Короли и бродяги

      Инеж умчалась на поиски, не дав себе ни минуты роздыху после побега из Клёпки.       Было столько мест, которые она обязана обойти и осмотреть. Столько убежищ, столько тайных складов, гаваней, верфей, да даже обыкновенных неприметных переулков Бочки, что одной ночи ей могло катастрофически не хватить.       Огибая территорию «Клуба Воронов», «Серебряной Шестёрки» и Клёпки, Инеж последовала в сторону Гельдканала. Вероятность того, что Каза кинули именно сюда, составляла всего жалкие тринадцать процентов, если учесть, что это далеко не единственный канал Кеттердама. Она цеплялась даже за эти проценты так же, как цеплялась за каждый сорванный из лёгких вздох, за каждую надежду.       Инеж пыталась не думать об этом, как и о воде, о том, насколько глубоким было русло и как стремительно неслось по узкой протоке моросящее течение. Риск того, что Каз утонул и находился где-то на дне, далеко не призрачный, но Инеж упрямо отметала его.       «Он бы не утонул», — цедила она в гневе на себя, в гневе на то, что смела думать о таком, и неслась по направлению течения, уповая вот-вот отыскать бессознательно уносимого потоком Каза.       Преодолев большую часть пути, Инеж выдохлась и согнулась. Тело ломило, неумолимо напоминало о том, как она без передышки пробежала почти по всей Бочке и обратно, и теперь серчало на отсутствие всякого подобия недолгого покоя.       Глупая дряхлая оболочка, противившаяся порывам её души и воли, шедшая ей наперекор. Из-за неё Инеж могла опоздать, но куда именно — она и сама не ведала.       Как будто на этом конец. Как будто она уже опоздала.       С другой стороны, думала Инеж, метнувшись к одному из убежищ Отбросов, разве это не так? Прибудь она в Кеттердам хотя бы на час раньше, то исход мог быть совсем иной. Она бы последовала за Казом в ночную мглу и встретила Бродяг вместе с ним. Она бы боролась с ним плечом к плечу, она бы защитила его, а он — её.       И мысль эта больно резала изнутри, потому что она не была рядом, потому что этой ночью он шагнул в новые дебри совсем один.       Инеж не была рядом, и это осознание вонзилось в неё ржавым лезвием тесака, когда она торопливо свернула и окунулась в темень одного из множества убежищ.       — Каз? — задыхаясь от бега выдавила Инеж, сипло и глухо, чтобы тут же, надеясь на фантомный отклик, позвать его в эту глушь чуть громче: — Каз!       В ответ — тишина. Громкая, практически невыносимая.       Сверлящая по вискам, пробирающаяся подкожным паразитом к затылку и дробящая клыками черепную коробку.       Каза здесь нет. Он где угодно, но не здесь, не в этих стенах.       И Инеж, больше не томясь у дырявого порога, развернулась и прытко исчезла в чернильной бездне ночи. У неё на счету ещё целая прорва точек и локаций, где мог бы скрываться Каз.       Она прошмыгнула ещё по нескольким хранилищам и нишам, словно наперегонки со временем. Каз мог быть в одном из пристанищ Отбросов, раненый и бессильный, не знающий, что часть банды примкнула к врагу. Предателям, которые вот-вот срежут своих воронов и заменят на доберманов, ничего не стоило выдать все тайные локации Лютгеру, если у того возникнет мысль прочесать Кеттердам и убедиться, что Грязные Руки мёртв. Инеж не могла позволить им добраться до него раньше, чем она сама отыщет Каза в этом лабиринте тихо плачущего отчаяния.       Одна точка сменялась на другую. Та — на третью. Третья — на четвертую.       Брошенное помещение за цирком Зиркоа. Потайной проход в древнейший кеттердамский театр. Квартира Каза, которую, к её удивлению, не тронули Бродяги и о которой слишком поздно вспомнила она.       Инеж везде приветствовали пустота и либо гнетущее безмолвие, либо гвалт из множества чужих голосов, в которых не мелькало ничего казовского.       На предрассветных сумерках она ненадолго прервалась под невысоким акведуком, с трудом переставляя ноги по скользким холодным камням. Полминуты спустя и сбежала оттуда, наткнувшись на свору разъярённых Псов Харли, остервенело размахивающих ножами и провожающих свистом раскалённых пуль. Сил на драку у Инеж не осталось.        Убегала от бандитов из вражеской стороны она долго, минуя пологи широких теней, теряясь в них, превращая перестукивание своих судорожных шагов в беззвучное ничего. Убегала, даже когда те давно перестали гнаться за ней, даже когда каждая изнурённая мышца забивалась в агонии и молила о пощаде. Остановилась же лишь на усыпанной песком пустоши, омытой в бледный рассеивающийся аквамарин, и, изнемогая от всего спектра ощущений, упала на землю.       Пару минут назад иссякли силы, предназначенные для боя. Сейчас — те, что Инеж оставила для самых прозаических действий, вроде примитивной ходьбы или стояния.       Шумливо выдохнув, она перевернулась на спину, в упор взглянув на светлеющие небеса. Солнце норовило высунуться, но Инеж чувствовала: его не будет. Кеттердам окунёт в присущую ему промозглую серость, увешанную рваными никелевыми тучами.       Таков этот город: тускло-серый и отбирающий остатки веры.       «Это ещё не конец, — заверила Инеж себя, весь треклятый мир, уложив ладонь на ошалело забившееся сердце. — Ещё нет. Ещё столько… мест. Столько локаций, которые я не проверила».       Инеж просеменила к «Призраку», чтобы поспать и прийти в форму, и на полпути попыталась утешить себя мыслью, что из всех существующих мест Каз решил отыскать спасение именно на корабле. Вдруг он прямо сейчас ждал её у трапа или сидел в каюте, пока экипаж «Призрака» латал его раны? Вдруг он ждал там её, уверенный, что только с ней можно быть в безопасности?       Но Каза там не оказалось, а только завалившаяся на кровать Инеж перманентно предалась сну.

* * *

      — Держитесь подальше от Бочки.       Это всё, что Инеж сказала команде, прежде чем снова податься в неизвестность. Она проспала всего пару часов, повелев штурману разбудить её, когда на небесах истлеет пламя рассвета, и залпом осушила чашку страшно-горького чёрного кофе. После — двинулась в путь.       В доках и верфях царила суматоха, в которой ни следа Каза. Небольшой рабочий домик на Пятой гавани пустовал без самих рабочих, которыми когда-то были нынче предавшие Отбросы.       В противостоянии с незваной оторопью Инеж исподволь проигрывала, но «исподволь проигрывать» не приписывало ей автоматическое звание поражённого. В голове ещё целое обилие так и не осмотренных точек, в которых она могла его найти, много потайных убежищ, о которых она могла и не быть проинформирована. В конце концов, всё лишь вопрос времени, но какое-то внутреннее наитие досаждающе шипело, что она способна на большее.       «Я знаю», — процедила ему Инеж, расторопно минуя горбатые крыши столицы.       Она смогла пережить год в «Зверинце», смогла пойти против собственных доктрин и принципов и взять в руки нож, добывала информацию из уст самых отбитых ублюдков, которым не составило бы труда ударом кулака превратить её голову в кровавое месиво. Разве после этого всего она не найдёт Каза Бреккера?       Инеж пробыла в безрезультатных поисках несколько суток.       На её глазах не единожды горел огнями «Клуб Воронов», полнилась посетителями «Серебряная Шестёрка», в кабинете которых сидел теперь кто-то другой. Бесовское наваждение шептало зайти и прервать праздник на костях кинжалом в горле Лютгера, но Инеж не смела позволить себе подобное безрассудство.       Этот сброд поверг Каза. Она не переживёт столкновение с ними.       Не мазохизм ли, что одной ночью она села на крышу, с которой открывался вид на сотрясающийся шумом игр и довольных возгласов «Клуб Воронов»? Села намеренно туда, откуда можно видеть, думать, неистовствовать: этот игорный дом существовал благодаря Казу. Он кормил Отбросов и Хаскеля стараниями Каза. Одна мысль, что с недавних пор это заведение прибрала к своим рукам безызвестная выскочка, недурственно саднила и скручивала нервы, ставшие не толще крысиного хвоста.       «Можно подумать, никто не в курсе, что «Серебряная Шестёрка» — это переделанный «Изумрудный Дворец», который Каз присвоил себе после распада Грошовых Львов».       Инеж прикрыла глаза, стоило резонному замечанию Лютгера выстрелить в висок.       Но задолго до своего падения Пекка Роллинс отобрал у Каза намного больше, чем потерял в итоге. Утрата предприятий и репутации донельзя мизерная плата за покойного старшего брата, годы бродяжничества и контакт с мирозданием через кожу опротивевших перчаток.       Трэвис не знал, о чём говорил. Трэвис о многом не знал, но напыщенно доказывал обратное за счёт своих лизоблюдов.       И Инеж, в последний раз окинув ненавидящим взглядом «Клуб Воронов», устремилась прочь, чтобы однажды показать Лютгеру, насколько он был не прав в своих убеждениях.       Она найдёт Каза. Где бы он ни был, она обязательно найдёт его. Инеж залечит его раны, окружит теплом и заботой, поможет воспрянуть из пепла и зафиксирует кровавыми гвоздями в самих подкорках его сознания: сколько бы Отбросов ни предало его, сколько бы ни пыталось втоптать в грязь, она навсегда останется той, кто вернёт ему утерянную гордость и заставит пожалеть его обидчиков.       Однако чем дальше шло, тем сильнее и безжалостнее тлела вера.       Последним пунктом исследования на территории Кеттердама стал Сладкий Риф. Дальше — тупик.       В особняк Уайлена Каз не наведывался, и на её расспросы и утверждения, что, может, он проходил мимо, что где-то мелькал его изувеченный силуэт, Джеспер горько качал головой.       — А Гетто? — произнёс он, когда Инеж перечислила все места обыска.       Но она разочарованно отмела этот вариант.       — Слишком далеко. Он бы… не дошёл, — на придыхании вымолвила Инеж, вздрогнув от воспоминания о кровавых каплях на набалдашнике трости. — Тем более, туда идут не для того, чтобы временно залечь на дно. Туда идут те, кто отрёкся от бандитского прошлого. Каз бы не стал.       Не стал бы, верно же?       Он ведь вернулся бы, верно же?       Нечитаемо глядевший в пустоту Джеспер медленно, точно не осознавая своих действий, кивнул.       — Идти туда была бы верная смерть для него. Там почти все поспешили бы поквитаться с ним прежде, чем он хотя бы нашёл себе временное пристанище, — неохотно согласился он, и в выцветших, словно бы повзрослевших за раз серых глазах мелькнула выскобленная горечь всех пережитых лет.       Порой Инеж казалось, что его заменили.       И от этого страшно. Страшно едва ли не как от незнания, где искать Каза и как выдворить шайку Лютгера, потому что привычный юношеский запал Джеспера был неотъемлемой частью её нового, шатко стоявшего на трясине мира.       А теперь он выглядел так, будто вырос на десяток лет за одну ночь.       «Наверное, Каз вырос так же резко», — скорбно отдалось в ней с пониманием, что она до жути скучала, а проведённые в его поисках дни неумолимо усиливали эту тоску.       — Может, он бы и не пошёл в Гетто, чтобы его не добили старые враги, — протянула Инеж в попытках воспылать духом, — но пройти дальше… мы всё время забываем, на что Каз способен.       — Ты всё время забываешь, что он тоже человек.       Инеж бы оскорбиться тому, что реплика Джеса звучала почти укором (почти. Джеспер бы не посмел винить её за якобы слепую надежду. Он ведь знал, что для неё значил Каз, он ведь и сам перевернул бы мир ради Уайлена, случись с ним что-то).       Всё равно, что с силой потрусить её за плечо и бросить под ноги, что Каз уже давно не жилец, а она теряла часы в поисках его заледеневших костей.       Он тоже человек — Инеж этого никогда не забывала.       Но этот человек в детстве переплыл на трупе брата несколько миль. Этот человек пережил многочисленные побои и научился стоять ровно, даже когда позвоночник ломило от боли ударов. Этот человек проникал в самые охраняемые здания и практически успешно выбирался оттуда вместе с выделенной для миссии свитой.       Этот человек в семнадцать обхитрил несколько государств и стиснул Бочку в своей железной хватке.       Он не мог умереть. Только не он. Только не гордецу вроде Лютгера.       Только не после того, как пообещал приходить за ней, ползти, каким бы сломанным после ожесточенной схватки он ни был.       — Я обыщу острова, — не терпящим возражений тоном заявила Инеж, в качестве ответа встречая мрачный взор Джеспера. Наверняка он бы громко прихлопнул себя по лбу от досады, если бы не решил в последний момент проявить тактичность.       — Думаешь, он где-то там? — недоверчиво спросил стрелок, с трудом скрывая: он не верил в это. Он, если говорить начистоту, перестал верить, что Каз вообще живой, но постоянно отмалчивался и смотрел на неё не то с таким сожалением, будто она упадёт на землю и сама умрёт, если примет правду, не то с раздражением сродни «как ты сама этого не понимаешь?».       — Всё возможно, — надломленно произнесла Инеж, от волнения ощущая пустынную сухость в горле и на языке. — Вдруг он учёл, что его могли начать искать по всей столице, и спрятался на каком-нибудь корабле, который перевёз бы его в безопасный остров?       Или он в другом городе. Или он прятался в Южных Колониях.       Версий бесчисленное количество вплоть до той, что его поглотила вода канала и Каз которые сутки валялся на дне, захлебнувшись.       Инеж вздрогнула и прогнала эту мысль прочь.       — Я пойду, — строже отчиталась она, снова посмотрев на Джеспера. — Как только найду его, дам тебе знать.       Джеспер кивнул. Лишь умолчал о том, что сомневался, что это когда-нибудь произойдёт.       Оно и к лучшему, впрочем: Инеж бы не простила ему этих не прикрытых сомнений.       Она прочесала Империум, самый большой керчийский остров. Обошла заброшенные верфи, уповая отыскать хотя бы размашистый кровавый мазок, который свидетельствовал бы о том, что Каз был здесь. Обошла территорию рядом со Сторожевой башней Совета приливов, прячась в тенях и до последнего оставаясь незаметной для орлиных глаз проливных: поговаривали, те не любили чужаков. Каз поведал ей, как гриши попытались смыть его с острова, когда он прибыл в Империум на поиски коррозионного вещества для Уайлена.       Величайший остров Керчии не дал ей ничего, ни единого результата, ни единой зацепки. Только отобрал часы.       Эйл Комеди оказался таким же безнадёжно-пустым. Тереньел не таил в себе никаких убежищ и больше походил на ловушку, если вспомнить о Хеллгейте. Вельгелюк представлял из себя маленькую песчаную горбушку, собравшую в себя заядлых работорговцев и воров, и если Инеж и ринулась искать Каза там, то исключительно из отчаяния.       Поздней ночью, когда Бочка существовала без своего короля уже шестой день, Инеж причалила «Призрака» к Чёрной Вуали — последней локации, обозначенной чёрным крестом на воображаемой карте. Туман клубился в этой местности как четыре года назад, когда они прятались от всего Кеттердама. Ивы всё так же склонялись, словно в безмолвном плаче, и холодные на ощупь гробницы возвышались увековеченными стражами над землёй почивших.       Было в этом нечто логичное и изощрённо-символичное. Скрыться на Чёрной Вуали — как дань прошлому, дань тем дням, когда Грязные Руки позволил Ван Эку прижать его к углу.       Каз обожал символичность, а у Инеж имелась дурная привычка эту любовь утрировать.       Но Чёрная Вуаль была её последним светом в тоннеле тьмы. Последним утешением. Чем-то, из-за чего Инеж не переставала верить.       Каз тут — она предчувствовала это по болезненному отголоску внутреннего чутья (и всё равно, что это же чутьё водило её по всему Кеттердаму). Инеж сейчас же обернётся и увидит его в этой каменной пустоши, разразится счастливым «нашла!» и помчится к нему.       — Каз! — преждевременно ликующе сорвалось с неё в разверстую гортань гробницы эхом, когда она обогнула щербатый свод и очутилась внутри.       Она ждала гулкого «я здесь!». Ждала ответного зова. Ждала увидеть его, развалившегося на полу.       Она не получила ничего, кроме немоты мёртвых земель.       В холодных серых стенах ни единой жизни. Пыль падала по мглистому пространству, гробы нетронуто валялись кто-где, и даже потрёпанный диван, думалось, никто с того дня, как они прятались здесь, не облюбовал.       Каза тут не было.       Инеж всё придумала, создала себе красивую иллюзию и сама поверила в неё.       — Каза здесь нет, — тихо, насилу слышно, в бесплодную пустошь своих треснутых надежд. Точно рассудок, обретя волю, обращался к ней её же голосом.       Каза нигде нет. Она вглядывалась в пустые пространства Чёрной Вуали, в сизый туман, который сгущался в безжизненные клочки и любезно скрывал все её следы, как будто этот мир забрал его, поглотил.       Инеж вглядывалась долго, но итог один: Каз не здесь. Она снова ошиблась.       Может, он перебрался в одно из старых убежищ, которые она осмотрела пару дней назад.       Может, он был в пути к соседнему городу, где до него точно не доберётся Лютгер.       Может, он бездыханно валялся на брусчатке или на дне канала, проиграв бой.       Инеж вышла из гробницы неторопливо, не осознавая своих действий, будто наугад. Ноги волочили её по ребристой глади Чёрной Вуали, но она не чувствовала ни твёрдость, ни плотную каменную текстуру. Один миг, и насильно втиснутое в подкорки разума понимание подействовало переключателем, отключило все эмоции и чувства.       Она присела на берегу, неотрывно и бесстрастно глядя на даль, где хмарь таила в себе очертания Кеттердама. Ветер неслышно шнырял рядом с ней, ластился неведомой тварью, которая могла как укусить, так и утешить. Море беззвучно вздымало карликовые треугольники волн, припадало к каменистому берегу Чёрной Вуали и покрывало тёмный фундамент моросящей бесцветной влагой.       Во всём этом не ведавшем звуков переполохе в Инеж содрогалось одно: «Каза здесь нет».       «Значит, он не хочет, чтобы его находили», — разумно заключил внутренний голос, повторяя слова Джеспера.       Инеж бы смириться с этим. Это ведь похоже на него, похоже на Каза, хоть его поведение и вздымало в ней яростный костёр: он так и не научился принимать чужую помощь, отмахивался от неё, предпочитая действовать в одиночку.       Она слишком много придумывала, не зная и части правды. Хотел он или нет — лишь весомая часть теории, одна из сотни не истинных истин.       И с этой мыслью Инеж, не заметив того, заснула прямо там, на грубой земле, съёжившись под мерцанием лунного шара и мелко дёргаясь, когда совсем не тёплая вода подступала слишком близко и немилостиво лизала пятки обуви.       Очнулась она, когда над головой забрезжил кровавый рассвет, но и он не принёс ей утешений.       Каз не хотел появляться. Пока что.       Каз не хотел, чтобы его находили (Инеж пыталась не думать о том, что дело не в желании, а в удручающем состоянии, в котором бросили его Бродяги). Он вознамерился залечь на дно даже для своих, смыть вскипевшую магмой кровь с разорванной кожи и выбраться на свет, когда окрепнут тело и дух.       Ну и пусть. Перебирающаяся на «Призрака» Инеж учтёт его желание, не станет пререкаться, позволит ему затаиться и переждать бурю вдали от чужих глаз. Пусть она его не найдёт, пусть не сдержит пылкое твёрдое обещание, данное и себе, и Джесперу, и самому Казу, у неё в черепной коробке ещё целая орда других нестандартных способов очистить ему путь от самозванцев вроде Лютгера. Уж её клинки станут свидетелями не прозвучавших вслух намерений.       Следующей ночью Инеж стояла на кровле, соседствующей с Клёпкой.       Безрассудство — её второе имя в последнее время. Она делала ставки на непозволительно многое, идя на такие сделки с взбушевавшейся совестью, и… что ж, если она не погибнет под сегодняшней луной, то её позднее за такие аферы убьёт Джеспер.       Инеж безмолвно ступила по крыше, прервав ход на такой дистанции, чтобы отчётливо увидеть с окна спящего Лютгера. Удобно до скрежета, до невыносимого свербежа в костях и самом естестве, порождавшем злосчастное неверие в такую удачу: всего-то быстро прокрасться и вонзить в него заранее подготовленный кинжал, но больше не медлить. Не сметь. Не с таким человеком, как Лютгер. Не после того, как он неделю позволял себе наглость зваться хозяином того, что поднял из пустоши Каз.       Легко спрыгнув на подоконник, она пристальнее всмотрелась в темень.       Тихо. Пусто. Клёпка — чуждая территория, минное поле, которое когда-то было ей домом.       Инеж соскользнула на пол, ступая неслышно, вальяжно, как она делала это раньше, неумело пытаясь подкрасться к Казу. Лютгер обезоружен, но и она не опускалась до мнимого своевременного триумфа: в Бочке среди банд ничего не могло быть настолько просто, и никто не гарантировал, что под одеялом он не скрывал пару земенских револьверов.       «Просто убей его, — велела Инеж себе, взирая на ненавистное безмятежное лицо, на тело, улёгшееся на принадлежавшую Казу кровать. — Взмах Санктой-Алиной и он мёртв. Убей ради почивших Отбросов».       «Ради нагло отобранной власти».       «Ради Каза».       «Что бы эта тварь с ним ни сделала».       Нутро напряглось, улавливая ложь, злорадно мелькавшую в прорехах сотканной иными руками химеры. Периферией зрения Инеж уловила небольшую банку, лежавшую на тумбочке у кровати, и взор зацепился за нечто приглушённо-оранжевое и хрупкое, едва ли не бумажное.       Юрда. Чуть ли не единственный легальный стимулятор, гонявший сон похлеще кофеина.       Инеж моментально перевела взгляд на Лютгера, неотрывно смотревшего на неё.       — Доброй ночи, Призрак.       Серебряное жало Санкты-Алины с вихрем просвистело над головой Трэвиса и стремительно понеслось вниз, целясь аккурат в висок, в одно из сотни уязвимых мест на человеческой плоти. Всего миг, упущенный или не стоивший абсолютно ничего, и Лютгер выверенно уклонился в сторону, отчего пика кинжала впилась в матрас.       Он вскочил на ноги, полностью одетый и с лязгом выудивший из кобуры свои ножи. Движения слишком стремительны и точны для спавшего.       Как будто знал, что она нападёт. Как будто готовился к её приходу.       — Будешь мне должна за дыру в кровати, — только и сказал Трэвис, игнорируя то, что вместо постели только что чуть было не продырявили его.       — Я бы могла оставить дыру в тебе, — с острасткой процедила готовая к бою Инеж.       Лютгер нахраписто усмехнулся.       Как настоящее бродячее зверьё, почуявшее кровь.       — Если бы могла, я давно был бы мёртв.       А потом понёсся к ней, неотвратимо и неотступно, точно хлёст сухой ветки по спине.       Инеж отскочила в сторону, моментально перехватывая второй кинжал и намереваясь задеть пикой щеку, ухо, глаз — что угодно, что уязвило бы противника. Ножи Лютгера ярко сверкнули во мраке, и один из них едва не коснулся её шеи, оставив за собой шёпот воздуха. Отточенная реакция позволила Инеж мгновенно отклонить голову в сторону, ощутить, как лезвие пронзило лишь пространство рядом с её лицом.       Мелкая пыль вздыбилась россыпью тончайшего перламутра. Звёздное марево служило единственным светом в кромешной темноте чердака.       Что бы она ни думала на его счёт, Лютгер оказался проворнее, чем Инеж ожидала от него.       Но и она в Бочке не лыком шита, потому поспешила нанести возможный решающий удар — быстрый выпад в живот, в слабую точку, от которой Трэвис согнулся бы пополам. Ожидание с реальностью не совпало: Лютгер молниеносно увернулся и отразил её удар, сбив руку оппонентки в сторону, и её кинжал лишь скользнул по его рубашке, не причинив вреда.       Его нож в отместку метнулся к её животу, но Инеж успела отскочить, почувствовать только то, как остриё скользнуло по её бокам, оставляя незначительны царапины на ткани.       Поворот. Лязг стали.       Ощущение мякоти на острой пике. Чего-то отвратительно-тёплого, выплеснутого раскалённой лавой — на своей ладони.       Лютгер схватился за лицо, пав перед ней на колени, хватаясь за разорванную кожу, хоть кровь и продолжала сочиться сквозь длинные белые пальцы.       — Бродяги-и-и-и! — прохрипел он через боль, разъярённый финалом их дуэли.       Один удар. Всего один удар.       Нож в затылке, в спине, под рёбрами — куда угодно, и это будет концом для него, для существования Хромых Бродяг, прежде чем бандиты явятся за ней.       Лютгер ранил Каза, а она заберёт взамен его жизнь.       Вот только стоило Инеж замахнуться, как перед глазами прошмыгнула скрюченная молния вражеского клинка. Следом — заклубилась режущая боль, пронзившая горло, и по шее заструилась жидким рубином алая влага.       Со рта вырвался хрипящий кашель. Рука стиснулась на ране.       Мир качнулся, но не столь от рези или слабости, сколько от неожиданности самого удара.       — Я убью тебя, — мстительно прошипел неровно встающий на ноги Лютгер, являя её взору половину обагрённого кровью лица. Останется шрам, напоминание о бое с Призраком. — Убью тебя так же, как убил Бреккера на той неделе. Раз тебе так не терпится отправиться следом за ним…       На чердак ворвались Бродяги, прервав поток клятв Трэвиса.       Впереди всех стоял Вариан, первый, кто перешёл к Лютгеру и предал Отбросов. Разгневанный её приходом и нападением на нового предводителя, он выставил на Инеж дуло пистолета и отправил в полёт первую пулю, но она, действуя вопреки боли, увернулась и парой сноровистых размашистых шагов вылетела в окно.       Шатко движущиеся ноги оперлись на зубчатую гладь кровли. Поверхность под ней будто бы неровная, трясущаяся, хотя тряслась из всего в радиусе пары километров только она.       Инеж ретировалась, чувствуя себя проигравшей вопреки памятному шраму, который навсегда останется с Трэвисом, и в спину ей доносились возгласы врагов:       — Явись сюда ещё раз, Призрак, и поплатишься за это!       Чьё предостережение это было Инеж не различила. Может, Лютгера. Может, Вариана. Может, кого-то ещё из Бродяг, да и какая к чёрту разница?       Она неслась по крышам, не разбирая дороги, откуда-то зная, куда та её приведёт. Каждый прыжок отзывался болезненным тремором в раненом горле. Каждый вдох — кипучей ванной из открытого огня.       Не было ориентиров, не было нужды в свете неба.       Был горчивший привкус своей крови на языке и гнетущие мысли, вьющиеся вокруг неё москитами в беспощадный августовский зной.       «Я убью тебя так же, как убил Бреккера на той неделе».       И роптавшее сознание на то ретиво кричало, разрывая ей череп, сводя сосуды до сильнейших спазмов: «он не умер, он не умер!»       Каз где-то был. Раненый, потрёпанный, но был. Живой.       Не существовало на этом свете силы, способной уничтожить Каза Бреккера. Верно ведь?       И он вернётся. Он обязательно вернётся, пусть и не сейчас.       Он не отдаст свои венец и трон подонку, который явился из ниоткуда. Он не отдаст её на милость такому горю, как его смерть, потому что должен, просто обязан будет понять, что она переживёт любую трагедию, но не эту.       «Ты не посмеешь, шеврати».       «Ты не посмеешь быть мёртвым, я запрещаю тебе».       Собственные мысли глушили звуки вокруг, срывали барабанные перепонки, но даже так она слышала голоса, звучавшие как за стеной, как будто в уши влепили толстый слой ваты.       Кажется, это был её экипаж. Кажется, она на «Призраке».       — Капитан Гафа, что с вами?!       — Капитан, вы в порядке?!       — Ты же видишь, что нет! Она истекает кровью!       — Быстро, несите воду и бинты, пока не стало поздно!       Потихоньку возвращаясь разумом в реалию, Инеж всё хотела возразить, сказать, что рана не смертельна. Всего-то порез, глубокий только для того, чтобы пролить кровь, но не для того, чтобы убить.       Слова не нашли выхода из молчания, затерялись, завязались узлом на кончике языка. Мельтеша, они неуклюже толкались у самого горла, но вырваться не могли, как если бы тоже позорно истекали кровью.       Кто-то из команды, тем временем, уже подносил мокрую тряпицу к её шее, пытаясь остановить кровотечение.       — Вот так. Капитан, слышите нас? Не смейте умирать.       «Каз…»       — Скорее, зовите целителя!       «Каз, пожалуйста».       — Капитан Гафа, кто это сделал?       «Каз, если ты правда жив…»       «…самое время воскреснуть для всех».       С того дня прошло два месяца. За ним — третий.       Инеж преданно ждала, что он вернётся. Ждала, что на горизонте промелькнёт его фигура, пришедшая низвергнуть её скорбь и отобрать своё.       Когда шёл к концу пятый месяц и рана на шее обратилась в крючковатый шрам, она склонила голову перед волей Святых и признала омерзительную реалию.       Бочка потеряла своего короля.       Она потеряла Каза.