Короли и бродяги

      Каз брёл за ними безмолвно. По Бочке они шли с опаской, и даже обойдя Кройтбридж шагали напряженно, будто беспрестанно ожидая, что их кто-то да остановит по пути до гетто.       Пройдя до извилистой тропы, ведущей к району обездоленных бандитов, Каз неохотно, на грани обессиленной ненависти ко всему миру, сдёрнул с головы накидку. Солнечный свет враз пал на него, рассёк сетчатку глаз до мелких слезинок у оснований ресниц и проник шаловливыми лучами к волосам. Те безобразно взъерошены и припадали ко лбу смольными вихрами, утеряв всякое величие вместе со своим хозяином.       Инеж была там. Она на другом конце Кеттердама.       Сей факт изводил Каза, потому что его не было рядом.       «Почему ты не пошёл за ней?! — пронзил разум остервенело гудящий рассерженный вопль. — Почему стоял там как истукан?! Ты мог похромать на своей деревяшке дальше, хоть до Пятой гавани, пока не растёр бы протез в пыль, но не стоять в толпе простофиль и смотреть, как она ускользает от тебя, идиот!»       Кому бы ни принадлежали эти резкие обвинения, он был прав.       Каз мог пойти за ней, следуя зову не подвластных другим людям чувств. Он мог отыскать её, ощущая Инеж так, как никто другой. Он бы обошёл Бочку, весь Кеттердам, вытерпел бы агонию от неудобного протеза, упал бы несколько десятков раз, но Каз бы дошёл. Он бы отыскал Инеж. Он бы никогда больше её не отпускал, он бы не допустил, чтобы она страдала от его фальшивой смерти хоть на секунду дольше.       Но Каз выбрал застыть в человеческом течении. Он выбрал смотреть, выбрал отпустить.       И теперь он страдал от своего выбора. На пару с Инеж — просто потому, что если ей плохо, то и у него на душе обязательно нарастала смута невиданных размеров.       «Я вернусь, — набатом перестукнуло, когда он пнул кончиком трости по маленькому камушку, валявшемуся в соломенно-сухой, выжженной солнцем траве. — Обещаю тебе, я скоро вернусь».       — Ах ты дерьма кусок…       Вырвавшись из пут рефлексии, Каз озадаченно согнул брови и отогнал остатки грёз. И вовремя: секунда промедления и в него бы неминуемо прилетел увесистый кулак разъярённого Сурмута.       Промахнувшись, Грошовый Лев надрывно и громко задышал, остановившись напротив него. Взгляд исподлобья вцепился в Каза клещом, и ему думалось, что только сейчас он по-настоящему видел его в гневе. В чисто-чёрном вихре ярости, в затуманившем рассудок ожесточении. В зверском, практически львином гневе. Что-то похожее было у Роллинса, когда он схватил его за воротники пальто и прижал к ближайшей стене, крича в лицо до разрыва аорты, чтобы тот сказал, где закопан его маленький сын.       Тогда Каз в редком сводящем молчании ухмылялся ему, скрывая за той ухмылкой боль минувших лет, — «ты убил моего брата, получи же ответ» — но в это мгновение ему абсолютно не смешно.       — Сурмут… — с опаской окликнул его приблизившийся Селби.       — Сурмут. Сур, дружище, ну ты чего? — ломанным голосом попытался достучаться до него Бинг, пока его братец недоверчиво косился на Каза.       Но внезапно рассвирепевший каэлец, казалось, и не слышал их, либо же предпочитал не обращать внимания. Он не в себе: это ясно невооружённым взглядом, и черти в безжизненно-серых глазах исполняли разбойничий пляс.       — Что… ты… там… делал? — отрывисто прошипел Сурмут.       Каз стиснул пальцы на набалдашнике старой-новой клюки и выпрямился, входя в ипостась не жителя гетто, а Грязных Рук, пришедшего на переговоры с вражеской бандой. В нём отныне ни грамма того могущества, ни унция достоинства и бандитской царственности, но дно, до которого он упал, на ощупь оказалось слишком твёрдо.       И Каз вознамерился подняться обратно на высоту, начав с малого.       — Не помню, когда я стал обязан отчитываться тебе во всём, нянечка Сур, — отсёк он, сцеживая весь свой фирменный словесный яд в таких количествах, чтобы собеседник в нём наверняка захлебнулся и утонул.       — Чёрт тебя драл, Бреккер! — вырвалось из Сурмута, игнорирующего робкие увещевания Зинга и Бинга успокоиться. — Мы рвали жопы, вытаскивая тебя из канала и пытаясь привести в чувство, а ты весь последний месяц только и занят тем, чтобы плюнуть на наши старания как можно гуще! Срань гезенова, Селби, это ты во всём виноват! Ты орал как святая матушка в ту ночь: «давайте его вытащим, пацаны. Чё он пропадать тут будет?»       — Я не так говорил…       — Заткнись! — беззастенчиво перебил его каэлец. — Заткнись сейчас же! И ты, Зинг!       — Бинг, вообщ… — но встретившись с я-велел-тебе-заткнуться-взором, не славившийся смелостью Бинг поспешил прикусить язык и замолкнуть.       — Не пойму, в чём твоя проблема, — нарочито флегматично произнёс Каз. — Ждёшь от меня элегантных реверансов за спасение? Ждёшь, что я буду до конца жизни благодарить за то, что вы вытянули меня из того света? Или что буду мирно сидеть в своём складе и ждать, когда меня убьют старость и маразм? В таком случае прости, — едко изрёк он, и губы дёрнулись в перекошенной безрадостной полуулыбке, — я не намерен как ты и остальные геттовцы сидеть на дне, надеясь на чудо. Я ищу лазейки.       — А мы ждём, когда у тебя появится подобие мозга, — раздражённо цыкнул Сурмут, медленно отворачиваясь, чтобы продолжить неожиданно прерванный путь.       И приостановился снова, как только в спину донёсся скрежет Каза:       — Так ты сомневаешься в их наличии? Я же не вчера переплюнул Пекку, чтобы сейчас вдруг стать глупым.       — Держи его! — испуганно заорал Зинг, тут же вместе с братом вцепившись в левое предплечье озверевшего Сурмута, пока вовремя сориентировавшийся Селби хватался за правое.       — Пустите, твари! — крикнул каэлец, испепеляюще глядя на невозмутимо стоявшего на месте Каза. — Пустите, кому сказал?! Я заставлю эту сволочь пожалеть о том, что Лютгер не смешал его кишки с пылью в тот день!       — Не раньше, чем я заставлю тебя пожалеть, что ты не добил меня в том канале, пока никто не видел, — преспокойно пообещал ему Каз, незаметно для остальных напрягшись в готовности, что Сурмут таки вырвется из тисков множества рук и кинется на него с кулаками, — а теперь, если вы не против, — хмыкнул он, вальяжно — настолько, насколько позволял протез — пройдя мимо квартета разномастных бандитов, — я бы хотел, чтобы мы продолжили ход. Надеюсь, остальные в гетто не устроят мне очередной нянечкин расспрос о том, куда я пошёл и почему без шапки.       — Да кому ты там сдался, щенок, — злобно ощерился на него Сурмут.       — Кому-то вроде тебя, может? — парировал обернувшийся к нему через плечо Каз. — Ты не Грошовый Лев, Сурмут. Ты просто не определившийся львёнок, который пытается показать, что у него отросли когти и клыки и он якобы научился рычать. Твои припадки агрессии вкупе со злостью от моих необдуманных поступков больше смахивают на то, как взрослый мужик изображает из себя зверя, лишь бы не признаться, что у него запретная любовь к кому-то.       — Брекке-е-е-ер, — с укоризной тянул Селби, почувствовав, как резко дёрнувшийся Сурмут своим рывком чуть было не вырвал ему плечо.       Каз примирительно приподнял державшую трость руку.       — Ладно, — буднично произнёс он, — личную жизнь его трогать не буду. Пусть сам разбирается.       — Мразь! — вслед ему крикнул Сурмут.       — Странно, мне тебя пауки под другим именем представляли, — с театральной задумчивостью ответил на его выпад Каз, неспешно шагая к гетто.       Абстрагируясь от разозлённого ворчания Грошового Льва, он беспечно шествовал дальше. Не будь единственная функционирующая ладонь занята клюкой, Каз бы приподнял её и коснулся доселе нетронутой шеи, чтобы мысленно удивиться: у Сурмута — как и у многих других, кому он ранее мешал жить — было столько возможностей подкрасться к нему в склад глубокой ночью и задушить, а он так пренебрегал этими шансами.       Или же он не хотел рисковать и очутиться на месте Фалдена, по сей день жалко скулящего всякий раз, как приходилось справлять нужду.       Скоро в поле зрения мелькнули силуэты заброшенных складов и игорных домов, облюбованных бандитами. Крохотные намёки на всякий энтузиазм, пусть и самый гротескный, сошли на нет: Казу мигом захотелось развернуться и незаметно проскользнуть обратно, оказаться в Бочке, где над ним висела угроза в любой момент ощутить пистолет у затылка. Вернуться в район, который когда-то принадлежал ему, который он — снова — приберёт к своим загребущим жадным рукам, когда настанет нужный день.       Проблема заключалась лишь в том, что Каз и сам понятия не имел, когда этот день настанет.       — А? Вехнулшя? — с набитым ртом осведомился сидевший недалеко Маршал, дожёвывающий горбушку чёрного хлеба. Каз не сомневался, что он выиграл его за очередной партией у кого-то из местных. — А я думал, тебя грохнули там за подворотней.       — Да, и я, — отозвался между зевком другой бандит.       — Та мы привыкли уже, что каждый год кто-то у нас дохнет.       — Но ты смерти сам в пасть лезешь, Бреккер, — по-старчески проворчал чешущий заплывший бок жирдяй из Псов Харли.       Каз опёрся на трость как-то проще, будто и не боясь, что один неверный шаг и он свалится навзничь. Уж явно не лучшая кульминация их с Сурмутом непредвиденной ругани и не лучшая оказия для того, кто хотел удержать остатки чести и достоинства.       Кое-как волоча наполовину парализованную руку, Каз сунул ту в карман. Задев кончиком пальца петлю, обвязавшую украденный у какого-то фили мешочек, дёрнул его, вытащив на свет солнца, и бросил перед окружившими его бандитами. Завёрнутые в ткань монеты звякнули маняще, прельщающе, столкнувшись с прочной землёй, и из небольшой разорванной заплатки повалились блестевшие серебром крюге.       Оживившись при виде денег, бандиты раззявили рты. Кто-то принялся тереть кулаком глаза, будто до конца не веря в увиденное, а один, худой как жердина, припал на колени к мешку и принялся рассматривать чужой улов, словно считая деньги.       Закончив, с неприязнью хмыкнул.       — Мог бы принести и больше, — капризно выдал он.       От Каза не укрылось, как на стоявшего за его спиной Бинга накатило раздражение.       — Сам бы хоть что-то принёс… — сплюнул вполголоса один из близнецов.       Но разделять его негодование Каз не стал, не изменившись в лице, не примерив ни одну из многочисленных масок гнева или замешательства.       Он всегда значился в Бочке образцом хладнокровия. Так почему он должен предавать этот образ?       — Мог бы, — согласно ответил Каз ничего не выражающим голосом, — а мог бы и не принести ничего. Мог бы оставить эти крюге у себя. Потратить их тоже только на себя. Как рассматриваете такой вариант?       — Погоди, — нетерпеливо вскидывая руку, заговорил один из окруживших мешок с деньгами бандитов. — Я правильно понял: ты пошёл туда, где тебе чуть не вырвали башку, украл деньги и… и отдаёшь их нам?       — Ты всё правильно понял, — благосклонно кивнул Каз. — Деньги ваши.       С минуту они немо стояли, взирая на него не то недоверчиво, не то с не скрываемым ошеломлением. Даже находившаяся за ним четвёрка, сунувшаяся вытащить его из Бочки, не произнесла ни слова, и обоюдное молчание затянулось вязкой паутиной, в которой застряли звук и время. Недоверие входило в цепную реакцию с жадностью, осторожность — с лишившим рассудка инстинктом выживания. Деньги всегда говорили громче слов, а в их случае ещё и ломали привычный порядок вещей.       Потому что все знали: Каз Бреккер не должен делиться. Каз Бреккер должен брать.       И тут натянутый покой нарушился по невидимому, беззвучному щелчку пальцев.       Бандиты — не считая Селби, Сурмута, Зинга и Бинга — разом накинулись на мешок крюге, отталкивая друг друга в попытках подобраться до монет первыми. Пыль вздыбилась над землёй, и в восставшей пелене уже тяжело было отличить, кто-где.       — Бухло! Я куплю бухла на эти деньги!       — Пошли вон, я на них присуну какой-нибудь уличной шлюхе у Бочки!       — Тебе тут и на полминуты не хватит, так что проваливай!       — Я сделаю ставку в каком-нибудь дешёвом игорном доме! Чесслово, гетто разбогатеет!       Что-то верещавший об игорном доме парень, навалившись сверху на соперника, потянулся к деньгам. Тут же, охнув, вздрогнул и отдёрнулся, когда кончик казовой трости ткнулся в мешок всего в миллиметре от его ладони.       — Что? Уже передумал нам свой улов отдавать? — гаденько усмехнулся тот. — Опоздал, одноногий. Мы хоть и помним твою драку с Фалденом, но вшестером тебя одного здорово завалим.       — Да это ж Грязные Руки, болван. Он просто так ничего не даст, — проскрипел бандюга под ним.       — О, нет, — с наигранным удивлением возразил Каз, для пущего вида слегка ослабив давление на мешок. — Забирать деньги я не буду. Они остаются вашими, как я и говорил. Просто послушал, на что вы собираетесь потратить свой последний шанс зажить хоть отдалённо по-человечески, и не смог не вмешаться. Алкоголь, плотские утехи, ставки… я как будто вернулся во времена, когда Отбросы были ничем и звать их было никак.       — «Ничем и никак», — издевательски передразнил его кто-то. — Говоришь как старый девственник, который ни разу не пил.       Со «старым» и «ни разу не пил» Каз бы, конечно, поспорил… будь для этого подходящий момент.       — Ты, — ровно произнёс он, повернувшись к тому доходяге, что первым подошёл посчитать монеты. — Сколько денег насчитал в мешке?       — Э-э-э… да я не всё посчитал, но пятьдесят крюге точно было, — неуверенно отозвался тот.       — Пятьдесят крюге, — повторил за ним Каз, кивнув самому себе. — Пятьдесят. Хватит на пару самых маленьких и дешёвых аптечек. Или несколько досок, чтобы крыша над головой не протекала. Или тёплых одеял, чтобы не мёрзнуть по ночам.       Он ткнул по мешку, подтолкнув чуть ближе к собеседникам.       — Выбирайте сами, — не моргнув глазом, велел Каз.       — Ты же понимаешь, что это не особо поменяет нашу жизнь? — скептично процедил Маршал, небрежно потряхивая забитой монетами тканью в воздухе.       Этого и правда было мало. До смешного мало.       Несколько одеял, которыми, скорее всего, придётся пользоваться по очереди, или доски, которыми можно залатать лишь две-три крыши на весь гетто.       — Возможно, не сейчас, — равнодушно пожал плечами Каз. — Если хотите больше, то решайте сами, что важнее. Решайте, кто пойдёт следующим. Решайте, кто будет прикрывать и на что пойдёт следующий улов. У вас ведь тут есть пауки и информаторы?       — Да, как минимум десять.       Каз промычал что-то удовлетворённое, принимая ответ как должное, и на какое-то мгновение позволил тишине снова лечь между ними.       — Вот и отлично. Тогда вы уже богаче, чем думаете, — вкрадчиво заговорил он на манер самого себя, ещё славившегося в Бочке сильнейшим боссом. — Информация стоит дороже крюге, особенно сейчас.       Каз медленно обвёл изучающим взглядом собравшихся, задерживаясь на бесконечной ватаге лиц. На тех, кто не лез к деньгам, а кто слушал его.       — Послушайте, я не предлагаю вам чудес. Я предлагаю схему: маленькую, грязную, зато рабочую. Гетто не станет богатой территорией за ночь, но и дохнуть каждый месяц по привычке, просто потому, что «деваться больше некуда», вам тоже не придётся.       Кто-то фыркнул, кто-то закатил глаза, но никто не перебил. Даже Сурмут, стоявший чуть поодаль, ещё пару минут назад горевший в жажде свернуть ему шею, молчал.       Каз уже развернулся, намереваясь двинуться дальше, исчезнуть из вида, когда из толпы, резко и громко, едва ли не с вызовом, донеслось:       — Так ты что, Бреккер, за главного себя тут теперь считаешь?! Думаешь встать над гетто, как когда-то над Бочкой?! Тогда можешь сразу съёбывать: перед тобой тут пресмыкаться никто не будет!       Каз изучил людей — почти — досконально.       Он видел: кто-то замешкался, не зная, чью сторону принять, кто-то недовольно оглянулся на закричавшего, а кто-то пытливо задерживал взор на нём.       Вопрос тот повис в воздухе ножом. Он не успел ещё ранить, но уже сеял опасность.       — Нет, — безмятежно ответил Каз, и несмотря на то, что вопль принадлежал одному конкретному человеку, обращался он ко всей толпе целиком. — Мне нужен в первую очередь комфорт. Как и вам. Но раз никто ещё не попытался его отыскать в гетто, то мне придётся вам помочь.       — Ну-ну, — с презрением цокнул всё тот же, наконец показавшись из толпы: невысокий, наполовину лысый бандит, когда-то фигурировавший у Портовых Лезвий.       Отыскав его, горько-кофейные глаза Каза сузились, а на блекло-розовых губах заиграла коварная усмешка, низвергнувшая весь былой образ апатичного что лейтенанта, что главаря банды. Не прося людей раздвинуться и дать ему дорогу, он хромой поступью направился к наглецу, не ожидавшему, что получит хоть какой-то отклик на свои выпады.       Лысый дёрнулся и опасливо отошёл на шаг, неумело пытаясь не показывать настороженность.       — К… кхе! Ты чего? — сглотнул он, стоило тени визави накрыть его.       — Можешь расслабиться. Если бы я решил встать над гетто, — нависший над ним Каз, заслонивший своей фигурой солнце, прервался на короткую заминку, — вы бы уже не спрашивали, — он поднял голову, оглядывая толчею и пытаясь вспомнить, когда та успела образоваться. Сначала перед ним стояло всего шестеро, но пара минут — и тут собралась половина гетто. — Раз мы со всем разобрались, я оставляю вам деньги и ухожу. Скажете, на что решили их потратить.       Произведённый эффект оправдал ожидания: не прозвучало ни слова в его адрес, ни одного обвинения, ни одного ядовитого, крайне неуместного замечания.       Каз двинулся под сонмом взглядов, павших на него. Всего несколько секунд, и те уже припадут к мешку денег и, быть может, что-то в головах геттовцев таки щёлкнет. Быть может, он уже запустил этот необратимый процесс, поступил с ними так же, как когда-то с Отбросами.       «Или же они поубивают друг друга и пустят все крюге на алкоголь», — мрачно поразмыслил Каз, не решившись отметать и такой расклад.       Он прошёл мимо опустевших улиц, тропою до склада, заполняя затишье ритмичным стуком деревянной трости. Толпой легко управлять, кто бы что ни утверждал, как бы ни твердили обратное. Не было нужды рождаться под чинным знаменем или изнурять себя, пробуждая ораторские способности. Нужны лишь слова и знание того, в чём эта толпа нуждалась. И тогда — практически навечно, до последнего вдоха — люди попадались на крючок опарышами и при этом даже не бились в судорогах.       Дорога вела по небольшой улочке, где стены испещряла мириада трещин, да в таких количествах, что Каз не удивится, если однажды стены эти обвалятся и замуруют кого-нибудь.       Это «не удивится», однако, не помешало ему прервать ход и вскинуть голову к двум силуэтам.       Потому что там, припадая к кирпичным мерлонам, посмеивалась уединившаяся от всех бандитская пара. Так просто, так беспечно, так несвойственно этому месту, будто не внимая всей этой геттовской юдоли, не видя лишений и нищеты, в которой они застряли.       — Сегодня же твоя очередь стряпать обед, — хихикая напомнила девушка, легонько толкнув своего спутника в плечо.       — Да? Не по-о-омню, — игриво протянул он, не по-бандитски мягко перехватывая её ручонку. Так знакомо, так до одури, до фантомного скручивания знакомо, что Казу стало не по себе от увиденного. — Если вдруг меня застанет тут Селби или ещё кто-нибудь, я скажу, что помогаю тебе проверять крыши на прочность.       — Пф! Крыши на прочность? Ты сейчас серьёзно? — беззаботно фыркнула она. — Они и без наших проверок всем на головы валятся, умник.       — Ну, пусть тогда думают, что мы типо инженеры. Модная и нужная профессия для гетто, между прочим, — он притворно закинул голову назад, демонстративно ухмыляясь, но всё так же, как и его девушка, не замечал следившего за ними Каза.       Она засмеялась, теснее прижавшись к его плечу, прильнув кошкой, ищущей тепла.       Точно так же — знакомо.       — Позёр ты, Джоэл, — благоговейно выдохнула девушка.       — Позёр-инженер, прошу заметить, — важно поправил он, названный Джоэлом, и приобнял её одной рукой, щекой улёгшись на вьющиеся каштановые волосы своей спутницы и выдохнув, точно наконец принимая умиротворение этого утопически-спокойного мгновения. — Я люблю тебя.       Каз опустил глаза, неспешно продолжив идти тропою до склада.       Он помнил это время: старый Каз Бреккер истлевал в гуашево-чёрной мгле, растворяясь под ожившим, будто вырвавшимся из многолетнего транса взглядом нового, рассыпался на песчинки, шелестя враз ставшими бессмысленными словами и такими же бессмысленным «да» и «нет». Он помнил: это случилось из-за Инеж, из-за того, что она — не осознавая того самой — ворвалась в его жизнь, а он не только забыл закрыть дверь до конца, а ещё и толкнул, чтобы открыть настежь.       И впустил её. Едва ли не втянул за свой порог, прося остаться, потому что ранее и не подозревал, насколько сильно устал быть один.       Осознавал это Каз в настоящем времени, волоча дряхлую оболочку к стенам склада и бездушно взирая на кровать, расположившуюся у одного из сводов.       «Я люблю тебя».       Красиво же. И почему он никогда не говорил Инеж того же? Почему не сказал того, что осталось бы с ней навсегда, когда возможностей и случаев было вопиюще-много? Каз ведь тоже любил её, любил ещё задолго до того, как осознал это сам, как это слово всплыло в его мыслях, отпечатавшись калёным тавром.       Он бухнулся на постель, не заботясь ни о ноге, ни о реакции некогда сломленного падением и комой тела. Каз и так слишком долго жалел себя. До этого физически, теперь же — эмоционально. Иначе не объяснишь то, как многолетний сослуживец образцового безразличия, безжизненно глядя на одну точку в пустоте, притянул к себе и обнял подушку. Поёжился на той кровати, скрючившись в позу зародыша. Вспомнил. Представил.       За год до случая у канала они с Инеж научились засыпать вдвоём. Вначале это с виду немудрёное дело чудилось сродни пытке: если же почти исцелившийся Каз мог расслабиться, будучи одетым и удерживающим расстояние от человека напротив, то в подсознании Инеж запечатлен целый арсенал травмирующих воспоминаний, поджидавших по ночам в уже кем-то занятой постели. В одну из мириады ночей она вновь резко вырвалась из лабиринта снов, покрытая потом, забитая в испуганно трясущийся и что-то сбивчиво-неясно повторяющий комочек. В таких ситуациях Каз чувствовал себя по-особому беспомощным, потому что не имел ни малейшего понятия, что делать: Инеж не могла ни прогнать, ни попросить остаться, а ему невдомёк, какие действия с его стороны выровнят ей дыхание, а какие загонят в прошлое с большим ожесточением.       Одной такой ночью Каз держал её в своих руках так же, как сейчас эту треклятую подушку, вместо которой он так стремился представить Инеж.       То было инстинктом, которого ему ещё не приходилось испытывать. Инстинктом, которому он так и не нашёл наименования. Тогда Каз сорвался и обнял её прежде, чем смог бы осознать собственные действия и предугадать возможные последствия. Он ощущал неистово содрогавшийся пульс Инеж, чувствовал слабое трепыхание под кожей, и для точно так же беспрестанно борющегося с тяготами прошлого разума это было лучшее доказательство того, что она живая. Что её тепло, её руки, дрожащие и погодя немного неуверенно-медленно обхватывающие его плечи, не являли собой жестокую иллюзию его грёз.       Той луной Инеж забылась сном под звук его сердцебиения, пока Каз неизвестно сколько лежал так, не отрываясь созерцая звёздную панораму из окна и проводя пальцами по её распутанным волосам.       Теперь он далеко от неё, от её рук, от той благодати, что пускала корни и взращивала желание замедлить время. Затеряться в этих минутах. Забыть о жизни, что кипела за хранившими их любовные касания стенами. Теперь он лежал в богом забытой захудалой зоне, стиснув пропахшую сыростью подушку, прижавшись к ней сначала носом, а после, зажмурившись, почти по-кошачьи — щекой.       «Обещаю, я скоро вернусь», — снова, обещанием, которое до Инеж всё равно не дойдёт.       — Ты можешь играть со всеми ними, но не со мной, — с презрением прозвучало в одночасье с чьим-то шарканьем, и за сомкнутыми веками он ощутил, как на него возлегла чья-то тень. — Ты всё-таки вздумал прибрать гетто к своим жадным грязным ручищам, да, Бреккер?       Каз недовольно открыл глаза, намеренно неспешно, демонстрируя не званому гостю, что меньше всего он рассчитывал на дебаты с кем бы то ни было.       — Я не в настроении, Сурмут. Либо уходи, либо давай набьём друг другу морды и разойдёмся, — безразлично предложил Каз, откладывая подушку в сторону. Интересно, видел ли его этот Грошовый Лев, пока он лежал с ней в обнимку и становился как никогда с виду уязвимым?       — Ты не ответил на вопрос, — сурово отсёк тот.       Каз закатил глаза, припав щекой к аляповато постеленному одеялу и не утруждая себя попытками принять сидячее положение, как если бы собеседник его попыток и достоин не был бы.       — Я не строю планы о том, как взять власть в гетто, — устало оповестил он, свесив протез с кровати, — но не отрицаю, что это может стать итогом. Жители этого места сами решат, какую жизнь они хотят обрести и что им для этого нужно.       — О, дай угадаю: ты уверен, что им нужен ты? — с антипатией хмыкнул Сурмут.       Каз лениво ухмыльнулся на столь невинный вопрос.       — Именно.       Он перевернулся на спину, глядя на плоскость возвысившегося над ним потолка, и чуть было не прыснул с недалёкости своего внезапного компаньона: в таком положении прикончить его — плёвое дело. Он сам подкидывал возможности, разве что не клал в руки нож и не велел: «убей же меня!», а вместо этого Сурмут выбрал вести с ним душевный разговор о власти.       Каэлец покачал головой, состроив брезгливую мину.       — Ты жалкое отродье. Сначала разрушил жизнь моей банде, а теперь пришёл помыкать сюда ими и всеми остальными, — сорвалось с него преисполненное чистой злобы попрание.       — В тебе говорит обида за твоего дражайшего генерала, во ты и видишь просто помыкание, Сурмут. А на деле я лишь даю возможности, которых вы не получили за столько лет здесь. Видишь ли, — Каз отныне полулежал на боку, опираясь на локоть здоровой руки, — я научился обращать внимание на то, что нужно людям. В Бочке они нуждались в силе. В гетто — в удобстве. Я встретил Отбросов неудачниками и дал им силу.       — И где они сейчас? — нещадно напомнил Сурмут, припав плечом к косяку двери и скрестив на груди руки. — Чем твои Отбросы тебе ответили на эту силу? Тем, что пошли лизать зад Лютгеру?       — Тем, что часть погибла, веря в меня, но не пошла к врагу.       Но пусть он ответил ровным тоном, отчасти Каз осознавал: в замечании Сурмута таилась доля правды. Он дал Отбросам имя и целую крышу над головой. Он дал им мощь, заставляющую вражеские банды испуганно пятиться при виде них. Дал то, чего у них не было и не было бы никогда при Хаскеле.       И какая-то часть банды ушла к сопернику сразу, как его устранили, а потом принялись убивать своих же.       — Гетто не нуждается в тебе, — отрезал Сурмут.       — Как жаль, но ты не голос этой земли, поэтому не можешь говорить за каждого, — нахально зевнул Каз на предупреждение собеседника. — Я знаю, в чём причина твоего недовольства. Если люди гетто захотят видеть меня у руля, тебе придётся быть среди них. Придётся признать меня своим главным. Такая себе судьба, учитывая, что из-за меня Грошовые Львы распались, а Пекка сбежал из Кеттердама, да?       — Я скорее подавлюсь своим языком, чем буду прислугой для кого-то вроде тебя, — давясь гневом выдавил Сурмут.       — Буду с нетерпением ждать этого дня. Молчащим ты мне начнёшь нравиться больше.       Видимо, не найдя ответа на его колкость, Сурмут со свистом выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы и лениво развернулся. Не успел он сделать и шаг, как так и застыл там, а Каз едва воздержался от утомлённого «ну что ещё?».       — Не иди больше в Бочку, — только и сказал тот.       Каз вскинул брови, поначалу даже подумав, что ему послышалось. Насколько всё плохо в его случае, раз его пытался уберечь от опасности Грошовый Лев?       — Это мой дом, — чопорно напомнил он.       — Тебя поймают в следующий раз, — не поворачиваясь парировал Сурмут.       — Почему тебя это беспокоит?       Незваный гость молчал, точно самому устыдившись факта беспокойства о нём. Точно устыдившись, что его поймали на чём-то подобном.       Наконец-то, вздохнув, заговорил:       — Не хочу, чтобы потраченный на тебя год пошёл насмарку, — сознался Сурмут тем голосом, что напоминал ледяные глыбы. — Тем более, Селби почему-то хочет, чтобы ты остался в живых. Не знаю, что у него за мысли в голове и почему ему так важно, чтобы с тобой ничего не случилось.       Что-то прокряхтев, он провёл белой пятерней по деревянному косяку.       — Поэтому просто не суйся в Бочку… и накидку свою отдай.       Нахмурившись, Каз протянул руку, прикрывая ею злополучную, отнятую у Маршала накидку.       — Пусть останется, — твёрдо и не желающим возражений тоном выдал он. — Будет греть меня по ночам. Или же использую как камуфляж, когда захочу пробраться к тебе и украсть жареное крысиное ребро.       — Только попробуй. Я съем твои.       — Тебе такая экзотика не по зубам.       Сурмут секундно осклабился, слишком поздно отдёрнув себя. Будто напомнив себе, с кем говорил.       Когда он ушёл, Каз подолгу созерцал оставшуюся от него пустоту, ожидая самому не зная чего. Какими бы ни были ожидания, — или опасения — они не оправдались, поэтому он, не отрывая взора, тут же притянул накидку обратно к себе.       Никто не верил, что потрёпанный шмат ткани окажет ему услугу.       Каз впервые так рад, что его безумным одам предпочли не верить, потому что той же ночью тряпица снова стала его союзником.       В такое время скрыться от посторонних глаз легче. Часть гетто затерялась в дурмане новых снов, возгоревшихся синхронно с блеском первых звёзд, и накидка служила Казу усиленной чернотой, пока он сновал между не фундаментальных изваяний. Он не был бесшумной тенью, не был Призраком, не был шпионом или сулийцем, — хотя отец когда-то говорил, что по материнской линии у них с братом имелись сулийские корни. Может, потому он в драках был чуть ловче других калек? — но пробраться незамеченным для него плёвое дело.       Огибая кирпичное бесформенно сооружение, Каз двинулся свободнее. Риск, что его заметят, снизился, но риском быть не переставал.       Вскоре гетто замаячило позади бессмысленной серой точкой. Если повезёт, то ему больше не придётся туда возвращаться, и его небольшой дневной перформанс враз предстанет чем-то эфемерным.       «Не станет», — вскинулся гордый протест.       Пусть даже в самых пропащих землях люди знают, кто такой Каз Бреккер. Пусть даже там, где жизнь была лишь пустым словом, говорят о Грязных Руках.       Каз ступил дальше, чувствуя, как ветер нахально прошмыгнул под ткань накидки и запутался в его волосах. Сегодня холодно, но дрожью его сводило не от стужи вовсе, не от поджидавших из мглистых закутков угроз, а от предвкушения. От ожидания. Надежды. Понятий разверзающемуся ощущению столько, что Каз терялся в них, как ещё ни разу не бывало у него с числами.       Инеж в Кеттердаме. Три слова, царапавшие по затылку абразивом. Гудящие с той минуты, как он услышал её голос, как наконец-то осознал, что это за чувство им овладело в Бочке.       Она в Кеттердаме. Где-то рядом и в то же время та-а-а-ак далеко.       Каз обещал ей вернуться, но не представлял, как быстро обещание перестанет быть обыкновенной брешью в стылом воздухе. Понимание того, что он стремился к ней, не облепленный ватагой опротивевших свидетелей, жгла в нём огонь, целый костёр, раскалывающий проросшие в естестве льды. Больше не будет молчаливого взгляда издалека, не будет нужды стоять среди сотен безликих фигур и беспомощно смотреть на то, как она исчезала. Будут прикосновения, в которых он так нуждался, — они нуждались — будут слова, которые до его падения не нашли выход из молчания.       Кройтбридж он обошёл так торопливо, затерявшись в мыслях, что и не заметил того сначала. Каз бродил словно лунатик, бессознательно позволял ногам нести его тропою своего и не своего королевства. В гипертрофированных красках Бочки он удивительно-свой, несмотря на то, что значился тут убитым дьяволом. Здесь вспоминается, каково быть другим, с именем, что произносили шёпотом и боязливо (сейчас, наверное, лишь с насмешкой).       Но он вернёт себе имя, вернёт всё. Если не хватит сил отобрать, заставит Лютгера вернуть ему это украденное всё самому. Трэвис, в конце концов, тоже человек, и у него тоже имелись слабости, на которые можно вероломно нажать, чтобы помыкать им как марионеткой. Слабости как те, что вшиты под кожу у всех.       У Каза тоже. К своей главной слабости он влачил израненное немощное тело, невзирая на усилившуюся боль в колене. Не до неё: сейчас, по крайней мере.       «Я иду», — вертелось в черепной коробке как крещендо, пока он хромал по старинным кеттердамским улицам и намеренно огибал золотое свечение фонарей, нависших над просторами увековеченными стражами.       И Каз шёл, когда хотелось свалиться, когда трости становилось мало, чтобы удержать самого себя.       «Я иду», — громче, так, что от громкости своей мысли он очутился над пропастью не початой асфиксии, опасно свесившись у края. Громче, когда под сапогом зашуршали пески гавани, когда в слух проник шорох моря, ласково припадающего мелкими треугольными волнами к берегу.       Пятая гавань совсем рядом. Рядом и она.       Там, на песчаной корке, которая всегда ждала её. Которая для Каза давно не просто присвоенная земля, полнившая ему и Отбросам карманы, а пристанище, на котором почти всегда всё начиналось: их встречи, их первые касания, их первые взгляды. Их первые признания о радости встречи, первое молчаливое понимание.       Сердцебиение прервало свой ритм, чтобы в тотчас с силой забиться вновь.       Ещё пару хромых шагов. Пересилить себя ещё немного, не упасть, выдержать дрожь в ногах, которые влачили его под нытьё костей и истёртых в мясо мышц.       Ещё немного и…       …       .       — Ч-что? — вполголоса, с трудом шевеля губами произнёс Каз.       «Призрака» на Пятой гавани не было. Причал, существовавший для того, чтобы кораблю Инеж — как и ей самой — всегда было, куда вернуться, пустовал.       Каз качнул головой, гоняя бред, гоняя явь. Явь ведь тоже могла быть бредом, брошенной крушащим его надежды тварьём?       Ему не могло ничего привидеться. Инеж не могла быть иллюзией, плодом воображения, нарисованным больным рассудком. Там, на старой крыше, в метрах над ним, бесконечно долго следившим за её миниатюрной желанной фигурой, она была самой что ни на есть на свете настоящей, безжалостно далёкой от него.       И всё же её здесь не было.       Каз медленно выдохнул, будто боясь, что резкостью окончательно расколет действительность. Пробоина причала начала ощущаться на физическом уровне, дырой в груди, саднившей похлеще дробящей колено пульсации.       — Нет… — сорвалось с него глухо, почти беззвучно.       Он двинулся вдоль кипенной полосы соли, что заволокла воду.       Это же не могло быть правдой. Не могла она оказаться настолько неправильной. Настолько искажённой. Настолько жестокой.       Каз пережил слишком много, чтобы всё обернулось таким образом.       «Призрак» должен быть поблизости. Инеж должна быть поблизости.       Каз знал это, безудержно повторял себе, пока брёл вдоль берега быстрее, чем мог выдержать протез. Вдруг она поменяла место швартовки? Вдруг Лютгер положил руку ещё и на Пятую гавань, из-за чего Инеж причаливала где-то ещё, далеко отсюда? Вдруг он пройдёт совсем немного, повернёт голову и увидит паруса её корабля, увидит её на палубе, и всё в тотчас встанет на круги своя?       Но он не нашёл её. Не почувствовал.       Сколько бы он ни шёл, Каз не мог найти ни намёка на Инеж и её корабль. Он не мог почувствовать, не мог уловить её присутствие в этой лживой хрупкой безмятежности.       Он фатально опоздал.       Каз замедлился, ощутив упадок сил. После — остановился. Впал в омут прострации, с липовым дружелюбием поджидавшей его из угла.       Он повернулся лицом к морю, хватая воздух тяжко, отчаянно не желая верить. Не мог ведь он опоздать, не могло всё окончиться настолько немилосердно. Столько лишений, столько боли от срываемой брони, столько падений с призрачными шансами подняться — не могли же с ним после всего этого так поступить её чёртовы Святые?       Но реалия налицо: на причале Каз один.       — ИНЕЖ! — вырвалось с надрывом, стискивая гортань в незримой петле.       Крик разбился о море, рассыпавшись о безмолвие Пятой гавани.       Вода была молчалива. Причал был мёртв. Берег — равнодушен.       Он всё надеялся, хоть и надеяться было не на что: возможно, она услышит его крик, разберёт в этом затишье своё имя, придёт, минуя карликовые дюны песков. Возможно, она явится во мраке ночи, придёт, чтобы низвергнуть все его сомнения и вырвать из состояния упадничества такого, в каком ей его видеть ещё не приходилось.       Но Инеж не пришла. Потому что её здесь и не было.       Потому что он не успел. Отпустил её один раз, когда должен был последовать за ней ещё под дневным солнцем, и потерял под луной.       «Почему ты ушла? — гремело в нём, ссутулившемся, бессильно припавшем к согнувшейся треклятой палке-трости, которая, того гляди, сломается, не сумев его удержать. — Почему, Инеж? Почему ты не подождала меня?»       «Почему ты опоздал?» — мертвецки-невозмутимо, в подкорки сознания, голосом чужим и нелюдимым.       И он был прав: это Каз опоздал. Каз не успел. Каз не среагировал вовремя, выбрав молчаливо стоять и смотреть, как она исчезала на его глазах, теряясь в разноцветье Бочки, и теперь результат бездействия прилетал в него ударом увесистого кулака.       Что-то подвело его, и он, не отпираясь, рухнул с глухим стуком, боком на тихо шуршавшие пески. В выцветших от понимания глазах плескалась вселенская усталость на грани истощения, и те воззрились в никуда, не различия ни плато неба, ни мерно покачивающуюся полосу моря. Во всём виноват не сделанный вовремя шаг, извечной пропастью лежащий между ним и правильным выбором, ним и обещанием, ним и Инеж.       Песок холодил бок сквозь ткань, забивался в складки одежды, в ладонь, неловко распластанную рядом.       Каз не пытался подняться. Не видел смысла. Тело в какой-то момент перестало слушаться, а он и не вкладывал усилий, чтобы его заставить.       Море продолжало жить своей жизнью, не обращая внимания на безжизненно взиравшего на него странника. Крохотные валы припадали к песчаному берегу и возвращались обратно, не ускоряясь, не замедляясь, не замечая ни его присутствия, ни его падения. Эта дрянная равномерность почти оскорбительна.       Он закрыл глаза.       Поначалу Каз подумал: послышалось. Но нет, за ним и впрямь раздались шаги. Чёткие, шаркающие — сулийцы так не ходили. Инеж так не ходила.       Потому Каз не дал себе права понадеяться. Только усмехнулся, хрипло и горько.       — Пришёл добить меня, Трэвис? — безразлично спросил он у безликого гостя.       — Меня зовут Рикард.       — У всех нас свои минусы.       Это неправильно. В приоритетах Каза ни разу не было гибнуть, ещё не получив желаемого, но в этот миг ощущение диковинное, будто он был бы не против, окажись его внезапным компаньоном Лютгер с ножом в руке.       Каз неохотно перевернулся на спину, чтобы посмотреть на Рикарда. Накидка сползла, являя рассеченное парой шрамов лицо, но за своё инкогнито он нежданно перестал беспокоиться. Рикард оказался невысоким мужчиной, по одеянию явно кучером, подвозившим людей по разным точкам за щедрую оплату. Хмыкнув, ночной гость наклонил голову так, что ухо его почти касалось тонкого плеча.       — У вас всё в порядке, господин? — любезно уточнил он.       Нет, не в порядке. У Каза давно всё ни черта не в порядке.       — В полном, — чопорно ответил в уповании, чтобы тот отвязался.       — Не похоже.       — Тебя это и не должно касаться.       Рикард снова хмыкнул, спрятав озябшие ладони в карманах.       — Ночь сегодня прохладная, — подметил кучер, и холодный пар вырвался из его разомкнутых уст грязно-белыми кольцами. — Давайте я вас подвезу. Что думаете об этом?       — У меня нет денег, — простодушно ответил Каз, в кромке сознания устыдившись. Раньше он бы оглушил кучера и забрал у него повозку с конями, он бы переоделся в дряхлого старика и попросился подвезти его бесплатно. Сейчас ему всё равно.       — Я подвезу вас просто так, — возразил Рикард, деловито поправляя шапку.       Каз сузил глаза, с прищуром взглянув на кучера.       — Ты не керчиец, — не то серьёзно, не то саркастично сплюнул он. Рабочий из Керчии, а уж тем более в Кеттердаме, ни за что бы не выдвинулся делать свою работу, зная, что не получит за это ни гроша.       — Вы правы, господин. Я родом из Равки.       Из Равки. И зовут его, скорее всего, не Рикардом, а каким-нибудь Ростиславом или Русланом.       Обречённо вздохнув, Каз предпринял попытку подняться на косившиеся ноги, и гаркнул на кучера, когда тот потянулся, чтобы помочь опереться на него. Как, наверное, жалко он выглядел со стороны, раз пару часов назад его по-своему извращённо защищал от напастей Бочки Грошовый Лев, а теперь без всяких стараний — из жалости, не иначе — получал помощь от незнакомца.       — Вам куда? — осведомился Рикард, усевшись на облучке.       «Куда подальше», — хотелось ответить.       — Обойди Кройтбридж, дальше я сам, — бесстрастно изрёк Каз, натянув накидку Маршала и слегка высунувшись из окна, чтобы в последний раз запечатлеть Пятую гавань.       Колёса повозки скрипнули, и причал исподволь отдалялся от него. Каз мысленно поправил: отдалялся он, ведь на причале он не нашел того, чего искал. Фонари вытягивались в обрамленных в золото стражей, мосты мелькали рёбрами старых мифических зверей. В этой обыденности из звуков — лишь перестукивание копыт, соприкосновение железной подковы с каменными мощениями, и ржание дуэта игреневых коней.       Каз припал спиной к сиденью, подслеповато глядя на потолок повозки. Та, думалось, вот-вот согнётся, став не отличимой от крышки гроба.       Он впервые не строил планов. Не искал выходов. Не старался держать ситуацию под контролем. Каз и сам не знал, что делал, кроме того, что кипел в котле своего отчаяния, унося обратно в гетто цену того, что днём он выбрал смотреть, а не идти.       Цена эта ехала с ним, осев везде: в скрипе осей, в толчках на неровной дороге, в каждом ударе дебелого колеса о камень.       Ехала молча, подражая его фатальному молчанию, не требуя слов и не нуждаясь в признаниях.       Цена просто была.       Постоянная. Тяжёлая. Невыносимо тихая.       И впервые за долгие годы Каз Бреккер, величайшая напасть и беда для Кеттердама, позволил себе не искать выхода. Не строить план. Не думать, как соединить в единый целостный витраж уродливо расползшиеся осколки. Каз отдалялся от Пятой гавани с пустотой под рёбрами, зная только одно, зато очень хорошо и чётко: в этом городе была Инеж, и он её не нашёл. Не поймал.