Короли и бродяги

Каз

      — Ха-ха! Удачи, лохи!       Не успел никто воспротивиться, как бородач из Чёрных Пик схватил из руки проигравшего варёное беличье бедро.       — Э-э-эй, Маршал, это был весь мой обед! — возмутился побеждённый, и скрученный в узел желудок заурчал в согласии с хозяином.       — Ничего не знаю, придурок. Сам поставил свой хавчик. Мнх, вкушната! — удовлетворенно улюлюкал Маршал, вгрызаясь зубами в нежное белое мясо.       Каз скукожился неподалёку, теснясь одичавшим волком, будто одновременно будучи и с ними, и в одиночку.       «И почему моей компанией вечно становятся идиоты?» — в который раз задумался он, время от времени поворачиваясь, чтобы безразлично понаблюдать за процессом.       Каз сам виноват, если так посмотреть: посчитал скучным просто сидеть в своём складе и побрёл на поиски чего-то, что скрасит унылый, почти ничем не отличающимся от предыдущих день.       Маршал обрёл в гетто репутацию местного воришки, однако воровства за ним никакого и не наблюдалось. Откуда-то отыскав карты, он приловчился играть настолько мастерски, что в какой-то день начал предлагать противникам делать ставки на особо нужные пожитки вроде еды, одежды и лекарств. Дураков на этой территории предостаточно, как и вспыльчивых гордячек, и все одинаково оставались ни с чем в конце.       Селби как-то обмолвился, что Маршала ещё никто не обыграл, но следивший за процессом Каз умельцем бы его и не прозвал. Скорее оппоненту не хватило ни опыта, ни ума, раз тот додумался сделать ставку на свою еду.       — Ну? — едко усмехнулся прикончивший трапезу Маршал, для полной демонстрации ещё и покорявший косточкой между зубами. — Кто следующий? Я был бы не против твоего брецеля, Ланс.       Названный Лансом бандит спрятал обскубанный крендель в карман и приподнял руку в знак протеста.       — Я пас, — апатично проворчал он. — Не хочу как этот умник остаться без жрачки. И так вторые сутки почти ничего не ел.       — Хольцканал для вас шутка? Там куча рыбы плавает, — обиженно напомнил проигравший, не сводивший взгляда с выброшенной к стене кости, оставшейся от его и без того скудного обеда.       Каз едва не хмыкнул, и не будь он так нелюдим, то рассказал бы, чем в детстве окончилась его трапеза канальной рыбой.       — Смерти моей хочешь? — вдруг вспылил Маршал, перетасовывая колоду карт. — Вон, кто-то из Теней Эллинга поймал рыбёшку из канала. Съел и сдох. Каких-то паразитов подхватил. Смертельных глистов мне только не хватало в гетто. Ну так что? Никто больше играть не хочет? Или вам больше не на что ставить?       — А сам? — цокнул задетый его ехидством Ланс. — Или думаешь, будешь вечно выигрывать?       — Я не думаю, я уверен в этом.       — Что поставишь, Маршал? — с нажимом задал вопрос бандит.       — Свою накидку, — ответил тот наигранно усталым голосом, и для пущего вида приподнял тонкую чёрную тряпицу. — Вот. Моя любимая.       — И единственная, — скептично подметил Ланс, чувствовавший себя так, словно над ним поиздевались. — Не, я за эту херню рисковать своим пайком точно не буду. Пусть какой-то безмозглый вроде Хаскеля… а, эт, Бреккер, без обид!       Каз равнодушно пожал плечами на его извинения.       — Как будто я и сам не знал, — рассеянно фыркнул он, стряхивая мелкую пыль с плеч.       Кроме недовольного ворчания — и то один раз, когда они нечаянно столкнулись — старик никаких проблем больше не доставлял, как и не попадался с тех пор на глаза. Порой Каз всерьёз задумывался, что Хаскель подавился той костью, которую он так старательно жевал в день их встречи в гетто, но позднее он отвадил себя от этой мысли: если ему удалось выжить в одиночку в таком убогом месте, то вряд ли мелочь вроде кости убьёт его.       Вздохнув, Каз бесцветно взглянул на накидку.       Старый кусок ткани, которому должен быть не один десяток лет. Должно быть, Маршал действительно мнил себя мастером в карточных играх, раз с такой уверенностью предлагал в случае якобы фантомного проигрыша только это.       Каз скривил уголок рта в усмешке.       — Какая милая тряпка. Я бы взял себе такую, — вкрадчиво обратился он к бандиту, одним неровным шагом подойдя ближе к троице игроков.       Маршал изогнул брови, и даже карты в его руках, казалось, замерли, небрежно развалившись то по ладоням, то по столу. Словно стараясь убедиться, что ему не послышалось, бандит повернулся к Казу, выискивая в его лице хотя бы малейший намёк на то, что прозвучавшее было слуховой галлюцинацией.       Однако убедившись, что всё всамделишное, шикнул.       — Ты-то? — в лоб спросил панибратски. — С такой рукой?       — Тебя не устраивает моя рука?       — Удивлён, что она устраивает тебя.       В замечании Маршала таилась доля правды, как ни глянь. Утаивающим выигрыши крупье отрезали пальцы, чем снижали их эффективность и мастерство в карточных играх. В случае Каза же дело ограничивалось вовсе не одним пальцем, а целой ладонью.       Но оппонент, задумавшись, отмахнулся.       — Та пофиг, — выплюнул он, указав садиться напротив. — Садись, Бреккер, сделаешь мне имя в этом днище. Все потом будут говорить, что Маршал Доорн выиграл у Грязных Рук. Что дашь взамен, когда проиграешь?       — А что хочешь? — буднично полюбопытствовал Каз.       Маршал злорадствующе улыбнулся, а следом ткнул на него пальцем.       — Всю твою одежду, — гнусаво хихикнул он, издевательски потеребив его за воротник. — Пойдёшь потом голый до своего пристанища, окей?       Одарив оппонента ответной улыбкой, умиротворённой и мягкой, Каз выудил из светло-магнолиевых губ смешок.       «Со мной происходили вещи и похуже, парень», — тянуло цепями ответить, но он деликатно умолчал, выжидающе взглянув на колоду карт.       Ситуация вскрывала всю несостоятельность мыслительной системы.       Уму непостижимо, что даже потратив время на раздумья, взвесив тонну «за» и «против», он таки сунулся в пекло вниз головой: умелый крупье без пальца был вынужден заново научиться тасовать карты, но как бы он ни преуспел в обучении, умелым тот всё равно переставал быть. Не функционирующая рука с таким раскладом сплошной исполинский изъян, на который Маршал возлагал все свои лихие надежды.       Но Каз не был бы Казом, везучим ублюдком из Бочки и баловником удачи, не найди он лазейку из ловушки.       Более того, из ловушки, в которую он сам себя вогнал.       — Фулл-хаус, — с обманчивой безмятежностью вынес Каз вердикт, поставив перед соперником оставшиеся карты.       Троица бандитов возвысилась над столом, глядя на карты каждый по-своему: проигравший свой обед — с глухим ликованием, Ланс — громко присвистнув.       Маршал же — с широко вытаращенными глазами, будто до последнего отказываясь верить в увиденное.       — Во дела… — отстраненно протянул Ланс, и тут же, повернувшись к побеждённому, расплылся в самодовольной ухмылке. — Ну что? «Все потом будут говорить, что Маршал Доорн выиграл у Грязных Рук». Больше не такой крутыш, да? — скорчив гримасу, принялся он кривляться и всячески пародировать зазнавшегося Доорна.       Ошеломленный финалом игры, Маршал подолгу не сводил взгляд с карт.       Задыхаясь от слов, ещё не успевших прозвучать, он только тяжело дышал и судорожно дёргал уголком рта. Дрожащие губы смахивали на беспомощно извивающегося толстого червя, и постепенно неверие скатывалось в злобу, настигая затылок обжигающими, хрустально-прозрачными волнами.       Казу знакомо это чувство: так реагировали здоровяки из Бочки, когда он обыгрывал их ребёнком, и некоторые предпочитали почтить его победу кулаком.       — Ах ты скив! — выпалил Маршал, обвиняюще ткнув в победителя пальцем. — Однорукое чучело! Как ты вообще мог победить?! Ты… ты… кха-а-а-а…       — Тш-ш-ш, — намереваясь остудить его пыл прошипел Каз в той умиротворённости, что так резко и нестерпимо контрастировала с его пальцами, сцепившимися на шее кряхтевшего Маршала. — Одна рука плохо работает, ты правильно заметил. Вторая, как видишь, в хорошем здравии. Ты ведь наслышан о том, на что она способна, да?       — Д-да, — прохрипел бандит, мелко забившись в его хватке.       — Вот и хорошо, — заискивающе ответил Каз. — Хочешь остаться без шеи ради куска старой ткани, Маршал?       — Н-нет, — возразил тот.       — Так что тогда? Отдашь? — всё не унимался он.       — Да…       — Что «да»?       — Я от-тдам те-ебе свою накид-дку, — раздражённо пробубнил Маршал, дёргая головой в попытках хоть немного ослабить давление на гортань.       Каз отпустил его без слов. Разжал пальцы — и пойманный в тиски бандит, шумно хватая воздух широко отворенным ртом, враз отстранился. Как из предосторожности, уличив в высмеянном калеке соперника не только по картам и словесным перепалкам.       Явственно прочтя антипатию в напоказ вцепившихся в него глазах, Каз тряхнул своей ущербной наградой, гулко хлестнув чёрной тряпицей по столу, и утянул к себе. На такое и время тратить было бы жалко, и идти на вопиющие риски, но Бочка недаром взращивала в глупцов и смельчаков азарт, который кидал тех в зёв смерти и глупейших неудач. Более того, в гетто над ним довлела скука, и пока возможности поквитаться с врагом не представлялось, приходилось веселить себя самыми абсурдными способами.       — Я слышал, что тебя ни разу не удавалось обыграть… — задумчиво подытожил Ланс, и задетый услышанным Маршал цепеняще воззрился на него исподлобья и воинственно приподнял подбородок. — Но я бы всё-таки сыграл на что-то более нужное.       — К примеру? Бедро белки? Кусок чёрствой горбушки? Бутылку дешёвого виски, разбавленного водой неизвестного происхождения? — с долей критицизма уточнил Каз, впечатывая слова в тишину. — Я прикончу всё это за минуту или две и получу ещё еды, просто чуть позже, и от моей награды не останется ничего, кроме временно заполненного желудка, а накидка будет со мной надолго.       — Но это же просто кусок тряпки! — изумлённо вздохнул проигравший Маршалу бандит. — С таким же успехом ты мог сыграть на… не знаю… шнурок от ботинка и половину крюге. Эта накидка даже не согреет, от неё никакого толка.       Каз закинул накидку себе на плечи, погладил по черничной материи и насилу отвадил себя от порыва сорваться на нервный смешок.       Он вдруг почувствовал некое родство с этой тряпкой. Какой от него толк, если так посмотреть? Что в детстве, ещё не разглядев в себе потенциал, что сейчас, обездоленно хромая по этим развалинам, от его существования не было смысла даже для него самого.       — Не смотрите на вещи так поверхностно, — с неприязнью отозвался Каз, кутаясь в тряпьё так, что то легло на голову и укрыло лицо глянцево-чёрной тенью. — Не греет, но может сделать что-то другое.       — К примеру? — недоверчиво цокнул Маршал.       Край губ Каза исказился, дёрнувшись вверх в немой издёвке.       — К примеру, найти что-то, что согреет лучше накидки.       Опьянённый былью минувших лет, он вступил в неравную игру с примитивной жаждой скоротать время и сурово осадить противника.       Но откопанная в пыли тривиальщины мелочь нежданно обрела ценность.

* * *

      У гетто не было никаких ворот. Не было и дозорных или самого скромного подобия караула, который высматривал бы угрозу издалека.       Может, это и помогло Казу выйти из пучины безнадёги, выбраться из территории бездомных и не навлечь на себя вопросов никаких, кроме брюзжания случайно попавшегося на пути Хаскеля. Безмолвно удаляясь под брань старика, Каз ощутил нечто сродни стыду от факта вынужденности прислуживать кому-то вроде него: Пер Хаскель напоминал озлобленного чихуахуа, кусающего за пятки всякий раз, как кто-то проходил мимо, и Каз годами делал вид, как будто поводок к этой озлобленной старой твари лежал не в его алчной руке.       Конечно, поначалу он опасался. Пробраться куда-то, где тебя могли выжидать вооруженными с ног до головы, всё же затея привычная до изнеможенно-обречённых вздохов, но ограниченность в движениях и усиленная инвалидность создавали огромное количество шансов превосходно вляпаться.       Дёрнув за край накидки, чтобы та теснее припала к лицу, Каз чуть было не распластался на земле. Тогда же и ругнулся от своей беспомощности: кратковременные обмороки сократились до одного раза на три дня, но наполовину парализованная рука вкупе с протезом продолжали коварно, почти по-вражески досаждать ему. Чтобы поправить забранную у Маршалу тряпку, приходилось подключать ладонь, удерживающую равновесие с помощью трости, и весь баланс тела сразу катился к чёрту.       «Справлюсь», — коротко убедил он себя, продолжая тернистый путь по вечно бугристой для его ноги тропе.       Справится. Раньше ведь справлялся, когда что ни испытание для него, то сразу приговор для любого другого, кто мог бы быть на его месте.       И всё же ему неспокойно.       Кеттердам — мать, родившая его из гавани, а Бочка — маленькое порочное королевство, умещенное в самом сердце этого продажного государства. Без породнившейся ему короны Каз чувствовал себя низвергнутым, и чувство это усиливало понимание того, что его не было в своих чертогах больше года.       Его похоронили, прозвали мёртвым, передали венец самозванцу, который уличил момент для нападения.       У него не было ни малейшего представления, как изменилась Бочка за время его отсутствия. Каз просто знал, что зубы заскрипят, а за обручами рёбер сведёт до резкого сжатия, как только он проковыляет немощным побеждённым к своему маленькому, нагло отнятому царству, которое Лютгер перестроил под себя. Каз знал, что будет как тогда, в детстве, когда он впервые увидел Роллинса на балконе «Изумрудного Дворца» и приставил к разломанной картине последний фрагмент, ещё не в силах сделать ничего в отместку за всё.       Но через месяц, год, пять лет — однажды Лютгер получит своё. Каз вернётся в Кеттердам его личной карой, возродится — снова — тенью того, кем он был раньше, станет кем-то хуже Грязных Рук, о котором талдычила Бочка в его лучшие годы.       А пока что у него была одна цель: выстоять и не упасть по дороге к городу.       Если не получится, то… в лучшем случае, Бродяг рядом не окажется.       «Ты идиот», — прозвучало в мыслях по-наставнически сухим голосом Сурмута, когда боль заклубилась в колене и породила идею развернуться к гетто. Всегда голосом Сурмута — всегда, когда Каза тянуло очертя голову броситься в новые дебри.       «Но я живучий идиот», — убеждающе отрезал он бестелесному собеседнику.       До Кеттердама как рукой подать, и пусть нога изнывала от долгой ходьбы, пусть ему неведомо, чем мог окончиться подобный риск, Каз не мог позволить себе вернуться ни с чем.       Не сейчас, когда окружённая зеленью тропа принялась сменяться на городские мощения из булыжников.       Что ж, набившая оскомину фраза «дом, милый дом» ещё ни разу не звучала так прискорбно, даже когда Каз выкупил ферму отца и зашёл в родные стены уже другим человеком.       — Вафли! Купите вафли!       — Вяленая говядина! Свежая!       — Мощи равкианских Святых! Кишки Санкты-Алины!       Ничего не поменялось. Торговля, по крайней мере, процветала так же, как и до его исчезновения: люди грудились, толпясь на серых улицах, и продавали всякую дрянь за высокие цены.       Каз тяжеловесно бродил по отдаленно знакомым улицам, давая людскому потоку обтекать себя, словно будучи камнем в русле невозмутимо текущего ручья. Дрянная накидка сидела на плечах и макушке чуждо, но подобно единственному верному союзнику скрывала схваченные множеством взглядов очертания фигуры, худое лицо, цепкий взор чёрных глаз. Таков был Кеттердам по своей сути: в нём, раз упав в грязь и чудом — или проклятьем — оставшись в живых, лучше быть чем-то неопределённым сродни слуху или затерявшейся без хозяина тени.       Сделав шумный вдох, Каз впитал запахи столицы. На меже с Бочкой узнаваемо и парадоксально смешалось всё самое прекрасное и самое безобразное, что только было в этом городе: ваниль сладкого теста с конским навозом, дурман цветов с потом, дорогое вино со смрадом рвоты.       Абсурд на абсурде. Контраст на контрасте.       И всё это — Кеттердам на невидимой границе с гниющим пристанищем преступников.       Каз дома. Нравилось ему это или нет — он дома, но в этом доме он давно нездешний.       — Эй, ты, в чёрном! — окликнул его кто-то сбоку. — Дорогу потерял?       Каз не поднял головы, опасаясь быть узнанным, кем бы ни был человек напротив.       Он поравнялся с визави, демонстрируя незлобивость и кротость, но предусмотрительно стиснул здоровую ладонь на навершии трости, если к нему полезут с недобрыми намерениями.       — Вспоминаю, — поправил Каз незнакомца, намеренно понизив голос.       Собеседник — кажется, совсем юноша — насмешливо фыркнул в ответ.       — Тогда держись подальше от Бочки. Там последний год всех приходящих здорово щипают, как волки овец, — с неприязнью отозвался он, скрестив руки замком.       Казу и спрашивать не приходилось, кто стал причиной такого резонанса.       «Лютгер», — головной болью, бедой, преследовавшей его с той ночи, как он встретился с Хромыми Бродягами на территории Биржи и не заметил в нём угрозу.       И ему бы ответить: «сам решу», но ответ по-бреккеровски упёртый, тянувший пойти на глупость и под давлением любопытства сдёрнуть накидку, чтобы узреть, чтобы убедиться. А потом получить тростью по лицу и проковылять с парой выбитых зубов.       Потому, не срываясь на гордыню, он кивнул.       — Благодарю за заботу, — коротко ответил Каз, обходя мальчишку.       И усмехнулся. Даже дети в этом пропащем городе чувствовали призраков. В особенности тех, о ком когда-то говорили шёпотом и трепеща от страха.       Погодя немного он пожалел, что не пошёл другой тропой, что привела бы к тайнику за Цирком Зиркоа: там отыскалась бы маска Мистера Кримсона, бережно прикрывающая лицо, но дающая возможность обозревать вид перед собой через мелкие разрезы. Иначе же Казу приходилось мыкаться едва ли не вслепую, ориентируясь на звуки и проходя по улице мелкими шагами.       С другой стороны, кто мог гарантировать, что там его бы не ждали Бродяги? Отбросы, перешедшие к Лютгеру, могли по-подхалимски выдать все его тайники.       «Жалкие предатели», — с фальшивой флегматичностью взбудоражило пустоту его мыслей.       Минутой позже под ногами объявилась выпуклость Кройтбриджа — моста, отделявшего Бочку от остальной части города с западной стороны. Где-то там, в метре от него, располагалась опасная зона, но не Каз Бреккер ли тот, кто привык смеяться в лицо опасности, когда его скручивали до одинаково громкой ломоты в костях?       Больше года он не переступал ни этот мост, ни Гудмедбридж.       Люди гетто — как и весь Кеттердам целиком — не верили, что он сделает это когда-нибудь ещё.       Более часа назад Каз вознамерился изменить их мнение.       Полчаса назад он впервые за последнее время застал людей, считавших Грязных Рук усопшим.       Десять шагов — и он прошёл по горбинке Кройтбриджа.       Один шаг — и его нога уже ступила на землю Бочки.       Он вернулся. Вот только приветствовать его здесь некому: для каждого, кто проходил мимо, Каз Бреккер значился давно не дышавшим.       Он мертвец в своём доме, в своём царстве.       Ощущение, что прошло всего-то больше недели, как когда он провёл команду к Ледовому Двору и обратно до Кеттердама, но Каз осознавал в полной мере: прошло больше. Прошло намного больше. За такое время любой, даже свято веривший в его возвращение, должен был утерять эту веру и признать лживую правду единственной достойной признания. И Каз ненавидел за это не столько Трэвиса с его гиенами, сколько себя: это ведь ему не хватило выносливости, чтобы дать отпор в неравной схватке, ему не хватило сил, что выбраться из комы намного раньше.       Каз сделал ещё несколько шагов, позволяя шуму Бочки сомкнуться вокруг его изломанной фигуры плотным кольцом. В этой местности звуки иные: громче, вульгарнее, призывающие обратить внимание на каждую мелочь. Кричащие о себе, о субъекте, пока ещё не имеющим плоти и крови, только мимолётный образ в чужом сознании.       Как в гетто, но иначе. Совсем по-другому.       По-своему. По-родному.       Громкий хриплый смех блуждал и резал уши клинком, ругань перекатывалась между сводами домов, шаги множились эхом.       Всё это Каз знал. Всё это Каз помнил.       — Смотри куда прёшь! — грубо гаркнул обкуренным голосом некто, с кем он нечаянно столкнулся.       Каз деланно качнулся, якобы с трудом балансируя на протезе и трости. Пытаясь показаться абсолютно безвредным, случайно заблудшим на преступный район, он активно потряс скрытой за чёрной материей головой.       — П-простите, — не присуще себе промямлил Каз, торопливо обходя грубияна.       А, скрывшись из виду, услышал за собой фырканье.       И не смог утаить победной ухмылки, чувствуя, как один из карманов приятно отягощал мешочек крюге, украденный у незнакомца. Проверка сноровки — не более. Просьба внутреннего гласа доказать себе, что с невиданным упорством натренированные воровские навыки не канули в лету, пока он прохлаждался в забвении и в гетто.       И всё же что-то не так в этом круговороте ощущений, и виной тому не Трэвис.       Что-то другое, что он чувствовал очень давно, что въелось и укрепилось в нём шестым чувством.       Что-то, подкравшееся к нему тенью, наложившееся как тень, и реальность вдруг принялась совпадать с чем-то, давно выученным чутким естеством наизусть. Мелкая дрожь, сердечная дробь, течение крови во фьордах сизых вен — всё смешалось, забилось в унисон, в единый звук, крещендо из самых различных модуляций, ложившихся одна на другую. Напоминающих, кричащих: «вспомни, ощути».       За беспрестанными попытками понять, дотянуться до истины, Каз не сразу распознал шаги за собой.       В чувства его привёл усилившийся свист, рассекший воздух рядом с ним, а затем и крик боли, перед которым прозвучал характерный влажный шорох ножевой кромки, впившейся в тело человека.       — А-а-а-а-а! — заверещал бедолага за ним, падая на колени и сгибаясь от кинжала, залетевшего аккурат в бок.       Каз обернулся как можно менее резко, чтобы накидка не сорвалась, не явила Бочке лицо того, о ком отзывались как о покойнике. И не пожалел, что был так несвойственно себе осторожен, потому что поваленным оказался никто иной, как лютгеровский Бродяга.       Каз поправил себя: как тот, кто им стал.       Ведь раненым был Битл, а вот юнец, подбежавший ему помочь, помочь как своему, уже точно принадлежал Трэвису с самого начала. Он, помнится, и был тем, кто взмахнул принадлежавшей Казу тростью и превратил в крошево то, что осталось от его ноги.       «Опасная зона, Бреккер».       «Ты всего в двух шагах от тех, кто не оставит от тебя ни пылинки».       Бродяга же, стиснув челюсть, возвысил преисполненный неистовства взор.       — Ссыкло чёртово! С крыши легко кидаться ножами, да?! — рявкнул он так, что часть обитателей Бочки замерла, будучи заинтригованной нападением.       А потом откуда-то сверху, с крыш Восточного Обруча, раздался голос.       Слегка хрипящий от тяжёлого дыхания, но твёрдый. Презирающий.       Ненавидящий.       — Эта костлявая свинья не стоила того, чтобы я ещё и тратила время на спуск.       И в тотчас Каз застыл. Вероятно так же, как и всё в нём.       Людская плеяда миновала его как в замедленной съёмке, будто всё вокруг под стать происходящему обрело иную скорость. Во рту пересохло, и язык припадал к нёбу наждачной бумагой. Понимание того самого диковинного чувства подкатывало к горлу тошнотой и рвалось наружу не хуже прикосновений к человечьей коже, призывая сорваться и посмотреть, но Каз так и стоял.       «Инеж».       Поднять голову и удостовериться было страшной пыткой.       Потому что он не мог. Поднимет — и сразу спадёт накидка, сразу откроется лицо того, кого здесь быть не должно, кто должен быть на дне канала мёртвым.       Но это она. Каз узнает её. Каз всегда её узнавал: по голосу, по присутствию, по тому, как у него ретиво сливались стрекот пульса и сердечный гул, улавливая, что она затаилась где-то рядом.       — Запомни, Призрак, — прошипел Бродяга, — в следующий раз за всё то, что ты натворила, Трэвис к тебе не будет так милосерден!       — Я слышу это больше года, — горько засмеялась Инеж на очередную пустую угрозу, и следом понеслась прочь с места происшествия, увеличивая расстояние от прихвостней Лютгера. От него.       — Сука… — на шумном выдохе ядовито сплюнул бандит, пытаясь приподнять раненого товарища. — Вставай, Битл! Нас и так из-за этой твари меньше стало, хоть ты не подыхай.       Стало меньше? Весьма опрометчивый поступок — прилюдно выдавать такую информацию, даже обращаясь к кому-то конкретно. Хромые Бродяги были бандой немаленькой, насколько помнил Каз с их встреч, и с пополнением в виде пары Отбросов их численность должна была в разы увеличиться и сделать шайку Лютгера едва ли не самой влиятельной группировкой Бочки.       «К чёрту вас!» — клокотало в нём, вдруг посчитавшем всё, вплоть до потери репутации, таким далёким, таким неважным.       Воспользовавшись отсутствием внимания к своей персоне, Каз проковылял по потоку столпившихся простофиль туда, куда вёл его возглас неведомого внутреннего создания. Вёл к Инеж, минующей многочисленные кровли в паре метров над ним.       Она жива. Она в порядке.       От этого факта и ядрёной помеси облегчения и реликтового счастья ему почти тяжело сделать вдох.       «Жива, жива», — звенело буйством из одного единственного слова, насылающего умиротворения такого, какого Казу давно не приходилось улавливать.       Она жива. Она в Кеттердаме. Из-за него — он не сомневался, и отныне яростно ругал себя за то, что когда-то осмелился подумать, будто Инеж уйдёт и найдёт вместо него другого. Она всего в паре метров от него, не ведавшая, что за ней плелась верная тень.       Инеж не видела его. Каз её — тоже, двигаясь скорее кораблём с чётким неизменным ориентиром, улавливая её присутствие так, как он привык, как умел. Он проклинал свою настоящую ногу за то, что та сломалась под весом свинцовой клюки и была отдана на съедение уличным собакам, и не меньше проклинал протез за то, что тот сковывал и замедлял его движения.       Ещё немного. Ещё быстрее.       Мысли путались, взвившись в тугой клубок, сползая одна на другую нитями и теряя чёткость. Вскипали образы, всплывали обрывки прежних дней, и во всём этом замкнутом цикле, в самом эпицентре — он, пытавшийся до неё дойти, дотянуться, хоть и понимая, как мизерны шансы быть увиденным.       «Ещё чуть-чуть».       «Инеж, просто подожди меня».       Тянуло, сдавшись, остановиться в этом потоке и прокричать её имя, срывая голосовые связки до хрипоты ещё более страшной и режущей слух. Тогда она точно услышит, обернётся, увидит его, живого и искалеченного. Увидят и пресловутые Бродяги, которые могли ошиваться неподалёку, и тогда неравное столкновение окажется неминуемо. Каз не мог так поступить: Кеттердам любил ошибки, Кеттердам ими жил.       Жил так, что другие отвечали на эту любовь своей жизнью.       «Ещё…       немно…       го…»       Чья-то рука схватила Каза за плечо, дёрнув с такой силой, будто некто грезил разломить ему плечевой диафиз. Всего секунда, и этот некто припечатал его спиной к кирпичной стене в безлюдном тесном проулке, да так, что перед глазами хаотично загарцевала прорва цветастых мошек.       — Блять, я знал, что ты безмозглый, но не думал, что всё настолько плохо! — громким шёпотом извергнул напавший.       Тряхнув головой, Каз различил в меркнувшем мареве хватавшего его за воротники Сурмута. Точно так же, как и стоявших за ним Селби, Зинга и Бинга, неизвестно как нашедшим его, неизвестно как узнавшим, что он покинул район гетто.       Какой-то миг он молчаливо взирал на взбешенного Грошового Льва, не подбирая никаких слов, впервые не отвечая на оскорбление сарказмом. Выждав, вдруг с остервенением встрепенулся в его хватке, забился в ней, пытаясь выпутаться и шагнуть обратно. К дьяволу их всех, к дьяволу вопли удерживающего его Сурмута о том, что он конченый и сумасшедший. К дьяволу всё: Инеж была там!       Зверьё в нём взбесилось, и вытянувший шею Каз от отчаяния укусил Сурмута за предплечье. Ощутив, как тут же ослабла хватка, как можно быстрее проковылял к выходу из проулка и замер, вглядываясь в силуэт на вершине одного из домов.       Позволяя себе слабость и поднимая взор, чтобы найти её в этом буйстве цветов и лиц.       И нашёл. Там, на одной из крыш, прервавшей свой ход, заставившей его сердце бегло забиться и так же бегло замереть, прекратить некогда неумолчный бит.       Каз вздохнул, подавляя в себе исступлённую жажду вспомнить себя маленьким, брошенным на трупный хребет, безрезультатно и со слишком большой для ситуации надеждой кричащим: «я жив!», потому что он не смел кричать. Не смел, как бы ни было остро желание оказаться рядом с ней, утешить своим возвращением и самому отыскать утешение в ней.       «Я тут. Я живой. Просто обернись».       «Пожалуйста, Инеж, просто обернись».       Она бы повернула голову, чтобы окинуть бесцветную ватагу таким же бесцветным взором, и тогда… что бы тогда? Что бы он сделал? Помахал бы рукой, тем самым немо прося обратить на него внимание? Приопустил бы накидку? Любой жест вызвал бы уйму подозрений, а они и без того не в самом выгодном положении, чтобы навлекать на себя беду. Он в невыгодном положении и он не мог навлечь на неё беду.       Не после того, как исчез и не появлялся столько времени в Бочке. Не после того, как нарушил данное ей обещание быть сильным и пережить этот город, как бы тот ни пытался ломать его.       Каз шагнул вперёд, как если бы этот шаг мог что-то изменить.       «Пожалуйста», — мольба в никуда и в то же время везде, в любое пространство, через которое она могла дотянуться до слуха Инеж.       «Пожалуйста, я здесь. Я прямо за тобой».       «Ты только не уходи. Я сделаю всё, чтобы ты меня заметила, чтобы различила в этой толпе».       «Только повернись, я прошу тебя».       Инеж не повернулась. Не было ни последнего, обращенного не ему вовсе взгляда через плечо, не было ни заминки, в которой могла бы уместиться вся его жизнь.       Не было ничего: она продолжила путь, исчезнув за пределами видимости. Оставив пустоту на крыше.       А он остался там, где тень Инеж ещё не успела выстыть с камня, где воздух всё ещё помнил — обещал помнить — её движение. Остался, позволяя себе эту роскошь — стоять и не идти следом. Он остался там и одновременно нигде. В двух шагах от неё, в одном вдохе, в одном повороте головы, которого не произошло.       — Инеж… — шепнул он отрешенно, не слыша своего голоса, не слыша гула людей вокруг.       Она ускользнула от него. А он так и стоял, позволяя ей исчезнуть, хотя клялся себе ещё в Ледовом Дворе, что больше никогда не даст ей этого сделать.       — Продолжай говорить, Призрак. Не ускользай от меня.       — Но именно это получается у меня лучше всего.       Возможно, тогда, истекая кровью на его руках, Инеж была права: ускользать от него у неё и правда получалось лучше всего на свете, а Каз вскормил себя красивой ложью, словно он приучен всегда хватать её и останавливать попытки исчезновения.       Она убедила его в обратном. Убедила жестоко, самой того не зная.       А он остался позади, брошенный в одеяле удушливой тьмы, из которой ему невмоготу найти выход.       «Вернись».       — Ну всё. Посмотрел и хватит, — на вздохе сказал подошедший сзади… кто? Селби, кажется. Голос больше похожий на его, но сейчас Каз не мог быть в этом уверен.       «Вернись».       — Женщины как носки: один раз их потерял и всё, надо о них забыть. Пора возвращаться, — потеребил по плечу уже Сурмут, и, наклонившись, как можно тише прошептал: — Я видел, как мимо проходили Бродяги. Если тебя поймают, будешь сам получать.       Каз разомкнул губы, но оттуда не вылетело ни звука.       Он не посмотрел ни на кого из них, не отрывая глаз от того места, где пару минут назад была Инеж. Ему вдруг сделалось так больно внутри, так до невозможного холодно. Им никогда ещё не приходилось расставаться на столько месяцев, но если Каз так изнывал при виде неё, пробыв всего пару недель в гетто, вдали от неё, то что было с Инеж? Как она переживала эти полтора года, схоронив его?       Утекло столько воды со дня его исчезновения, а она всё возвращалась и портила Бродягам жизнь.       «Я убью тебя, Лютгер», — в глухую брешь раздумий.       «Я убью тебя за свою банду».       «Я убью тебя за свою ногу».       «Убью за то, что из-за тебя я так далеко от неё».       Список всевозможных «убью за» можно продолжать до бесконечности, но перечисление это не давало ровным счётом никаких результатов. Пока что, оставаясь калекой без банды и умения ходить без опаски упасть плашмя, в прерогативе Каза лишь извергать клятвы о кровавой расправе в пустоту. Туда, откуда эти клятвы до Трэвиса никогда всё равно не дойдут.       Но он вернётся. Он обязательно вернётся.       Однажды Каз напомнит Бочке, какие легенды та о нём слагала. Однажды он придёт к Инеж и превратит её скорбь в ничего, в пыль, которую снесёт ветрами далеко от их утопического, заново выстроенного на руинах покоя.       И тогда, избавившись от Лютгера, построит на очередных обломках что-то новое (или же попытается вернуть старое, что он так отвратительно изменил под себя).       Однако сейчас всё, что мог сделать Каз, это пересилить себя и отвести взгляд от той крыши, где недавно стояла Инеж.       И уйти. Уйти далеко, обещая себе как можно скорее отыскать силы вернуться вновь.