Короли и бродяги

Инеж

      Посреди ночи она проснулась случайно.       Вот так вот просто. Раз — и костистая длань, улёгшись ей на плечо, вырвала из пут сна.       Инеж заворочалась, на вздохе кутаясь в чужое пальто как в одеяле-мешке, хоть ночка и не такая холодная, и прижалась лицом к вороному воротнику.       Она забрала пальто Каза ещё в первые дни, как явились Хромые Бродяги. Молча зашла на чердак Клёпки, пока никого там не было, и так же молча ушла, унеся с собой сформированный в одёжку чёрный кашемир. Унесла раньше, чем Лютгер успел бы его надеть, облюбовать, назвать своим. Он не успел — Инеж знала это по тому, как на пальто в тот день сохранились запахи пергамента, горького кофе и сырости, блуждавшей по столице. Запахи Каза.       Сейчас, лишившись хозяина, оно служило ей в качестве мизерного утешения. Можно представить, что рукава, которыми она себя обвила, это чьи-то руки, обнявшие и прижавшие её к себе.       «Но лучше бы это был человек», — осело горечью в суждениях Инеж.       Каз быстро смекнул, что она любила его пальто, всего раз увидев её закутанной в него, заснувшей, так и не дождавшись его прихода. Он смекнул — Инеж это поняла, обнаружив одним днём тройку мелких кинжалов в кармане, тех самых, которые она как раз собиралась приобрести в скором времени. Чуть позже Каз положил пару фотобомб Уайлена, более мощных, чем те, которыми они воспользовались во время операции в Ледовом Дворе. Ещё позднее она нашла маршрут одного заядлого работорговца, которого не могла выловить уже второй месяц, и не смогла бы ещё дольше, не вмешайся в это дело Каз.       Вскоре, по всей видимости решив, что в их жизни и без того чрезмерно большое количество упоминаний о войнах, которые им приходилось вести, он принялся давать оружия и маршруты ей лично в руки. Подарки в кармане сменились, и Инеж удивлённо вскинула брови, как-то раз обнаружив там не клинки, не новый револьвер, а айвовые конфеты в фольге. Она бы подумала, что Каз оставил их себе, но найденный на следующей неделе кулон с прилагавшейся запиской развеяли её сомнения.       Отчасти забавно, как ни глянь: простой люд ведь был строптив в своей уверенности, что Грязные Руки носил в карманах пальто зубы своих врагов, но уж никак не сладости и украшения для неё.       Было забавно. Тогда, раньше, когда Каз ещё дышал и исподтишка любовно смотрел на неё.       Отныне в этих воспоминаниях эхо вселенской тоски, разбухающей опухолью всякий раз, как рука погружалась в пазуху и натыкалась на брешь.       Инеж осмотрела каюту, оглядела погрузившийся в сон экипаж. Немного задержав взор на штурмане, скоро она привстала и бесшумно сползла с кровати, чтобы пройти до выхода. Отворить дверь. Ощутить, как солёный бриз маршировал по открытым локтям желанной стужей, почувствовать холод этого города и этих морей.       Воды Истиноморя этой ночью невозмутимые, лоснившиеся крохотными мутными буграми-волнами к массивным бокам «Призрака» и лениво припадающими к песчаному берегу Пятой гавани. Сияние бледного аквамарина возлегло на крошево триллиона песчинок, с высоты носа корабля чудившееся единым светло-голубым полотном. Студёный ветер прошмыгнул мимо, обхватывая Инеж со всех сторон, впиваясь в беззащитное нутро с не меньшим запалом, чем недуг её долгой скорби.       Прошло больше года, как Лютгер объявил себя боссом Бочки. Больше года, как она потеряла Каза.       Больше года, как на душе объявились новые раны, покрывшиеся бороздой багровой корки со временем, но каждой минутой грозившиеся вновь вскрыться и пустить калённую кровь, дабы залить единое вырезанное на сердце имя.       Пальцы полузабытыми скользящими движениями прошелестели по шероховатой глади борта.       «Мой бедный сломанный мальчик», — на вздохе перестукнуло в гнете не самых радушных мыслей.       Инеж знала — теперь знала: это был мальчик, которого все по стадному рефлексу принимали за взрослого мужчину (может, потому, что он сам норовил таковым показаться и упёрто убивал себя-настоящего). Это был мальчик, которого увидела только она. Просто потому, что ей стало любопытно, и она принялась исподволь отрывать по осколку неровно сидевшей на нём маски, пока перед ней не предстала правда.       И это несправедливо. Каз должен, он обязан был жить, дышать назло всему миру.       Он потерял и отдал слишком много, чтобы его кости остались на дне мглистого канала. Он должен был жить, должен был в полной мере осознать, что мог стать кем-то ещё, кроме вассала мести и вестника бесконечной череды смертей. Он должен был любить и быть любимым.       Инеж поёжилась от холода, пока беззвучно спускалась по трапу, и пожалела, что не захватила пальто: было бы что-то, что могло согреть, что создало бы лживое ощущение чьего-то присутствия.       Она знала его историю назубок. Порой ей казалось, что она знала и того мальчика, которым Каз когда-то был, пусть ей и не удалось его застать. Потерянного, ненужного, но всё ещё смотревшего на хмурое пасмурное небо с постепенно истлевающей верой в лучшее — Инеж видела в нём что-то совершенно не бреккеровское всякий раз, как он скрывал, что пил её любовь так же, как умирающий меж пустынными барханами — воду.       Каз слишком рано потерял мать. Слишком рано потерял отца. Брата, единственную опору — вместе с ними. Чуткая до боли, которую он решился разделить лишь с ней, Инеж стремилась заполнить его пустоту от каждого из тех, кто столь скоро ушёл из жизни Каза, хоть и понимала, понимала ведь, что это невозможно.       Уму непостижимо, как после мнимой жажды разорвать всю связь с ним она мечтала подарить ему весь мир, а после разочаровываться оттого, что взамен на всё Каз просил от неё ничтожно мало.       В ответ на свои попытки Инеж получала каждую встречу только одно:       «Скажи, что вернёшься».       Где-то раскатисто загалдела чайка, и она обвила себя руками, опрометью сожалея, что не оделась потеплее. Ком в горле запер выдох в глубинах гортани, и Инеж приложила немалые усилия, чтобы не дать непрошеной влаге снова сверкнуть в кромке зажмуренных глаз.       Уже пролила достаточно, тогда как могла потратить это время на действия.       «Я вернулась, Каз, но где ты? Почему не встречаешь меня?»       Каз появился в её жизни внезапно и так же внезапно исчез из неё. Такие как он, в общем-то, появлялись всего раз в тысячу лет, и если исчезали, то навсегда.       Исчез он быстро, смухлевав, поступив с ней вопиюще нечестно. Растворился в бреши самого мироздания, так и не узнав, как много он значил для неё: пока Инеж срывала последнюю цепь сомнения, которой сковала её давняя отчуждённость Каза, он всё ещё любил её без того доверия, что было ей дороже всего. Он позволял Инеж рвать его броню, бить по самому больному, менять его так, как ей того хотелось, но стоило ей шагнуть к кораблю и помахать ему на прощание, как Каз смотрел на неё тем взглядом, что предательски выдавал его: он опасался, что она больше не придёт.       И понимание этого факта дробило её заживо, подталкивая к безрассудствам из разряда бросить всё и остаться с ним в Кеттердаме.       Тук.       Она не попрощалась, не увидела его труп. Ей не дали увидеть его в последний раз, насколько бы изломанным он ни был, и пускай Инеж понимала, что не пережила бы увиденного, что ей было бы сейчас в разы хуже от вида бескровно валявшегося Каза, она ненавидела Лютгера сильнее за это: он не оставил ничего от её шеврати, кроме окровавленной трости.       У него даже не было могилы, чтобы прийти поплакаться, излить душу и уйти с лживым не прозвучавшим обещанием, что она научится с этим жить.       Тук.       Она научится. Однажды.       Не сейчас. Не завтра. Не через месяц.       Оторванной частью одного целого, в одиночку, но научится. Другого мужчину она не подпустит со всеми высокопарными «жить дальше»: он никогда не будет любить её как Каз, никогда не будет смотреть на неё как он.       Просто в один день ей будет не так тяжко от осознания, что Каза больше не было.       Тук.       Тук. Тук.       Стрекот неведомого происхождения походил на крещендо. Сначала Инеж не обращала на него внимания, приписав к одному из многочисленных внешних раздражителей, но тот принялся украдкой нарастать, словно силясь своим существование выскрести тоску. Внедриться в неё паразитом, выпалить самодовольно: «ну же, отвлекись на меня!».       Инеж заверила себя: то дятел, случайно очутившийся у гавани. Или белка. Кто этих лесных тварей и их рвение ворваться в городскую среду поймёт?       Она лениво повернулась, чтобы запечатлеть нарушителя затишья.       — Кем бы ты ни…       …       …       — Здравствуй, Призрак.       …       …       Гавань погрузилась в мертвецкую тишину.       Слышно даже, как бурлила кровь в серпантинах вен.       Слышно до оглушительного, как отбивал необузданную чекань пульс.       Узрев таинственного странника, Инеж застыла, не в силах ни сказать что-то, ни пошевелиться, ни собрать мечущиеся в голове обрывистые слова в единые мысли.       Координация движений ни к чёрту. Кажется, попробуй она только попятиться назад, всё ещё пребывая в своём твёрдо заточенном неверии и ни на секунду не отрывая взгляда от фигуры напротив, как неуклюже свалится на песчаные бугры. Но Инеж не могла — она в самом прозаическом смысле этого причудливого понятия не могла сдвинуть себя с места. Яд оцепенения обездвижил, лишая конечности чувств и сводя всякую моторику в ничто, однако в самом углу запыленных раздумий клокотало: «это временно, скоро пройдёт».       К тому моменту ночной гость, не дождавшись ответных приветствий, вальяжно спустился по дощечке, перенаправлявшей из невысокого каменистого выступа на песок гавани.       И только тогда, когда он оказался ближе, когда серебро звёзд окаймляло его фигуру, язык Инеж развязался с первым сорванным из уст рваным выдохом.       — Каз? — сипло, неверяще, и враз — снова немота, потому что на большее её не хватало.       Он сложил ладони на трости. Не своей, не той, которой привык ступать по Бочке её королём, а какой-то совсем чужеродной в его руках, простой.       И улыбнулся ей. Улыбкой прошлых лет — той, которой была достойна только она.       Инеж покачала головой насилу заметно, не осознавая своих действий.       «Прошло больше года», — пульсацией в висках, невидимой спиралью, пущенной в безудержный танец и измельчающей череп в бесцветную крошку.       Больше года, как его признали покойником. Больше года, как он не возвращался, как она утеряла надежду на то, что увидит его ещё хоть раз.       Но он здесь, перед ней. Стоял, будто не было тех месяцев порознь.       — Ты правда думала, — на выдохе самодовольно заговорил Каз, слегка наклонив голову, — что от меня так легко избавиться? После всего, через что мы прошли?       Он протянул ей бледную руку, в лунном свечении казавшуюся и вовсе белой.       Руку, давно лишённую опротивевшей черноты, доверчиво простертую к ней, чтобы она сама коснулась, почувствовала, убедилась и поверила.       Между ними повис всего шаг — мизерный и в то же время встающий преградой. Рассечь его, сорвать дистанцию барьером, и она позволит пленить её скорбь, утихомирить мелкую дрожь на кончиках бронзовых пальцев, убаюкать боль затянувшейся разлуки. Инеж ведь так надеялась, так ждала первые месяцы, что он будет сильным и вернётся к Бочке, к банде, к ней. Тогда почему так замерла, точно боялась? Почему ещё не согнала остатки годичного горя?       А вдруг это галлюцинация? Слишком прекрасная, слишком неправдоподобная.       Может, она настолько сошла с ума от печали и страданий, что изломанный рассудок нарисовал ей причудливый мираж в жалких попытках успокоить душу? Может, если она коснётся его ладони, всё стремглав исчезнет, утонет в чернилах звёздной ночи, оставив её давиться горькой правдой?       Наконец она протянула уже свою длань, и не успела подумать, как её пальцы коснулись его ладони.       И всё остальное мигом перестало быть важным.       Он простёр свою тонкопалую белёсую руку, и она стиснула её в ответ. Стиснула так, как когда-то сжимала его пальцы в те частые моменты, в которые слова были лишними. Без сил, без осознания. Ещё через пару секунд — с немой клятвой, что не отпустит, не даст ему исчезнуть снова.       Каз Бреккер не исчез. Живой на ощупь, такой настоящий, он всё ещё стоял перед ней.       И она, едва не задыхаясь от всевластного облегчения, обличающего действительность с предельной точностью, сделала последний решающий шаг и без задней мысли кинулась к нему. Обвила плечи руками, дабы прижаться к худому телу, ощутить тепло его близости, согнать объявшую её дрожь. Маленькие бронзовые ладони лихорадочно проходили по его спине, трогали, касались, делали всё, лишь бы разум принял запускающую такт сердца явь.       — Т-ты живой, — вырвалось с полувсхлипом, когда Инеж прильнула к нему вплотную, зарылась лицом ему в шею, ища ответную нежность, благоволя почувствовать его каждой частичкой своего существа. — О Святые, Каз, ты правда живой…       Он притянул её к себе, не оставляя между ними больше никакой дистанции.       Инеж зажмурилась, улавливая жар беззвучных слёз в уголках глаз. Она уже похоронила его, оплакивала ночами и днями, поддалась чужим убеждениям, что потеряла его навсегда. Как она только могла поверить в то, что щенок вроде Трэвиса Лютгера будет способен убить её Каза, — её Каза, из всех людей этого чёртового мира! — если знала его лучше всех, знала, что ни одна власть, ни одна сила не сможет уничтожить Грязных Рук?       Каз и сам не стал ждать, не позволил секунде растянуться в опасную пропасть сомнений.       Без слов, без присущей ему игривой паузы, без оставшейся в восемнадцати годах колючей насмешки он обнял её. Растворил добрую половину агонии, в которой она жила нестерпимо долго, дал услышать упрямо-живое биение сердца.       — Всё хорошо, — выдохнул Каз ей в волосы. — Я тут. Я больше не уйду.       Инеж хотелось попросить его говорить с ней ещё и ещё, не молчать, позволить вслушиваться в голос, которого она не слышала месяцами. Он изменился: характерный ему скрежет ослабел, напоминая более не соприкосновение кремней, а приглушённый звон тёплого металла, долго пролежавшего в огне и наконец вынутого из жалящих рыжих завитков.       Да и какая разница сейчас? Зачем ей зацикливаться на голосе в то мгновение, когда собирался воедино весь её раздробленный любовно построенный с Казом мир?       Ей мало. Ей до невыносимого мало.       Она не видела Каза целую вечность, хотя прежде им ещё не приходилось расставаться дольше, чем на четыре с половиной месяца.       Глаза, уши, израненное недугом горя сердце — ничего из этого не могло насытиться ни звуком его голоса, ни видом его родного лица, ни ощущением его живой плоти.       Инеж потянулась, наклонила его подбородок и поцеловала.       Каз замер, когда их губы соприкоснулись, и она отчётливо уловила, как за мгновение до случившегося на устах его готовился возродиться тихий удивлённый возглас. Неужели он забыл, как отпускать контроль ради чувства? Забыл, что можно быть любимым и не платить за это болью? Что он был ей домом, — как и она ему, в общем-то — а если и помнил, то неужто не понимал, что всё это время она была практически бездомной, скитающейся по пустошам морей, сулийских степей и Кеттердама?       Это не страшно. Инеж напомнит. Если не получится напомнить, то научит заново, расскажет всё, что не успела сказать до его не состоявшейся смерти. Расскажет, как много он значил для неё, как она ждала его возвращения, как она его любила — упрямо, просто и без остатка, когда все вокруг, даже собственный голос разума, твердили, что она совершала ошибку.       — О Боже… — надсадно прошептала Инеж, одной рукой обвив его плечи, а другую погрузив ему в волосы, зарывшись в них, вцепившись пальцами в сами корни, словно если отпустит, ослабит хватку, то Каз исчезнет. — О Каз, я… я т-так… так скучала п-по тебе. Я не д-думала, что… что увижу тебя снова.       — Тш-ш-ш, — как можно мягче произнёс он, обняв её чуть сильнее. — Я здесь. Видишь? Живой. Тебе не о чем больше беспокоиться.       Как вдруг Каз прервал объятия. Не резко, не второпях, отстранившись неспешно, точно давая ей свыкнуться с чувством внезапного холода.       Инеж оглядела его, с неприметной беззлобной жадностью хватая каждое возможное изменение, исчеркавшее его лицо, но нет, Каз остался таким, каким она его запомнила. Лунный свет аккуратно возлёг на его белые скулы, выхватывал привычные полумесяцы теней под глазами, подчёркивал болезненную бледность кожи.       Всё было на месте, всё было казовским, и этот факт грел ей душу не хуже лежащего в каюте «Призрака» пальто: он ощущался таким родным, таким своим.       — Каз, — вновь выдавила Инеж, пока всё в ней трепетало от смеси счастья и горечи, — Отбросы… твоя банда… они…       — Я знаю, — мрачно сознался он, тяжело оперевшись на трость, впившуюся кончиком в глубь песчаной глади. — Я всё знаю, Инеж: и про предателей, и про погибших. Лютгер заплатит за всё, обещаю. Он заплатит за моё падение, заплатит за отобранных Отбросов, за тех, кого он убил в ту ночь.       — И за нас с тобой, — дополнила Инеж дрожащим голосом.       За них. За то, что Трэвис их разделил. За каждую минуту, которую она провела, считая Каза умершим.       — И за нас с тобой, — согласно кивнул он.       — Полгода, Каз. Полгода, — на тяжёлом громком вздохе напомнила Инеж, и её в тотчас же снова сковало в знакомый тремор. — Почему ты не возвращался? Ты же должен был знать, через что я прохожу. Ты должен был найти меня.       — Если бы я пришёл раньше, то утянул тебя за собой.       — Ты решил за меня, — строго упрекнула она, и сказанное прозвучало приговором.       — Я всегда решал за всех. Вредная привычка, сама понимаешь, — только и ответил Каз, но в том ни грамма хвастовства или намеренного равнодушия, а нечто иное, будто так и говорившего: он тоже страдал, будучи далеко от неё.       — А теперь? — всё не унималась Инеж, пытливо взирая на него. — Ты пришёл ко мне. Что изменилось?       Каз молчал. Долго. Слишком долго.       Некоторые твари столько не жили, сколько ей приходилось ждать ответа.       — Я мёртв для всех. В каком-то смысле я мёртв даже для самого себя, — наконец изрёк он, медленно, будто выделяя каждую букву. — Но если есть место, где я могу всё ещё быть живым, то только здесь. С тобой.       И снова молчание. На сей раз хрупкое — лишь шорох волн, несмело припадающих к зыбкому берегу, к плотным размоченным пескам.       Инеж сглотнула, неотрывно взирая на него, осмысливая сказанное.       Счастье сталкивалось с трауром. Надежда — с потерями. Любовь ко всем и вся — злостью. Точно так же — ко всем и вся, потому что она и сама затерялась в своих чувствах.       — Тогда слушай меня внимательно, Каз Бреккер, — тихо сказала Инеж, но несмотря на тишину сказанного, в словах её звенело эхо грядущей острастки. — Я больше не позволю тебе исчезнуть, не спросив моего согласия. Я не позволю тебе снова обречь меня на то, что я испытала за эти месяцы.       Каз усмехнулся, вновь протягивая ей руку.       Инеж думалось, что она готова простить Святым и прочим всесильным созданиям свои страдания просто за возможность снова ухватиться за него.       — Сделка есть сделка, Призрак. А теперь пойдём: мы должны отомстить Лютгеру и вернуть Отбросам их имя, — с запалом произнёс он, пока в ней разрастались трепет и вера в то, что всё впереди, что они выйдут победителями и с этого боя. Каз ведь здесь, перед ней, а он и всё его существование гарантировали, что на этом свете она в полной безопасности. — И без тебя мне не справиться.       Инеж взяла его за руку. Крепко, не отнять.       В следующий миг они понеслись прочь: прочь от «Призрака», прочь от Пятой гавани, прочь от уединения холодного моря, которое затаит в себе воспоминание об их воссоединении.       Прочь, пока ноги не завели их в городскую среду, а пески не сменились неровной брусчаткой, обретшей глухой чернильный оттенок в темноте ночи. Прежний образ Кеттердама на такой скорости распался, вытягиваясь в смазанную сюрреалистическую палитру, и от головокружительной энтропии из ощущений и различных образов у Инеж спёрло дыхание. Затаилось в грудной клетке. Замерло там, слившись с учащённой строфой пульса.       Это напоминало причудливый сон, если и не сказку, где к прижатой к тупику главной героине приходило долгожданное спасение. Вот же оно, спасение — держало её за руку, направляло за собой, вело в новые будоражившие дебри.       Они миновали Гудмедбридж, и нечто живое, крохотное и уязвимое за рёбрами содрогнулось.       Бочка вот-вот вернёт себе короля, а узурпаторы падут. Они не вернут тех, кто погиб, не вернут тех, кто трусливо ушёл под тыл врага, но Каз обязательно построит на обломках былого что-то новое.       Так, как он умел делать. Так, как он делал всегда.       — Я слышал, у Лютгера плохо шли дела с моими игорными домами, — лукаво обратился к ней Каз, обернувшись через плечо, чтобы продемонстрировать довольную ухмылку. — Грузы с товарами обворовывали и уничтожали по пути, курьеры неожиданно исчезали, поставщики начали получать противоречивые инструкции и отказываться от сделок. Твоих рук дело?       Инеж кивнула.       Она и правда всё это время портила Лютгеру жизнь так, как могла, раз не удавалось задеть его кинжалами. Первым делом отдав Пятую гавань под контроль Торгового совета, чтобы Бродяги не добрались и до неё, Инеж принялась наносить системный урон украденному бизнесу противника. Когда же она покинула Кеттердам, чтобы позднее вернуться и продолжить свои авантюры, прерогативу мешать Лютгеру взял на себя Джеспер.       — Я наняла сердцебита, чтобы он повторил аферу Нины с подставной эпидемией. «Серебряная Шестёрка» всё ещё закрыта на карантин: у всех посетителей резко началась страшная сыпь, — поделилась Инеж хорошими вестями.       — Ты как всегда бесподобна! — польстил ей ощерившийся Каз.       Скоро замаячила Клёпка — ветхий домишко, когда-то бывший ей домом, но отныне превратившаяся в осиное гнездо из врагов и предателей.       Каз отворил дверь тростью, ничуть не беспокоясь о том, что Бродяги могли вылезти и тут же сгруппироваться против них.       Клёпка, что удивило Инеж, была пустой: ни один бандит не прошёл мимо, ни один не вышел в коридор, хоть и шли они с Казом вовсе не тихо.       «Может, никого нет? — подумала она, почуявшая неладное, но успокоившая себя тем, что со своим складом ума Каз вполне мог состряпать на ходу план, как согнать всех Бродяг отсюда на приличное время. — Вдруг так и было задумано: прийти, когда в Клёпке никого не будет?»       Вдоль позвоночника промаршировал холод, задевая каждый выпирающий позвонок.       Но ведь это звучало разумно, если посмотреть на ситуацию под немного другим, именно бреккеровским нестандартным углом: в чём смысл переступать Рубикон, заведомо зная, что критически уступаешь врагам по численности и силам? Это уже не кровопролитная бойня в Клёпке пятилетней давности — здесь заумные речи и увещевания Каза никто слушать не станет, как и никто не примется решать, на чью сторону перейти.       Они прошли по всему лестничному пролёту и очутились на самом верхнем этаже.       Мелькнула дверь. Та самая, что вела на чердак, в комнату Каза.       Комнату, которую узурпировал явившийся из ниоткуда самозванец.       Секунда, и Каз открыл её, сделал кульминационный последний шаг к тому, чтобы ввязать их обоих в новую баталию, к которой Инеж давно себя подготовила. Открыл, явив ей вид на Трэвиса, как ни в чём не бывало сидевшего за не своим столом.       Округа погрузилась в стазис.       По идее и канонам множества жанров Лютгеру стоило исказиться в ошеломлении, злобно закричать и вытащить пистолет, но он оставался удивительно спокоен при виде человека, которого однажды отправил в свободное плаванье по каналам. Всё равно, что находиться над бомбой замедленного действия и не знать, когда истекут секунды до глобального разрыва.       Каз прошёл вперёд. Инеж — за ним, не сводя глаз с Трэвиса.       Она отвела взор лишь раз, напоследок. Когда они встали посреди комнаты, в пяти шагах от стола, со стороны больше напоминая не противников, пришедших отнять своё, а подчинённых.       Она посмотрела на Каза. Невозмутимого. Хладнокровного.       Но во мгновение ока уголки его светлых губ дёрнулись в кривой нахрапистой ухмылке.       — Дело сделано, босс.       Инеж почувствовала, как пол под её ногами затрясся.       Или же затряслись ноги, более не удерживающие её под давлением услышанного.       «Что…»       — Каз… — беспомощно шепнула она в мольбе, хоть и не знала, о чём молила.       Осознание влетело в неё с размахом молота, вышибая череп и проделывая огромную брешь в голове.       Это не Каз.       Она поверила в фальшивку.       Прозрение не явилось к ней сразу. Оно рвалось, царапало, металось внутри пойманной птицей. Инеж почувствовала, как что-то в ней с хрустом надломилось, но звук до избитого измученного сознания дошёл с опозданием, будто находясь под илистой водой.       И кем бы он ни был, Лютгер ответил ему сдержанной улыбкой и скрестил руки домиком, пока тот неторопливыми шагами отходил в сторону.       — Быстро повелась? — вопрос предназначен явно не ей, пусть смотрел Трэвис именно на неё.       — Повисла на мне как течная сука, — и, стоя спиной к ней, провёл тыльной стороной ладони по губам.       Инеж почувствовала, как туго завязался желудок.       Она его поцеловала — кого-то чужого, посланного обмануть её, вскрыть раны, которые только зажили и обзавелись хрупкой коркой.       И хотелось сорваться с места, схватить его за руку, кричать в рыданиях: «пожалуйста, не уходи снова, не оставляй меня, это ведь ты, это ты!», пусть она и понимала, что это не он. Не её Каз. Её навеки остался там, на дне канала, откуда она его уже не вытащит.       Лютгер усмехнулся, по всей видимости завидев серебро первых слёз на её глазах.       — Хорошо иметь в банде портного, — буднично произнёс он тем же тоном, с каким можно было сказать что-то сродни «хорошо, когда светит солнце». — Ну, Призрак, не стоит обижаться на меня. Ты отклонила все мои предыдущие приглашения на взрослый конструктивный диалог, пришлось перейти к более жёстким методам. И эффективным: ты ведь уже здесь.       — Ты! — выпалила Инеж в вихре злобы.       Она сорвалась так резко и молниеносно, что кости должны были загреметь.       Санкта-Алина сверкнула серебром во мгле, проделав в воздухе дугу росчерка. Лезвие нацелилось на лицо Лютгера, но угодило прямиком в стену: паршивец успел вовремя уклониться, но всё его прежнее плутовство сошло на нет.       Её трясло от злости, от невыносимого, жгучего чувства ненависти.       Каз мёртв, как она и считала ещё час назад, как она и привыкла думать последние полтора года. Инеж была так восторженна тем, что увидела его снова, так забылась в своих разнеженных чувствах, что не обратила внимания ни на его холодность, ни на голос, ни на прочие намёки на то, что перед ней подставное лицо.       Они знали, как она переживала его утрату. Знали, что самый большой удар нанесли ей.       И всё равно нажали на самое больное. Всё равно провели остриём метафоричного клинка по затянувшимся шрамам, чтобы вскрыть их, дать крови потечь и окропить землю.       — Стой на месте, Призрак! — рявкнул кто-то, выпрыгнув с большого вместительного шкафа.       За ними последовали и другие Бродяги, услышавшие шум только начавшейся возни. Войдя через дверь, они обнажили оружия, и уже скоро на Инеж была направлена сонма револьверов.       Возможно, она не переживёт эту ночь.       — Брось кинжал, — велел ринувшийся к ней перекроенный бандит, приставив к её виску пистолет. — Быстро.       Инеж с ненавидящим прищуром покосилась на него, глядевшего на неё в ответ в упор, одаривающего практически тем же взглядом. У него глаза Каза, который так на неё никогда не смотрел, но вместе с тем — не он, а марионетка, посланная одурманить её и бросить любоваться реалией.       В вороных волосах уже принялись появляться блондинистые пряди, не свойственные Казу. Задержи она его всего на пару минут и не очутилась бы в таком безвыходном положении.       Шикнув, Лютгер схватил её за запястье и дёрнул, вырвав со стены кинжал.       — Ты в меньшинстве. Убьёшь меня и на тебя сразу пустят все пули, которые только есть у моей банды, — небрежно уведомил её Трэвис. — Поэтому слушай меня внимательно.       — Ты поплатишься, Лютгер.       — Мне не интересны твои угрозы. Ты сама меня вынудила. Я присылал к «Призраку» Бродяг, чтобы они привели тебя наиболее дипломатичным способом, но чаще всего мои бандиты возвращались от тебя побитыми, — с укоризной напомнил он, — а за Бреккером ты бы по-любому пошла, не думая. Так что теперь слушай меня.       — Или будешь слушать наши пистолеты! — пригрозил один из Бродяг.       Инеж обернулась резко, узнав в хозяине голоса Отброса.       — Пим, — сквозь зубы процедила она.       Он вздёрнул подбородок, якобы не придавая значения её презрению, но в глазах Пима мелькнуло что-то отдалённо походившее на сожаление.       Раньше он был для неё… неплохим приятелем. Близким человеком Каза. Кем-то, кому можно доверять, кого вытащили из грязи и нищеты и дали шанс на новое будущее, а теперь он наставлял на неё пистолет и угрожал пустить пулю, если она не подчинится приказам его нового генерала.       — Без своих собачек ты не обойдёшься? — с издёвкой обратилась Инеж к Лютгеру, слезая со стола. Будучи под прицелом меньшее, что ей надо было делать, это излишне храбриться.       В ответ же получила сухой смешок.       — Удобно, согласен, — простодушно ответил он, дёрнув плечом. — Но мы тут собрались не для того, чтобы обсуждать мои генеральские качества.       — Или их отсутствие.       — Цыц! — фамильярно утихомирил её Трэвис. — Ты доставляешь мне кучу неприятностей с того момента, как я стал новым боссом Бочки.       — Сваливаешь на меня свои неумелые попытки построить хоть что-то на том, что ты забрал у Каза? — насмешливо осведомилась Инеж, когда на деле хотелось кричать от злости, от боли, от невыносимого чувства внутри. От того, что заставили её пережить сегодня.       — Вспышка сыпи в «Серебряной Шестёрке» тоже из-за неё, — хмыкнул лже-Каз, ткнув по её голове дулом пистолета. — Наняла какого-то сердцебита, чтобы он разнёс болячку по всему игорному дому. Спасибо, что поделилась со мной информацией, Призрак. Мне как раз было интересно узнать об этом случае побольше.       — Я в этом не сомневался, — безрадостно произнёс Лютгер, не отнимая взора с враждебно буравившей его оппонентки. — От тебя одни проблемы.       — Ты для этого хотел вызвать меня на разговор? Чтобы сказать, что я проблемная? — резонно подметила Инеж, с замиранием ожидая, когда терпение кого-то из Бродяг лопнет и в неё устремится первая пуля. — От меня проблемы не только у тебя.       — Но я могу повлиять на ситуацию, — безмятежно оспорил собеседник её заявление, поправляя стоявшую на столе масляную лампу. — Поэтому с этого дня ты прекратишь лезть в мои дела и пойдёшь себе плакаться дальше в пальто Бреккера. Я знаю, что ты забрала его, пока на чердаке никого не было. Если так хочешь, могу тебе даже трость его отдать. Дополнишь образ.       «Он провоцирует, не ведись», — заверила себя Инеж, стоило руке дёрнуться и почти припасть к тому месту, откуда по обыкновению выпирал черенок кинжала.       Она сделала глубокий вдох, гоняя слёзы.       Те, что сначала были от встречи с Казом, и те, которые выступили от осознания.       — А если и не прекращу? Что тогда, Лютгер? Застрелишь меня? Выбросишь в канал вслед за Казом? — без намёка на насмешку спросила Инеж, желая сказать, что он вполне мог убить и её, мог размазать по полу и стенам её внутренние органы, а будут и другие люди, которые примутся ставить ему палки в колёса. Она смолчала. Она не могла поставить Джеспера под такой удар.       Лютгер ответил ей миловидной, глумливой улыбкой, и склонил голову набок.       — Нет, я сделаю равносильный шаг. Будет очень грустно, если с твоим милым корабликом что-то случится, верно? К примеру, сгорит. Возможно, даже с частью экипажа.       Инеж сковало в оторопь, и по спине вязко прошмыгнула морось, забившаяся в каждой клеточке тела.       Её «Призрак». Любимый и единственный корабль. Что-то, что осталось от Каза. Один из самых первых жестов, стремившихся показать всю серьёзность его намерений.       И Лютгер хотел отобрать у неё ещё и это.       — Поджог корабля… серьёзное нарушение закона для Керчии, — сглотнув тугой ком в горле, как можно степеннее напомнила Инеж, — а «Призрак» ещё и имеет ценность для Торгового совета. За него тебе грозит казнь, Лютгер.       Отчасти это чистой воды блеф. Такой закон и правда существовал, однако Каз не редко поджигал корабли с товаром не угодных ему конкурентов, но всегда находил способы выйти сухим из воды.       Трэвис, не меняя настроя, протестующе покачал указательным пальцем.       — У тебя не будет никаких доказательств, что это сделали Бродяги. Разве я единственный, кто хотел бы избавиться от тебя? — вытащил он очередной козырь. — Суд может посчитать виновником поджога каких-нибудь работорговцев, а тебя оштрафовать за якобы ложные обвинения, если будешь очень настойчиво тыкать в меня пальцем. Я ведь буду всячески отводить подозрения от своей банды. Ну так что, Призрак? — вкрадчиво подвёл Трэвис итоги их диалога. — Какой вариант выберешь?       Инеж выпрямилась сродни натянутой стреле.       Она под прицелом по меньшей мере двадцати револьверов. Один из них приставлен к её голове. На кону была либо месть за Каза, либо её корабль и экипаж. Либо и вовсе её жизнь, если будет крайне неосторожна с эмоциями и ненавистью.       А у неё самой — осколки мечтаний и надежд, которые услужливо высыпал ей в ладони Лютгер, изрезав кожу в кровь.       У неё — масляная лампа, мелькавшая золотым сиянием перед глазами.       И этого почти достаточно. Почти.       — Я выберу свой вариант, — отчуждённо и коротко отсекла Инеж.       Не успели Бродяги отреагировать, пустить в ход пули и кинжалы, как она сорвалась с места, схватила лампу и понеслась к окну быстрее, чем её бы утянули чьи-то руки. Сначала они голосили разъярённо, силясь словить её, привести в реализацию требующий крови план возмездия, но секунда, две, и чердак поглотило воплем первобытного ужаса.       Инеж разбила масляную лампу о стену. Заточенное под стеклянным куполом пламя, обретя свободу, юркнуло на ткань штор и во мгновение ока сожрало его, распространяясь дальше.       По полу. По стульям. Наверное, уже по всему чердаку — Инеж, выбравшаяся через окно, этого всё равно не узнает.       Действуя неистово дрожащими руками, она отломила толстую ветку от ближайшего дерева и поднесла к огню, что с завидной скоростью поглотил комнату. Комнату, которая когда-то принадлежала Казу, которая таила столько воспоминаний, а теперь бесследно исчезла в пепле. Комнату, которую отобрали, которую она должна была сжечь давно.       «Прости меня, Каз», — отозвалось в ней в одночасье с очередным потоком слёз, предательски размазывающим картину перед ней в акварельную рябь.       «Прости меня».       «Прости за то, что я не сделала этого раньше. Прости за то, что я позволила этому отродью так долго пользоваться всем тем, что ты построил с таким трудом».       Инеж провела ладонью по влаге, скопившейся на глазах, и разглядела торопливо выходящих из Клёпки Бродяг. Выбрались не все: какая-то часть наверняка погибла в пожаре, не сумев спастись, и среди почивших оказались ещё и Отбросы.       Она убила своих. Убила тех, кто когда-то прикрывал ей спину и кому она сама была защитой.       «Нет», — возразила про себя Инеж, с презрением взирая на выползающего Лютгера.       Этой ночью она не убила ни одного Отброса. Только Хромых Бродяг. Только врагов. Только предателей. Те, кто примкнули к самозванцу, не достойны ни её сожалений, ни молитв за упокоение душ.       — Шва-а-а-аль! — заорал в ярости Лютгер, заметив её на соседней крыше.       Больше Инеж не задерживалась.       Удерживая возгоревшуюся ветвь, она ретировалась под ругательства и проклятия Трэвиса, бесшумным бегом понеслась по кровлям, минуя родные-чужие улицы. Слёзы беззвучно капали, застывая на худых щеках солью, спадая с подбородка на кирпичи и черепицы, но следы её боли вот-вот смоет новый день, который не принесёт ничего, кроме очередных потерь.       Она была уверена в своей решимости. До этого колеблясь, веря во что-то невозможное, выходящее на грань фантастики, Инеж мялась и спешила отвадить себя.       Отныне она серчала на себя за то, что не сделала этого раньше.       Потому что Клёпка не последний удар, который она нанесёт Лютгеру за его сегодняшний фортель.       Инеж добежала до «Клуба Воронов» раньше, чем это успели бы сделать Бродяги, да и им, впрочем, сейчас совершенно не до этого. Переводя дыхание, в последний раз смотря на отпечаток стараний Каза, детище, созданное им и кормившее тех, кто его предал, она пересилила ненавистный внутренний глас и ворвалась внутрь, чтобы обвести веткой по всему, что окажется в поле зрения.       По столам, стульям, барной стойке. По всему, что легко воспламенится.       Всему, что уйдёт вслед за Казом, исчезнет так же, как и тот, кто построил этот игорный дом.       Ветвь вспыхнула, оставляя за собой неровные языки пламени, которые лизали половицы, взбирались по ножкам столов, цеплялись за бархат занавесей. Огонь взялся за дело с жадностью, точно он ждал этого мгновения вечность и негодовал, что она выпустила его на волю только спустя год. «Клуб Воронов» застонал не звуком, но памятью, которую хранили его стены. Скрипом дерева, в котором затаились ругань и смех, стрекот павших кубиков и вопли победивших.       Раскаленная киноварь добралась до лестницы, и потолок враз затрещал.       Инеж вырвалась из горящего здания, чтобы понестись в другую сторону и проделать ту же операцию с «Серебряной Шестёркой». Смертельная стихия объяла древесину, словно обратившись в изголодавшегося зверя, сжиравшего всё на своём пути, и она закашлялась, закачавшись и с трудом выбравшись из воспламенившегося дома. Не хватало только самой сгореть в открытом огне, наступить на грабли, которые она расставила для другого.       Дым резал лёгкие наждаком, и округа вдруг качнулась, отчего Инеж оперлась на соседний дом, припав ладонями к нагретым камням.       Она вздохнула, пересилив себя и тяжело выпрямившись, пока колени обхватывала дрожь от бега, от заполнившего организм дыма, от резко ударившего в голову адреналина. Огонь за спиной ревел без крика, отражаясь рыжими всполохами в мутных стёклах витрин, и Кеттердам впервые за долгое время выглядел так, будто ему действительно стало больно. Так, будто в какой-то момент этот город тоже понял, что когда-то ему вырвали половину сердца, а этой ночью — его остаток. Всё равно оно давно прогнило и потому должно было сгореть, а Инеж спохватилась об этом слишком поздно.       Сойдясь в противостоянии с меркнущей слабостью, она взобралась на крыши несколькими прыткими движениями и продолжила путь.       Сегодня и все следующие ночи Бочка будет выть. Лютгер будет бессильно биться в агонизирующей булькающей злобе. Его поставщики бесследно исчезнут.       Трэвис хотел сломать её, используя Каза.       Он хотел поймать её, воспользовавшись любовью.       Он сломал. Он поймал.       А сломанные и загнанные в угол, как правило, страшнее всех — им нечего терять, им нечего страшиться, и потому все бережно скрываемое юродство обретало образ горящих домов и убитых людей.       — Стоять! — донёсся разъярённый приказ.       Кто-то толкнул её. Грубо, не церемонясь.       От силы удара Инеж чуть было не свалилась с крыши и почти повисла на жёстком карнизе, лишь зацепилась пятками за краешек и устояла.       Взяв себя в руки, она вскинула голову и взглянула на противника сквозь рассеивающуюся рябь недавних слёз.       — Ксаро, — прошипела Инеж, в ответ удостоившись преисполненного необъятной ненависти прищура. Паук Лютгера, сулиец, как и она, но общие корни не умаляли того омерзения, что ей доводилось испытывать к Бродягам.       — Ты сожгла всё, больная! — яростно сплюнул Ксаро, вынув свой кинжал. — Трэвису стоило сразу пустить в тебя пулю, а не давать выбор!       Инеж даже не стала обнажать оружие. Руки не слушались — пальцы дрожали до того неистово, что ухватись она за рукоять, как кинжал соскользнёт из её хватки и тут же падёт из крыши.       В любом случае, этим днём она благоволила ощутить боль не только внутреннюю, а ещё и иную.       От новых шрамов — тот, на горле, давно покрылся застарелым перламутром. От лезвия, рассекающего кожу. От драки, которой ей так не хватало, чтобы сполна почувствовать себя живой.       — Тогда пусть платится за свои ошибки! — в тон ему воскликнула Инеж.       И два сулийца в тотчас бросились друг на друга, сойдясь в ожесточенной схватке.       Инеж ощутимо ослабла от бегства, от дымного смрада и эмоционального истощения, на которое её обрекла афера Лютгера. От Каза, которого она ненадолго обрела и снова встала перед истиной, что на деле она потеряла его больше года назад. От человека, который смотрел на неё его глазами, его и не его лицом одновременно, и приставлял к её виску пистолет.       Но пусть она хотела согнуться, схватившись за место, где её заживо дробили события сегодняшнего дня, ей не быть проигравшей.       Поворот, взмах согнутой рукой, и кулак угодил Ксаро в рёбра, выбивая из воздуха лёгкие. Не теряя времени, Инеж со всей дури заехала оппоненту по спине локтем, и не будь она одета в боль и скорбь, то усмехнулась бы тому, насколько жалким бойцом он оказался.       — Передай своему генералу, что это только начало, — отрывисто выдавила она, и в следующую секунду вытолкнула Ксаро с крыши, отправив в недолгий полёт на землю. Трэвису придётся какое-то время побыть без своего дражайшего паука.       Инеж помчалась со всех ног, ведомая дурным предчувствием.       Кеттердам знал её. Знал, на что она способна. Уже знал.       Но он не ведал и не мог сказать ей во всех подробностях, на что способен Лютгер, и в голове пронёсся надсадный назойливый рокот. Вдруг Ксаро был не бойцом, а всего лишь отвлекающим манёвром, чтобы задержать её и застелить «Призрака» огненным пледом, сжечь то последнее, что было ей дорого? Вдруг паук Трэвиса всего-то пешка в мести, состряпанной за пару минут непредвиденно воцарившейся суматохи?       Вперёд, задыхаясь. Потому что она не могла позволить Лютгеру отобрать то, что у неё осталось.       По каменным лабиринтам города. По мосту. По гравию.       Под сгустившимися над головой кобальтовыми облаками и звёздными когортами.       Над песчаными просторами Пятой Гавани и по дубовому трапу, что вёл её к нетронутому кораблю.       По пустующей палубе и короткой дорожке, ведущей к каюте, и тогда же — к порогу, как только она отворила дверь с такой силой, что та чуть было не слетела с петель.       — Быстро вставайте! Тара, к штурвалу!       — К-капитан? — испуганно окликнула одна из команды в полусне.       — Капитан, что такое? Зачем вы…       — Хватит вопросов, я сказала: к штурвалу! Немедленно! — грубее ожидаемого, даже для самой себя, перебила её Инеж.       Она не слышала своего вопля. В ушах гул, и принадлежал он совсем не морю. Может, твари, что обосновалась в ней, очнулась, вскинув косматую голову, оцарапав дьявольскими рогами потолок её пресловутого милосердия.       Её надолго не хватит с такими темпами.       Каз был её болью. Лютгер извратил даже это: он сделал Каза её яростью.       — Куда плывём? В Равку? — торопливо осведомилась накидывающая на себя одежду Тара.       — Не в Равку! К Тереньелу! И с этой ночи мы всегда будем останавливаться только там. «Призрак» больше никогда не причалит к Кеттердаму.       — Но капитан…       — Никаких «но»! — рассвирепела Инеж, не дав одной из подчинённых закончить, напрочь утеряв остатки былого контроля. — Если хотите выжить, то слушайте, что я вам говорю!       Слова закупоривались ржавым звеном в глотке.       Ей нечем дышать, и безумный круговорот грозил довести её до ручки. Размытая грань дозволенного пройдена на тысячу километров дальше, чем она могла разрешить. И то, куда ступил Лютгер — больное место, сплошная прореха из крови и гноя, в которую окунули палец, чтобы разбередить багряную рану.       Она не то мрамор, не то калённая кочерга.       Святые тому свидетели: в глазах команды их капитан вёл себя так, будто явился под мощными веществами. Иногда Инеж думала, что она и впрямь нечаянно приняла какую-то дрянь и сама не ведала, что за чертовщина творилась вокруг.       Ей адски мучительно внутри. Как в те первые недели после признания смерти Каза.       — Я подниму паруса! — объявила одна из экипажа.       — Я к штурвалу.       — Аста, следи за ветром!       — Капитан Гафа, вам точно… — несмело обратилась к ней застывшая у выхода Гиза, самая младшая и чуткая из команды.       — Иди, — только и ответила Инеж надтреснуто, напоминая море, которое вскоре превратится в шторм.       И превратилось, взревело мощнейшей бурей, когда дверь закрылась. Когда свет звёзд померк в пасти мрака, когда её маленькая фигура увязла в черноте каюты.       Инеж рухнула на колени, скрючившись, обхватив себя руками и наконец-то дав волю слезам. Так банально, так громко, как плакали девочки, когда им обидно или страшно. Когда от ужаса они не знали, что делать. Когда их никто не видел и оттого не перед кем было сохранять лицо.       Когда немел язык и слова обращались в надрывные рыдания.       Ей темно. Ей зябко. Ей мучительно.       Ей думалось, что она познала все виды боли, в самых разных форматах, которые только придумало падкое на изуверство человечество. Думала, что изведала все её разновидности настолько хорошо, что могла бы написать о каждом рассказ, — рубцы на теле послужили бы неплохим вступлением к книге — но в эту ночь Инеж убедилась в обратном.       Она сгибилась, сидя на коленях, как если бы её вывернуло наизнанку. Очутившись у кровати, она отыскала пальто Каза, судорожно схватилась за него в скручивающем отчаянии и прижалась к нему, зарылась лицом в кашемир, да так, будто лишь оно на всём свете в состоянии утешить её. Лишь оно разделит её терзания, оно успокоит разодранную душу, заменит ей Каза и создаст дурманно-красивую иллюзию, как будто это он.       Но это не Каз, а громоздкий кусок ткани.       А Каз… Каз был отсутствием, ощутимым на физическом уровне. Отсутствием, о котором так жестоко напомнил ей Трэвис.       Инеж приподняла взор, незряче глядя на утопившийся в тенях угол каюты.       Чёрные глаза, заблудшие планеты их неизученной Вселенной, сверкнули во мраке, и в гвалте водных валов просачивалась дробь её учащенного дыхания.       «Ты воспользовался им, чтобы добить меня, Лютгер».       «Ты забрал у меня Каза».       «Взамен я заберу у тебя всё остальное».

* * *

      На меркнувшем рассвете Инеж стояла вдали, выцветшим опустевшим взором смотря на мелькавшие останки Клёпки и копошившихся вокруг Бродяг. Она следила за руинами, оставленными огнём, её руками, её волей, и с ними же — за попытками врагов построить хоть что-то новое на пепелище. До неё дошла весть, что Трэвис натравил свою банду на Псов Харли, чтобы отобрать у них убежище, но те показали им, у кого острее клыки, и численность Бродяг сократилась сильнее.       Инеж вздохнула, ощутив себя пустым сосудом. Не заполнить.       — Ну и натворила ты дел… — шепнул шокированный услышанным Джеспер, глядя туда же, куда и она.       — Он меня вынудил, — равнодушно ответила Инеж. — Я должна была сделать это давно. Если нет Каза, не должно быть «Клуба Воронов» и «Серебряной Шестёрки». Нет Отбросов — нет и Клёпки.       Джеспер отстраненно кивнул, немо соглашаясь с ней, но она видела: и ему невыносимо от потери того, что так много значило в юношестве.       Подняв голову, Инеж всмотрелась в шлейф облаков, тянувшихся исполинскими ватными кучами по небу. Голубизна ещё тёмная, но ей не спалось почти всю ночь. Ей нужно было посмотреть на то, что осталось от пожара, убедиться, что ничего из случившегося не сон.       Она принесла разрушение. Она впервые стала свидетелем того, на что способно её неистовство в расцвете сил.       — Мне скоро надо будет уплывать из Керчии, — горько напомнила Инеж, ещё вчера поклявшаяся себе, что не даст Лютгеру нормально ни жить, ни дышать.       — Не беспокойся, — вполголоса утешил её Джеспер. — Я возьму его на себя. Остальные Отбросы тоже.       Инеж слабо улыбнулась краешком рта.       За последний год они нашли нескольких Отбросов, которых чуть было не убили в бойне, но которые не предали Грязных Рук. Дома у них не было, а соваться в Бочку после падения Каза всё равно, что подписать смертный приговор, и потому Уайлен согласился впустить их жить в особняк.       — Не рискуй так, Джес. Тебя легче поймать, — с безрадостной улыбкой напомнила Инеж.       — Я живу с членом Торгового совета. Что мне могут сделать? — отмахнулся на её замечание самодовольно усмехнувшийся стрелок.       — Уайлен не гарант безопасности. Торговый совет — кучка бесхребетных политиков, которых интересуют только деньги. Они не могут сделать ничего, что не связано с рынком труда и поклонением Гезену, — покачала она головой, уловив вкус собственной горечи от правдивости своих слов и того, что слетело с неё после: — Иногда я думаю, что Ян Ван Эк был единственным, кто правда мог что-то сделать.       Джеспер повернул к ней голову так резко, что шея должна была гулко хрустнуть, и выпучил глаза настолько широко, что до этого дня то казалось ей физически маловозможным.       — Ради всех Святых! И что же ты пережила вчера, раз вдруг сделала комплимент папке Ван Эку?       — Лучше тебе не знать, — холодно вымолвила Инеж, вновь взглянув на остатки Клёпки. — Ян подонок, я не отрицаю, но только он из всего совета мог перейти к действиям.       Просто он бы не ударил пальцем о палец, даже если бы в голове крутился давно сгенерированный план. Другое дело то, что остальные в Торговом совете и придумать толкового ничего не могли, кроме как цитировать законы Керчии.       Бродяги тем временем мелькали муравьями, силившимися соорудить подобие Клёпки. У них не получится — Инеж об этом позаботится. У них ничего не получится, а даже если в мыслях у них примутся крутиться шестерёнки, они настолько уменьшатся в числе, что это утеряет всякий смысл. Инеж убьёт каждого — один за другим, бандита за бандитом, кирпичик по кирпичику.       Пока не останется ничего.       Пока не останется один Лютгер.       Он думал, что вчерашняя ночь была крайностью, на которую она способна. Инеж сделает всё, чтобы он понял, что это только начало.       «Я отомщу тебе, Трэвис».       «Я отомщу тебе за то, что ты вчера сделал».       «Я отомщу тебе за то, что ты забрал у меня Каза».