кусок прямо из рук, вели себя похуже стайки падальщиков, пока напившийся Хаскель храпел в тогда-ещё-своём-кабинете и лишь время от времени нетрезво и вяло приказывал угомониться. Возможно, именно поэтому из всех банд, желавших заполучить его, Каз примкнул к ним: Отбросов можно было переиначить на свой лад, вылепить наново как только созданное из глины уродство, которое так тянуло переделать.       Едва ему исполнилось тринадцать, как Каз научился делить улов и еду, чтобы миновать лишние потери и убытки. Игра стоила свеч, пусть за такую разнузданность старшие члены банды могли превратить его голову в жижу из размазанных по стене мозгов: столь маленький шаг продвинул его на ступень выше к их доверию.       — У вас, смотрю, совсем нет порядка, — не спеша отозвался Каз.       Сурмут мигом повернулся к нему.       — Сиди и не рыпайся! — рявкнул каэлец, будто уловив его замыслы раньше, чем сам Каз успел бы до них дойти. — Ещё и порядки вздумал у нас наводить…       — Знаешь, если бы я тебя не знал, то подумал, что ты за меня беспокоишься, — с подложным бесстрастием поддел его Каз.       — Ты всего пару дней в сознании, а уже с ума от одиночества сходишь? Если ищешь Призрака, то не туда смотришь, Бреккер. За ручку тебя держать, пока ты на ноги нормально встанешь, никто не собирается.       — Прекратите, — сипло велел поспешивший прервать их спор Бинг.       Как ни странно, вялый приказ Обломщика подействовал, и буравившие друг друга взглядами бандиты молча уселись по углам скамьи.       Вряд ли от Сурмута укрылась та злосчастная секунда, когда его тело напряглось, выдавая, что упоминание Инеж подействовало на рассудок куда сильнее, чем все предыдущие саркастичные реплики вместе взятые. Её благополучие для Каза по сей день оставалось под семью печатями, но глумливо брошенная колкость, что её могли убить с остальными не пережившими бойни Отбросами, изрядно изводила по долгим бессонным ночам.       Если с Инеж что-то произошло, это целиком и полностью его вина. Он не был достаточно умным, чтобы вовремя избавиться от Лютгера, как и не был достаточно сильным, чтобы пережить столкновение и прийти прежде, чем хоть кто-то из свиты врага поднял бы на неё оружие.       Но можно и отпустить факт его опасений. В таком случае ясно одно: Каз банально тосковал по ней и её любви, за которую он жадно хватался с семнадцати лет.       «Или она давно пошла дальше и отдала своё сердце другому», — гнусаво прорычал некто в его мысли. Как назло голосом Сурмута.       Каз дёрганно качнул головой, отгоняя его. И на кой чёрт ему в таком случае Бочка и прочее, что он нажил в своём криминальном королевстве? В чём смысл этих каменных сумбурных пустошей, если он больше не очнётся от ощущения пальцев Инеж в своих волосах? Если он больше никогда не сможет положить голову ей на колени, не почувствует, как она любовно зашивала прорехи его сокрушённого мира одними своими прикосновениями?       Инеж стала неотделимой частью его существования, частью самого Каза, его в тысячный раз переделанной души. Частью, без которой он больше не представлял свою жизнь.       — Завались нахер! — прошмыгнул по округе отдалённый гам чьего-то грубого крика.       Привыкший к бандитским побоищам, Каз и не вздрогнул, когда та ругань всколыхнула его размышления, так фамильярно ворвавшись в обитель его дум. Бинг, напротив, чуть было не вскрикнул от испуга и круто развернулся на звук возгласа, запечатлев, как парочка местных жителей ринулась на грядущую возню.       Сурмут издал страдальческий стон, нехотя вставая со скамьи.       — Опять этот дебил устраивает шоу, — сердито сплюнул он, пойдя за остальными.       Не дожидаясь приглашений или указаний сидеть на месте, — на которые он бы всё равно отмахнулся — Каз приложил силы, чтобы встать и последовать за Сурмутом и Бингом. Не будь он натренирован злым роком судьбы, не единожды швырявшей его лицом в самые тяжкие условия, то разразился бы гулким «подождите, я не успеваю!».       Что бы ни случилось, какой бы ни оказалась причина перебранки, это то, что Казу нужно.       Если повезёт, скачок адреналина вскружит голову, вгонит в дурман, являвшийся к хищникам со вкусом первой крови меж клыков. Оттеснит мысли о том, что Инеж могла навсегда оставить Керчию. Что она могла найти вместо него другого. Что её могло вообще не быть.       Недлинный путь привёл его до небольшой площади, которую геттовцы почему-то звали Волчьей Кишкой (хотя по ширине это скорее желудок, но спорить из-за названия Каз не стал). Кучка бывших бандитов столпилась, о чём-то единодушно и громко переговариваясь между собой, и Казу пришлось отпихнуть нескольких из них, чтобы протиснуться вперёд и понять, что происходило. Те фыркали и серчали, но на большее, как ни странно, ни одного из них не хватило.       — Что, опять? — донёсся раздражённо-усталый голос Сурмута.       — Да, — зачавкал пересохшими губами Селби, по всей видимости, разделявший эмоции соратника. — Хоть бы кто-то из этих тупиц вмешался, а нет, они ставки на лишнее варёное бедро вороны делают.       — И что на этот раз?       — Фалден стырил еду у Кормика. Теперь пытается у Шера забрать арахис, который тот украл у какого-то простофили за территорией гетто.       Протиснувшись между Селби и Сурмутом, Каз деловито осмотрел площадь.       Мелкого размера юноша, — он подумал было, что тот страдал карликовостью — видимо, и являл собой вышеупомянутого Шера. Он поёжился на ухабах камней, когда-то бывших ровной гладью земли, и боязливо глядел на возвысившегося над ним крепыша, пока руки стискивали треклятый мешок арахиса.       А вот здоровяк над ним явственно был Фалденом.       И Каз, только взглянув на него, осознал, почему имя ему так знакомо.       — Ах, надо же. Фалден, — елейно окликнул он наглеца.       Каз вспомнил. Достаточно было одного взгляда.       Придя впервые к Отбросам и попросившись к ним, он получил кучу насмехательств от Хаскеля, заверившего, что ему детский сад ни к чему. Увидев же в мальце похвальное рвение, старик пошёл на уступки и велел ему подраться с самым крепким из Отбросов, с Фалденом (Каз всё ещё уверен: Пер Хаскель просто надеялся, что его подхалим раздавит мальчишку насмерть). С двумя здоровыми ногами и ловкостью, которую он подобрал из улиц Бочки, Каз смог легко уклониться от ударов противника и оставить парочку от себя, разве что в самом конце получил от разъярённого Фалдена кулаком по лицу.       Хаскель после этой дуэли посмеялся над кульминацией, после чего потащил Каза за шкирку в Клёпку и как победителя, и как проигравшего.       Спустя много лет затесавшийся в гетто Фалден обернулся на зов, чтобы запечатлеть, кто осмелился прервать его попытки отобрать не принадлежавший ему паёк. Увидев его, узнав в нём того нахрапистого мальчишку, он обескураженно выпучил глаза.       Но тогда же, исказив губы в ухмылке, сотряс округу громким смешком.       — Какие люди. Бре-е-еккер, — вкрадчиво протянул Отброс. — А я думал гетовцы с ума сошли, говоря, что ты тут ошиваешься.       — Как видишь, с ума сошли мы все, — обыденно произнёс Каз, выйдя из толпы навстречу давнему товарищу по банде и игнорируя брошенное ему в спину «ты куда идёшь, придурок?» от Сурмута.       Глаза Фалдена насмешливо прищурились, когда взор его упал сначала на трость, а после на протез.       — Грязные Руки, страх Кеттердама, когда-то босс Бочки, а теперь полный калека, — с издёвкой пророкотал крепыш, отбрасывая на Каза громоздкую тень. — Тебя пальцем по лбу щёлкнуть и ты уже свалишься спиной на землю. Может, попробуем, а? Поржём хоть, — обратился он к ватаге местных, поспешивших поддержать его овациями и хлопаньем рук.       Каз попытался чинно выпрямиться и абстрагироваться от обоюдного глумления.       Клеймо калеки стало привычным ближе к шестнадцати. С семнадцати оно перестало зудеть в костях и зачастую гибло на языке всякого, кто вздумал так его назвать.       — У меня есть для тебя альтернатива получше, — возразил Каз тоном настоящего керчийца, желавшего заключить с соратником сделку. — Для начала ты оставишь в покое этого филю, который так отчаянно пытается косить под бандита. Без обид, мальчик, но я не удивлён, что ты так быстро оказался в гетто.       — Пфф! Мы оба знаем, что это было бы глупо с моей стороны, — фыркнул Фалден.       — Тогда можешь прослыть по этим трущобам слабаком и трусом прямо сейчас. Ты ведь тут местная сила и отвага, да? — уклончиво тянул Каз. — Потому что я хочу вызвать тебя на честный бандитский бой.       — И правда сбрендил, — вполголоса подметил за ним Сурмут, не упустивший возможности присвоить ему ещё сотню несуществующих диагнозов.       Воспользовавшийся отвлеченностью напавшего Шер торопливо отполз из площади, прижимая к себе заветный кулёк.       Тем временем Фалден глядел на неожиданного оппонента с недоумением, точно в глубинах скудного ума соглашаясь с умозаключением Сурмута. Подняв руку, Отброс лихорадочно тыкал пальцем на клюку и деревяшку, расположившуюся под его коленом.       — И давно ты с головой не дружишь? Тебя ведь в бараний рог скрутить как пальцы обоссать.       — Сочувствую, что у тебя такие серьёзные проблемы с мочевиком, но речь сейчас не об этом, — безучастно сообщил Каз.       — Как всегда: длинный язык и дешёвый понт как компенсация за сломанную ногу. Или её отсутствие, — выплюнул Фалден, наматывая вокруг оппонента круги. — Думаешь, я забыл, как ты от меня получил по роже, когда заявился к Отбросам? Тебе повезло: старику по пьяни похрен было, кого брать в банду.       — Раз мы предались тёплым воспоминаниям, было бы неплохо вспомнить, как тебя перед этим поколотил двенадцатилетка, — спокойно продолжил Каз, теребя навершие трости. — Ну так что? Принимаешь вызов? Или кишка толстая только на неудачников вроде Шера?       — И что ты хочешь взамен на выигрыш? — на усталом вздохе поинтересовался Отброс, всем видом показывая: спрашивал об этом он ради приличия, нисколько не веря в его победу.       — Чтоб ты послушно получал свою долю жрачки и смирно сидел на заднице.       — Смело. И глупо, хотя для тебя в самый раз, — съехидничал Фалден, наконец остановившись рядом с ним, не сзади и не спереди, а у бока. — Но если выиграю я, что, скорее всего, и случится, то ближайший месяц твоя часть пайка будет моей. Если подохнешь от голода, я ещё и закушу останками и буду пользоваться твоими костями, чтобы чесать себе спину.       Рывок. Взмах рукой, силившейся зацепиться за горло.       Каз отскочил в сторону, приложив нечеловеческие силы, чтобы ноги аккурат соприкоснулись с землёй вопреки хлипкому балансу тела. Бандиты вокруг — Отбросы, Портовые Лезвия, Грошовые Львы, Чёрные Пики — принялись перешёптываться, увлечённо глядя на бой, и в этом феномене он видел повод потешить самолюбие: если его, калеку, всё же разглядывали как возможного победителя, то ещё не всё потеряно.       Фалден сильный противник, но его навыки в борьбе оставляли желать лучшего: он только и делал, что махал руками в попытках схватить оппонента, причём с таким рвением, будто старался вывихнуть себе плечи.       — Мимо, — довольно поддел его Каз, увернувшись от очередного захвата и воспользовавшись отвлечённостью Фалдена, чтобы заехать тростью ему в шею.       Отброс взвизгнул, хватаясь за участок удара и резко разворачиваясь к обидчику, спешившему снова обогнуть его.       Положение далеко не самое лучшее. В какое-то мгновение колено Каза грозилось согнуться и пораженно увлечь тело хозяина на землю. Помощь клюки в бою влекла уже свои негативные последствия: на тот краткий миг, что та вздымалась в воздух, Каз терял единственную опору, которая помогала ему не упасть. Оставалось тешить себя надеждой, что он окажется в состоянии постоять за себя, если вдруг завалится на спину.       Главное не грохнуться в обморок. Другие дефекты своего организма он пока что в состоянии перенести.       — Что… такое? — смято выпалил задыхавшийся Фалден, утомившийся от бесконечных уловок противника. — Грязные Руки так… хочет заступиться за… простофилю?       Ещё одна проба схватить Каза окончилась провалом.       — Всего лишь не хочу, чтобы твоя вонючая рука однажды оказалась у моей тарелки, — хрипло поправил он крепкого Отброса, возвысившегося над ним.       И тут же, улучив момент, вскинул трость и наотмашь врезал крепкой древесиной в пах Фалдена.       Здоровяк заорал, судорожно хватаясь за отбитое мужское достоинство, но заткнулся сразу, как сморщившийся от рези в ушах Каз огрел его навершием по челюсти.       — Помолчи, уши вянут, — преспокойно велел он самой обычной просьбой, как будто переговариваясь с простым собеседником, а не с оппонентом, которому только что нещадно отбил яйца.       Фалден захныкал, завалившись на бок под разочарованное освистывание зрителей. Малая часть смотревших, однако, скривилась, представив боль бедолаги.       Отброс завыл, перевернувшись на спину, чтобы взглянуть в глаза одолевшему его сопернику.       — Ты говорил, что это будет честный бандитский бой, Бреккер! Сукино отродье! Ты соврал! — орал он, до последнего норовя защитить остатки репутации.       — Честный бой? В Бочке такого понятия нет, — на прежний невозмутимый манер отрезал Каз.       — Мы не в Бочке, ублюдок! Мы не в Бочке!       — Возможно, — кивнул беззаботно проковылявший мимо него Каз, — но мы все ею взращены и воспитаны, а привычки бесследно не исчезают. И вот ещё что, Фалден, — он обернулся через плечо, чтобы с острасткой взглянуть на поваленного Отброса, — если попытаешься отомстить мне, то твой отбитый червяк покажется меньшим страданием, на которое я буду способен тебя обречь. По-моему, только что ты наглядно показал всему гетто, что тебя может одолеть калека, которого «пальцем по лбу щёлкнешь и он уже свалится спиной на землю».       В чертыхания Фалдена он не вслушивался. Обмениваться словами с бандитами тоже не стал.       Достаточно их зачарованного шёпота, которым они его провожали, пока Каз тяжело ступал из квадрата Волчьей Кишки и делал вид, словно не слышал никакого из них.       — Так вот какой этот Грязные Руки…       — С протезом и тростью, пацаны! Я думал, хоронить его будем.       — Теперь понимаю, почему Кеттердам так боялся его.       — А может, он и правда дьявол, как о нём говорят?       Лицо Каза испещрила безрадостная улыбка, скрывшаяся в тени впалых щёк, пока те того не видели.       Дьявол Кеттердама. Монстр, рождённый грязными каналами. Цепной пёс Хаскеля. Уста столицы сотворили с его ипостасью невообразимые чудеса, создали из немоты страшнейшие легенды, распространившиеся слухами похлеще лесных пожаров, поглотивших каждый тесный переулок Бочки.       Это, на деле, удобно, когда не представляешь из себя ничего, кроме некогда безродного изголодавшегося мальчишки.       Удобно, когда тобой двигало лишь отчаяние.       Каз скрылся из всеобщего вида, двигаясь по заученной тропке к складу и уповая, что не настанет дня, в который он назовёт это убогое сооружение домом. Тогда можно будет прямо заявить: он сошёл с ума в этой кутерьме и мог передать свои бразды Лютгеру. Тогда он проиграет, ещё не возродившись из пепелища, не поглотив своим пламенем тех, кто так желал его погасить.       Он станет дымкой, печальным напоминанием о себе-прежнем.       «Убейся, но не дай этому произойти», — надсадно хрипело в затылок. Раньше так делал призрак Джорди, подгонявший к возмездию и низвергающий образ заботливого старшего брата, за который Каз так хватался песчинками-воспоминаниями.       Сейчас ему хотелось крови. Трэвиса, жителей гетто, своей — любой.       Побыть диким зверем, впервые за луны и солнца в неволе вышедшим на охоту и ощутившим вкус пойманной своими когтями дичи. Забыть, не думать.       Не думать о Лютгере. Не думать об Отбросах.       О призраке Джорди, разочарованно смотревшем на него из соседнего угла.       Об Инеж, в конце концов. Или же останавливаться на том, как прекрасно было ощущать при пробуждении её доверчиво сжавшееся у его бока тёплое мягкое тельце, но и от этих воспоминаний по-своему больно. Может, это было всем, что у них — или у него — останется.       Каз покинул Волчью Кишку триумфатором. Он обошёл часть гетто до своего склада простым странником, что зажил здесь случайно, как клякса, нечаянно капнувшая с кисти на готовую картину.       Вошёл в здание и ступил в её темень он жалким подобием себя.       Тело, не выдержав, пало на пол, и соскользнувшая с пальцев трость глумливо стукнулась о твёрдую поверхность. Наспех зашитая метафоричными иглами, потрёпанная шрамированная шкура агонизировала, укоряя за все финты на Волчьей Кишке: изломанным калекам вроде него, право, не пристало так паясничать, когда раны ещё не зажили как надо.       Каз ненавидел весь этот мир и себя в том числе — за то, что он так уязвим как минимум перед самим собой.       «Грёбаный ад», — пульсировало головной болью в висках, пока он обхватывал вольной от пареза рукой живот и стискивал пальцы на боку, точно иначе распадется на сонму частиц.       Победителем Каз себя не чувствовал. Знал бы Фалден, что ему приходилось в этот миг испытывать, то прекратил бы ныть о своих причиндалах.       «Так вот какой этот Грязные Руки…», — вспомнился зачарованный свист кого-то из бандитов.       Да, он не ошибся. Никто не ошибся.       Грязные Руки именно такой: жалкий и сломанный, неспособный перенести самую примитивную драку. Страх Кеттердама, который не смог удержать трость в руках. Что уж тогда говорить о целой власти, которую он так отчаянно грезил схватить, вступая на несуществующий трон Бочки?       — Эй, Каз! Ты… — донеслось отдаленно с чьими-то шагами, весёлым голосом кого-то из этих назойливых близнецов, но враз стихло, задохнувшись и утонув в его болезненном выдохе.       И впрямь грёбаный ад. Едва он показал гетто себя и скрылся, чтобы разделить с пустотой свою немощность, как ей нашёлся нежеланный свидетель.       Каз хотел крови. Неважно чьей, потому что Фалдена ему было чертовски мало.       Он не получит то, чего хотел, только вскинет голову, с обезумевшей ненавистью взирая на треклятого Зинга-Бинга, застывшего на пороге.       — Проваливай! — из последних сил яростно выпалил Каз.       И Зинг-Бинг, вздрогнув, испугавшись развалившегося полутрупом инвалида, поспешил ретироваться, бросив его на попечение пустоты.       Было бы смешно, не будь это так печально. Так жалко.       Каз тяжело задышал, внимая внутреннему гласу, тому, как смешивались фальцеты и баритоны разных людей: Лютгера («я выйду в Бочку тем, кто одолел её короля»), Сурмута («ты идиот, парень»), Джорди («ты же не думал, что будешь убегать от своей участи до старости, братец?»), Инеж («ты везучий невежда, Каз»).       «Твой невежда», — хотелось ответить той, которой здесь и в помине не было, шепнуть, упиваясь фантомным ощущением её осторожных заботливых касаний.       Но он не шепнул, не ответил. Так и возлёг на том полу, подслеповато глядя на молчаливые стены, которые всё равно не расскажут об увиденном, не посмеются над ним, не посчитают слабым.       Да и ему, если так посмотреть, стало на то до невозможного всё равно.       Каз Бреккер, больше года не головная боль и главная оторопь Бочки, исторг тяжкий выдох и снова потерял сознание.