Короли и бродяги

Инеж

             Раздирая незримую полосу дистанции, незаметно сменившуюся со скучных серых блоков-зданий на лесной нефрит, она полагала, что в кульминации заведёт старика в тупик. В противном случае окажется, что и в его опьянённой спиртом голове параллельно зарождался план и где-то там её ожидало подобие ловушки.       Инеж не ждала, что с высоты выступа над оврагом, мчась и смазывая поле зрения в пестроцветную дымку, вот-вот заметит силуэт — родной до боли, совсем чужой.       Пер Хаскель оказался вне зоны её мыслительной досягаемости.       — Сверху, — так тихо, так хрипло, так знакомо.       Так филигранно воссоздавая из пепелища прельщающую иллюзию.       Потому что это невозможно, как ни пытайся убедить себя в обратном. Потому что один раз она уже поверила и по сей день скручивалась оттого, как кровоточило за рёбрами.       — Надо же, и Призрак здесь.       Секунда растянулась в минуту. Та в час. Тот — в вечность, опостылевшую и лишённую звуков.       Вечность, за которой пряталась мимолётность.       Мгновения, когда он медленно-напряжённо обернулся к ней, якобы хватаясь за рваные швы невозмутимости и не показывая, что пальцы едва цеплялись за края.       И тогда что-то в Инеж при виде него — кого, если спросить напрямую? Что за человек перед ней? — ухнуло вниз.       У этого безымянного него лицо Каза. Глаза Каза. Взгляд Каза. У него всё — с ног до головы — принадлежащее Казу.       Но у того самозванца из Хромых Бродяг внешние характеристики не отличались, и от сего факта, как бы человек на дне оврага на неё ни смотрел, боясь сорваться на выдох, Инеж вторила себе: это не Каз. Настоящий Каз расщепился на дне канала больше года назад.       Или нет?       — Кхм, — прокашлялся некто, на кого она внимания не обратила. — Я оставлю вас.       Содрогнулось нечто замкнутое и глубоко подкожное. Зуд мыслей, которым Инеж не доверяла, хотя неизбежно и явственно хотела (о, как она хотела!).       Каз или нет, а он сделал неровный шаг к ней, обращая осевший между ними метр в ничтожные сантиметры.       И посмотрел на неё. Так, как смотрел при жизни Грязные Руки. Так, как на неё не смог посмотреть тот перекроенный Бродяга, а она и не придала тому значения за вуалью забытого счастья.       И в этот миг Инеж казалось, что что-то в ней наполовину живо. Что-то, что ей таки удалось спасти, даже после того дня, когда в своём бессильном горе она унесла жизни половины Бродяг и оставила за собой след раскалённого пепла.       И это что-то беспрерывно заходилось онемевшим ужасом.       Ей чертовски страшно, пусть она и не показывала.       Страшно верить. Страшно хотя бы проверять.       А он — просто: он, без наименований — наконец сорвался на судорожный рваный выдох, смягчив исполосованное парой шрамов лицо.       — Инеж, — тихо так, что этот выдох потерялся бы в любом другом звук, даже отломись неподалёку маленький сучок.       Но ни один сучок не треснул. Она услышала.       Голос неизменно казовский. Совсем не тот, что у того мошенника, очаровавшего её велеречивой, филигранно накрывающей больной рассудок ложью — и от этого больнее прежнего. От этого скручивало так, что хотелось согнуться и не выгибаться никогда больше, хотелось до срыва связок вопить безнадёжно-жалко: «пожалуйста, не надо, пожалуйста, хватит!».       Это неправильно. Это жестоко.       Больше года Инеж только и могла, что жить воспоминаниями.       Пусть это и не проделки Лютгера, после случая с голосовой галлюцинацией — а галлюцинация ли то была, если рассудить иначе? — у неё были все основания полагать, что перед ней её личный призрак. Да, в шатком безмолвии леса, закутанном в тихий шелест зелени и птичье пение, Инеж могла уловить его дыхание.       Но этого мало. Этого до ужаса мало.       — Ты… — и это всё, на что её хватило.       Невозможность взять себя в руки стращала. Тряска в жилах не угасала.       Необъятность краха — лишённого границ, лишённого хотя бы одной черты-горизонта — ещё ни разу не казалась ей настолько отчётливой.       Он ступил ещё ближе, едва ли не к самой подошве склона. Ступил, хромая сильнее, чем прежде, и Инеж только тогда обратила внимание на его больную ногу. Или же на то, что высовывалось вместо неё, что мелькало под коленом продолговатой старой древесиной, заменяющей ему конечность.       Рука, не отпуская трости, потянулась к ней.       Инеж влекло сжаться и испуганно отпрянуть. Почти так же, как делал ещё боявшийся касаний Каз, когда она по глупости и забывчивости хотела успокаивающе прикоснуться к нему после приступа.       В тот раз ей тоже протянули руку.       Она ухватилась за неё преисполненная счастья и надежды, а отпустила разбитая наново и перекошенная в злобе и тоске отныне совсем иных масштабов.       — Тш-ш-ш, — отдалось в ушах, в голове. Ярко, отчётливо, как и ладонь, от которой её отделяло непростительно-немного. — Инеж, иди сюда. Всё хорошо.       Слова легли между ними почти ощутимой тканью — тонкой, натянутой, готовой порваться от одного неловкого вдоха.       «Всё хорошо» в этой ситуации было самой опасной фразой из возможных: слишком знакомой, слишком казовской, слишком такой, которую она раз ночью услышала.       Инеж не сдвинулась с места.       Тело помнило, как заканчивались такие мгновения. Помнило быстрее и вернее разума.       Она смотрела на родную-чужую руку, на длинные бледные пальцы, по идее знавшие вес трости, холод изрезанного свинца и привычку сжиматься, словно мир в любой момент мог выскользнуть из его твёрдого кулака в необъятную чернеющую пропасть. На эту руку Инеж когда-то полагалась так же естественно, как на собственное дыхание, а погодя немного спутала с другой, приняла чью-то ещё за неё и поплатилась.       А потом поплатились и другие, но от этого едва ли легче.       Страх вжился под кожу. Стал чем-то материальным. Обзавёлся душой.       Ещё немного — и начнёт управлять ею.       — Скажи… — вымолвила Инеж, насилу взяв под контроль каждую частицу себя. — Скажи что-то.       Что-нибудь. Что угодно. Что-то, что развеет все её либо несбыточные грёзы, либо лихие, принимающие обличье подкроватных монстров из детских сказок, горести.       Настоящий Каз должен знать — пусть и отдалённо — вкус этой тоски.       Он сам был ею не единожды укрыт, когда она снова и снова отчаливала на «Призраке» на встречу аквамариновым пустошам морей, далеко-далеко от горбинки Пятой гавани, на которой он её провожал.       Этот, неопознанный, мог того не уразуметь.       — Что ты хочешь услышать? — спросил он так, будто в одночасье с тем вопросом говоря, прося: «верь мне».       Он просил слишком много. Слишком невозможное. Слишком то, на что она — по крайней мере пока что — не готова.       Не тогда, когда всё так же ярко на языке ощущалась горечь того, как она оступилась и поверила однажды.       — Тогда, когда я кормила воронов… — Инеж сглотнула ком в горле, в неумело состроенной суровости взирая на него с высоты овражного свода. — Что ты сказал мне?       Не самый удачный вопрос. Не самый удачный пример.       Каз много чего ей говорил в те минуты, вплоть до «если сорвёшься вниз головой, я успею только выругаться». За что-то конкретное не зацепиться, но в том и загвоздка.       Ей не нужна конкретика. Ей нужно подтверждение.       Чего именно — не поймёт и сама. Чего тогда ожидать от него, кем бы он ни был?       Но он — пока ещё безымянный он — смотрел на неё так, что до этого не ощутимая спираль в тисках рёбер завелась, сминая и дробя в уродливо-багровую кашицу самое живое, что в ней было.       — Не корми воронов, Инеж. У них плохие манеры, — острое копьё клюки ткнулось в прочный свод оврага, словно ему стало тяжело стоять в одной позе так долго. — Ты на это ответила, что как и у меня.       И это… это всё. Это конечная. Это что-то, чему не находилось ни одного понятия.       Это мощный взрыв и звенящая тишина в одно и то же время.       Парадокс всех парадоксов. Её боль и отрада — и ещё множество оксюморонов самой разной степени абсурда, но так правильно наслаивающиеся на происходящее.       Рука на трости так и осталась покоиться на деревянном набалдашнике. Другая, приподнявшись слабо, являя её взору безвольно раскинувшиеся пальцы, простерлась к ней, и сам он без слов просил коснуться, взяться за неё, поверить.       И Инеж, помедлив недолго, теряясь в мыслях, вдруг потянулась в ответ.       Ладонь накрыла его руку боязливо, мелко подрагивая. Пальцы дрогнули, но не обхватили, однако вопреки тому она всё равно их опрометью узнавала.       Это было решение.       Это было прикосновение.       Это был Каз.       Ради всех Святых.       Это был Каз.       Замерло время. Замерла лесная глушь. Замер весь мир.       Затем — всё вновь обрело гул и рокот, шипение и шорох, шёпот и трель. В тот же миг, когда Инеж рассекла несуществующим кинжалом угнетённо взревевшие сомнения, когда, хватаясь за руку, кинулась вперёд и понеслась по склону. Очутилась на дне оврага. Оказалась рядом с Казом.       Схватилась за него отчаянно неуклюжим движением, вцепилась, пока не обхватила руками шею и плечи, крепко прижимая его к себе.       Совсем забывшая о протезе Инеж лишила его равновесия. Они осели на земле, и только тогда Каз обнял её так сильно, что она как никогда отчётливо почувствовала неистово бьющееся, будто ищущее её в этой суматохе сердце. Настоящее. Живое. Совсем как в ту ночь, когда Инеж впервые позволила себе поверить, разве что теперь всё совсем по-другому. Всё всамделишное. Не бред измотанного разума и не чья-то злая шутка.       Она прижимала его к себе так крепко, что вскоре в тело вшили тремор.       С уст сиплым толчком выбрался на волю первый всхлип, и спустя несколько секунд она глушила плач, уткнувшись лицом в плечо Каза.       — Я… — голос сорвался сразу, даже не попытавшись быть ровным. — Я тебя п-похоронила.       — Инеж…       — Я полтор-ра год-да жи-ила с этим, — вырвалось из неё с трудом, смешивая слова со всхлипами. Она коротко, прерывисто вдохнула, и воздух в лёгких задрожал в такт с ней. — С м-мыслью, что т-т-ты мёртв. Ч-что ты ос-стался там. Н-на дне.       Он поцеловал её в чернильное темя. После — в висок. В лоб.       В щеку, покрытую солью новых слёз.       Инеж дрожала в его руках, безмолвно моля на каждое прикосновение: «пожалуйста, будь настоящим. Просто будь настоящим, прошу тебя», потому что она не выдержит, если это снова окажется фальшью, так мастерски выдвинутую за истину. Умопомрачительное чувство, которое ей ещё не приходилось испытывать: она не могла бороться с нуждой прикоснуться к нему, и до одури хотелось вонзиться ногтями ему в лопатки, зарыться пальцами в волосы, стиснув у самих корней.       Но Каз действовал быстрее, вновь прижав её к себе — так, как этого не сделал тот самозванец (и, о Святые, как она могла тогда быть так слепа и не придать значения этому безразличию?).       — Я жив, — шепнул он горячим выдохом, утешающе проводя ладонью по её дрожащей спине. — Я всегда выживаю. Всегда возвращаюсь.       Его вдохи-выдохи сбитые, спёртые, жадные.       Рубежи мироздания на ощупь нереальны. Происходящее — тоже.       Руки, обнимающие её, губы, жмущиеся к её коже — вполне настоящие.       И большего Инеж не надо.       Она уткнулась лицом в ложбинку между его плечом и шеей, будто там ей и было место. Ещё один всхлип, зародившись на устах, сорвался и разбился волной о воротник Каза.       — Я искала тебя, — едва успокоившись созналась Инеж, скользнув пальцами по его голой шее, не в силах насытиться ощущением их прикосновений. — Первое время, когда ещё верила, что ты жив. Я перевернула весь Кеттердам, даже обошла Чёрную Вуаль, надеясь, что найду тебя хоть где-то. Ты… ты был здесь, Каз? — её голос дрогнул, и она сама не ведала, какой ответ хотела получить. — Всё это время ты был тут, в Гетто?       Каз вздрогнул, и вдруг прижался к ней настолько плотно, настолько тесно, что ей показалось, словно он хотел слиться с ней в один единый организм.       Ладонь, лежавшая на её лопатках, стиснулась.       — Да, — сокрушенно ответил он, точно стыдясь правды.       Хотя стыдиться надо не ему вовсе, и, быть может, Каз бы понял это, услышь он, как что-то рухнуло в ней, разбилось от этого короткого не двусмысленного «да».       Гетто. Всё это время он был в Гетто.       Инеж принялась вспоминать все места, где она только искала его: тайные убежища, верфи, доки, острова. Самые заброшенные переулки, самые абсурдные для скрытия гавани.       Каз все эти месяцы был в Гетто. В Гетто, которое она вычеркнула из списка локаций для обыска.       — Я обошла столько мест… — отрешенно вымолвила Инеж. — Я даже не думала искать тебя в Гетто. Решила, что ты не будешь сюда идти. Если бы я пришла раньше… если бы я… я…       — То не нашла бы здесь ничего интересного, — Каз отстранил её от себя на пару дюймов, но всё так же держал, обхватывая руками плечи, отчего она ещё чувствовала тепло его тела. — Я пробыл в коме чуть больше года. Вряд ли бы что-то особо изменилось, найди ты меня.       — Изменилось, — горячо запротестовала Инеж, протянув руку, чтобы мягко коснуться его щеки, дотронуться до посеревшей от времени троицы шрамов, наверняка оставшихся от столкновения с Бродягами Лютгера. Кома, протез, раны… сколько боли и травм оставил Казу этот щенок? Сколько потерь он пережил снова, как и тогда, в детстве, будучи в одиночку против всего мира? — Я была бы рядом. Я бы заботилась о тебе. Я бы ждала дня, когда ты очнёшься.       Каз завороженно глядел на неё, не моргая, не дыша практически.       Всего секунда, и он прильнул щекой к её ладони. Так крепко, так тоскующе — так, что её саму от водоворота его ощущений сводило фантомной судорогой в самом нутре.       Это неправильно. Каз не должен был оставаться один. Не тогда, когда она обещала себе обратить его одиночество в ничто.       Когда она обещала себе подарить ему весь мир.       Но этот мир не заслуживал Каза. Он был слишком нечестен с её невеждой, отобрав его, изломав, раздробив кости и грубо выкинув к её ногам заново сломанным, собирающим себя из разбросанных частиц лихорадочно трясущимися, избитыми руками.       Каз оказался не нужен миру.       Но он нужен ей. И это одна из сотни причин найти в этой мгле его обломки и заботливо протянуть ему.       Каз нерасторопно повернул голову, утыкаясь в её ладонь лицом. Раскалённый выдох отпечатался на коже Инеж жаром живым, осязаемым. Таким же, как и чувственный поцелуй в линии жизни.       — Мне всё ещё не верится, что мы встретились, — произнёс он, глядя на рыхлый грунт оврага сквозь приопущенные веки и кладя свою руку на её, чтобы любовно сплести их пальцы. — Я думал, этот день уже не настанет. Или что мне придётся ждать его вечность.       Инеж сморгнула слёзы, а, не сумев, потянулась, чтобы стереть их остатки.       И вдруг засмеялась. Тихо, звонко.       Так, как он любил.       — Ты ждал этого? — спросила она так, будто и не верила, будто это самое сумасбродное, что могло сейчас быть. — В этом хаосе, когда всё вокруг рушилось, ты… ты ждал именно этого момента с нами?       Он улыбнулся уголком рта, квёло и медленно.       Улыбкой лет, оставленных за далёкой мрачной чертой.       — Мне рассказали обо всём, что случилось в день моего исчезновения: и о переходе Отбросов к Бродягам, и о давке в Клёпке, и о том, что половина наших погибла в ней. Я должен был сразу начать рвать и метать, думая, как отомстить за банду и избавиться от Лютгера, — Каз невесело усмехнулся в её ладонь, — но первым делом я подумал о тебе. О том, не навредили ли тебе Хромые Бродяги. Жива ли ты. Увижу ли я тебя ещё хоть раз.       Не случись ей отыскать между чёрными и белыми красками другие тона этого света, Инеж бы посчитала его речи возвеличенными.       Но Каз был не из тех, кто так легко поддастся сантиментам и отворит душу настежь. Он не говорил ничего, когда на деле в нём так много, что удивительно, как он ещё не сошёл с ума в этой энтропии. Он молчал, чувствуя всё и сразу, и если Каз и сорвался на чувства, то ей не стоило сомневаться: это крохотная капля в океане.       Инеж подалась к нему рывком, обхватив его лицо.       И близко не сводя до нормы трепет и судорожность движений, она поцеловала Каза торопливо, нервно-смазанно, как наперегонки со временем. Будто примется медлить — и тогда очередная разлука станет неизбежна.       Выдох неожиданности отпечатался на её губах. Застыл там.       Прытко — хоть и неохотно — выпутавшись из его объятий, Инеж нависала над ним и протягивала ладонь. Как много лет назад, когда одно неправильное касание выверенно выворачивало Каза наизнанку.       — Ну, Каз. Дай руку.       Он помедлил, неуверенно взирая на её пальцы, как бывало и раньше.       Инеж не успела подумать о причине, не успела предположить, что страх к тактильному контакту каким-то образом вновь настиг его, как Каз засунул трость себе подмышку и тут же ухватился за её руку, помогая себе встать.       И всё стало правильным. Впервые за последние полтора года.       Его рука — в её. Её пальцы — в его.       Раздробленная мозаика собралась. Нашла все утерянные элементы.       За исключением одного единственного, очертившего длинную полосу по монолиту её отрады и рассёкшее надвое омрачением, когда взор Инеж опустился вниз.       — Твоя нога… — глухо перестукнуло в немоте леса, но он услышал. Он точно услышал.       Каз задумчиво посмотрел на протез, точно и сам видел его впервые. Оглянув, несколько раз стукнул стопором по земле, как бы проверяя на прочность.       — Геттовцы сказали, что кость уже выпирала. Надо было отрезать, — и, встретившись с её взглядом, спохватился и поздно отдёрнул себя: — Не волнуйся, я был без сознания к тому моменту, поэтому ничего не чувствовал.       Едва ли утешение.       С другой стороны, утешением оно всё же оставалось: Инеж не хотела представлять, через какую боль Каз бы прошёл, окажись он в минуты ампутации не в коме.       Она стиснула его ладонь в кулак. Почти поддержка, лишённая слов.       — Я… всё ещё с трудом верю во всё это, — без утайки оповестила его Инеж. В горле у нее пересохло, а голос то и дело срывался от облегчения. — Я всего пару минут назад была уверена, что тебя убили.       Получалось, Хаскель не врал ей, хоть и рассказал всё дабы спасти свою шкуру. Впрочем, неважно: со стариком она разберётся позже. Намного позже.       Каз, усмехнувшись, дёрнул плечом.       — Тогда сделаем так, чтобы ты поверила, — незатейливо произнёс он, резко притягивая её к себе, так, что она вновь очутилась к нему впритык, в плену его рук. Или же одной руки — той, что обвила её плечи. — Пойдём.       — Куда? — рассеянно спросила Инеж, пребывая в самом что ни на есть амбивалентном состоянии: слишком разнеженная и счастливая, чтобы считать чем-то релевантным то, куда поведёт её Каз, — всё равно после всего пережитого она последует за ним куда угодно — и в то же время вспоминая того, другого Каза. Фальшивого, обманувшего её, завлёкшего в пекло таким же простым, но обнадёживающим «пойдём».       Логично было бы подумать, что они вернутся в Гетто.       Но у Каза, как показала реалия, планы совсем другие.       — Куда-нибудь, — воодушевлённо ответил он, ступая по дну оврага. — Куда-то, где мы останемся наедине. Где нас никто не будет беспокоить.       Звучало прекрасно. Слишком утопически после затянувшейся разлуки.       Она одарила его лёгкой полуулыбкой, которую следивший за тропой Каз уже не видел. Идти с ним — настоящим — бок о бок ощущалось чем-то за гранью возможного, почти сюрреалистичным. Но вопреки всему — вот же, вот он. Вот его руки. Вот лицо. Дыхание — такое живое, спокойное, что ей хотелось вобрать его в себя, целиком, и навсегда оставить внутри. Чтобы быть уверенной, больше никогда не сомневаться.       Где-то, затаившись в зарослях, пели птицы. Солнце изнеможенно ластилось к очерченной зеленью границе, забирая яркие цвета вечернего неба и разливая пока что светлый пурпур.       На самом куполе возгорелись первые звёзды.       Наверное, так и выглядело умиротворение. Так и выглядел мир, в котором хотелось задержаться, который не будет к ним жесток.       Они выбрались из оврага ближе к пологому подъёму, где поднималась мягкой волной усеянная изумрудом земля и обрывалась низким холмиком, поросшим низкорослой травой и аметистовой россыпью медуницы. Здесь лес редел, становясь светлее кроны расступались, пропуская остатки заката, и воздух был самую малость студёным, настоянным на смоле и далёкой пещерной слюде.       Каз остановился первым. Озирнулся по округе, будто прикидывал пути отхода — привычка, от которой он, кажется, не собирался избавляться даже сейчас.       Привычка такая болезненная, напоминающая, что вся их жизнь — сплошная череда баталий и пистолетов у затылка, и родная, твердящая ей, точно желая вселить веру: это Каз. Это без сомнений он. Теперь уж точно не фальшивка, которой её приманили пару лун назад.       — Тут неплохо, — наконец заключил он.       Инеж снова посмотрела на протез. Несгибающееся полено, мешавшее ему усесться на холме так же просто, как это делали другие люди.       Ранее Каз беспрестанно возражал на любые предложения доверить больную ногу гришу. Та прикрывала его, не позволяя врагам копать глубже в попытках отыскать его слабости, но ему удивительнейшим образом удавалось жить с этой травмой полноценной жизнью. Теперь она беспокоилась, как бы эта слабость не стала для него концом.       Она улыбнулась, силясь согнать тревогу. Хотя бы на потом.       Сейчас был только Каз. Только факт того, что он жив.       — Ты всё ещё выбираешь места так, как будто через минуту придётся бежать, — со смешком заметила она, присаживаясь рядом и до сих пор чувствуя влагу недавних слёз на кончике языка.       — Хоть что-то во мне должно было остаться прежним, — в тон ей ответил Каз, немного откинувшись назад и полулёжа на вершине земляного бугра.       Устроившись удобнее, он протянул руку, жестом подзывая её подвинуться ближе. Насколько ближе — понятно без слов, и секундой позже Инеж вновь уместилась на зелёном монолите травы, вплотную прижимаясь к живому телу.       Она зарылась лицом в плечо Каза, и кончик её носа любовно провёл невидимый штрих за его ухом. Отчётливо ощутив, как он вздрогнул от лёгкой щекотки, усмехнулась несвойственно себе лукаво, злорадствующе, и в то же время так изнеженно, с безмолвной благодарностью к Святым, которые утихомирили свою жажду крови.       С губ вырвался вздох, когда в ответ Каз прильнул к ней до того тесно, что думалось, будто он возжелал слиться с ней, раствориться.       — Я скучала по тебе, — тихомолком слетело с Инеж, приподнявшейся и уткнувшейся теперь ему в волосы.       На миг ей стало страшно, и пальцы нечаянно резко зарылись в его затылок. Она скрупулёзно осматривала зачесанные назад иссиня-чёрные волосы, до скрежета боясь увидеть в них не присущий Казу цвет. Нет, Инеж не перенесёт, если увидит в мареве черноты белокурый, рыжий или любого другого цвета росчерк и не просто столкнётся, а ударится в некогда свободном полёте о явь, которую она снова проглядела.       Но родной ему вороной цвет не истлевал, оставался на своём законном месте, и под его темнотой меркли все её затхлые сомнения. Оставалось только облегчение, которое ей невмоготу было найти все прошедшие месяцы.       Оно обрушилось на неё этим вечером, побудив Инеж обнять его сильнее и прикрыть глаза. Забыть обо всём. Обо всех. В первую очередь о том Бродяге, которого она приняла за Каза.       — И я по тебе, — признался он через мгновение.       — Как ты выживал тут после пробуждения? — спросила Инеж, до этого желавшая узнать от него о многом, но не знающая, с какого вопроса лучше узнать.       — О, это просто сборник нелепых и чудных историй, — коротко засмеялся Каз, улёгшись на траву и утянув её за собой. — Обычно сижу в своей берлоге, но иногда выхожу на свет и показываю, на что способен. Сама знаешь, — он простёр ладонь, чтобы провести большим пальцем по её подбородку, — для бандитов, даже и бывших, важно показать силу.       — Ты даже тут строишь козни, — саркастично фыркнула она, прижавшись к его тёплой руке.       — Мм, каждый по-своему справляется со скукой. Кто-то делает оригами, кто-то плетёт макраме, а я ищу способы завоевывать доверие и уважение, — с деланной степенностью изрёк он, но неожиданно вся театральность слетела с него, и теперь Каз посерьёзнел по-настоящему. — И всё же я бы хотел знать: что случилось в тот день? Что произошло за… — он прервался, и от Инеж не укрылось, как Каз сглотнул тугой ком в горле, — всё это время?       Инеж помрачнела. Вопрос так и замер в воздухе нескладным гулом.       Он неизбежен, — глаза Каза о нём так и кричали — но за прошедшие полтора года произошло так много, что ей невдомёк, за что ухватиться самым первым.       Впрочем, а что произошло? Убийства, смерти, кровопролитие, предательства. Каз обмолвился уже, что знал обо всём, так неужели он жаждал, не щадя себя, послушать подробностей?       — О чём ты знаешь? — уточнила Инеж, улёгшись щекой ему на грудную клетку.       — О том, что часть Отбросов ушла к Лютгеру. Тех, кто не согласился, убили, — ответил Каз, одной рукой приобняв её за плечо, а другой принявшись водить по предплечью в попытках согреть. Инеж своевременно подумала о том, почему он стал чаще действовать левой рукой, если, сколько она помнила, Каз был правшой? — Кто-то сбежал, если верить тому, что мне передали.       — Это правда, — подтвердила Инеж, приподнимая взор так, чтобы встретиться с его глазами. — В ту ночь кто-то смог спастись, но мы смогли насчитать только девятерых. Остальные, скорее всего, погибли в той бойне.       — Ты была там?       — Да, — ответила она так невозмутимо, словно не услышала беспокойства в его голосе, словно не помнила жидкий рубин крови своих друзей, убитых оружием что Бродяг, что бывших Отбросов. — Я почти убила Лютгера. Несколько раз… я несколько раз почти убила его и… и…       «А ещё сожгла Клёпку».       «И Клуб Воронов».       «И Серебряную Шестёрку».       «А ещё половину Отбросов с Бродягами».       Инеж поёжилась, опуская взгляд и взирая куда-то вдаль. Сердце Каза под её ухом дрогнуло, пробиваясь к ней в этой тишине, точно ведя понятный лишь им двоим диалог.       — Я отдала Пятую гавань Торговому совету, чтобы Трэвис не забрал её себе так же, как он сделал с Клёпкой и игорными домами. Удивлена, что он не протянул руки к твоей квартире. Может, боялся, что ты там наставил ловушек для незваных гостей, — невесело усмехнулась Инеж, протягивая руку к ладони Каза, чтобы стиснуть её в кулачок и приблизить к себе, прижать, ощутить его тепло кожей к коже, а не через ткань одежды. — Мы с Джеспером портим жизнь Бродягам как можем. Я всё время срываю сделки Лютгера и уничтожаю грузы с его заказами.       — Ты слишком много берёшь на себя, — донёсся его преспокойный голос, в котором ощутимо переплетались боль и скорбь за то, что она отдала себя ещё одной войне. — На тебе и без того работорговцы.       — Ты бы сделал то же самое, случись со мной что-то, — попыталась возразить Инеж, бережно проводя пальцами по его кулаку.       Вместо ответа Каз с особой нежностью перехватил её ручонку и поднёс к себе. Он смотрел на тыл её ладони нечитаемым взглядом, таким, за которым невмочь рассмотреть его истинных эмоций, но даже тень боли на его лице не могла скрыть того, что она была для него важнее всего на свете.       Порой Инеж не верилось, что было время, когда она упрямо отказывалась принимать это.       Теперь же это неверие растворялось в одночасье с опаляющим, едва ли не целомудренным протяжным поцелуем, которым Каз одарил её побитые бронзовые костяшки.       — Тебе не захочется знать, что бы я сделал, решись кто-то на такое.       Но Инеж и так догадывалась. Или и не догадывалась, знала.       Каз ждал столько лет, чтобы отомстить за старшего брата, но что-то подсказывало ей, что вторую потерю он бы не пережил с тем стоицизмом. Он бы убил Лютгера самой жестокой смертью, он бы сделал так, что после этого мира в прежнем виде уже бы не осталось.       И от этой мысли Инеж счастлива. Счастлива, что она жива. Счастлива, что жив он.       Они зашьют друг другу шрамы, как делали раньше. Исцелят, вернут всё, что отняли у них, станут один другому домом и гаванью покоя.       — К слову, Инеж, пока я не забыл… — задумчиво произнёс Каз, нарушив тонкую вязь её раздумий, — где ты пришвартовала «Призрака»?       Она слегка нахмурила брови, явно ожидая не этого.       — Что? — блуждая взором по округе, недоуменно спросила Инеж.       — Я приходил не так давно к Пятой гавани. Думал, найду тебя там. Шёл с причала на причал, — пряча отчаяние в скрежете рассказывал Каз, — но тебя нигде не было.       — Ты… приходил к причалу? — едва не задыхаясь от чувства внезапной тяжести в груди просипела она. — Но… но… когда? — Инеж вновь подняла чёрные омуты своих глаз, чтобы взглянуть на его безмятежное лицо. — Когда ты пришёл? Вдруг я тогда ещё не приплыла в Керчию?       Губы Каза стиснулись в тонкую линию.       И ей это не нравилось. Чувство дурацкое, будто то, что она услышит, непременно разобьёт её.       — В тот же день я пробрался из Гетто в Бочку, — сообщил ей Каз, откинув голову и взглянув на посиневшее звёздное небо. Крадучись надвигалась ночь. — Я видел тебя.       — Ты… — опешив вымолвила Инеж.       На этом — всё. Молчание. Язык — прочнейший узел.       — Ты была на крыше тогда. За мной ходили Бродяги, и ты запустила кинжал в бок Битла.       — За тобой… ради всех Святых, Каз, — она подскочила, резко приподнялась на локтях, глядя на него в чистейшем потрясении, — тот человек в чёрной накидке — это что, был ты?       Светло-магнолиевые губы Каза снова стиснулись в линию.       Он кивнул. Медленно, как будто виновато, а Инеж и не понимала, за что он — он, из них двоих! — вообще мог чувствовать вину.       Каз был рядом. До неправильного рядом. До ужаса рядом.       Она не узнала его, не различила самую дорогую ей фигуру, не смогла отсечь из однотонной толпы. Она была так занята тем, чтобы унизить Бродяг ещё сильнее, так увлеклась возмездием за Каза, что не увидела самого Каза, который был совсем близко.       — Ты был совсем рядом, — удрученно прошипела Инеж, прикрыв ладонью лицо, — а я даже не поняла этого.       — Ты спасла мне жизнь, — невпопад совсем произнёс Каз.       — Да? — издала она горький смешок, посмотрев на него сквозь оттопыренные пальцы. — И чем же?       — Кто знает, что было на уме тех Бродяг? Вдруг они заподозрили что-то, увидев меня, и как раз собирались остановить? Если бы не ты, скорее всего, меня бы и правда убили, — подытожил Каз, мягко притягивая её обратно к себе. — Возможно, сейчас я живой только благодаря тебе, Инеж. Прими это как факт. Не каждый день у тебя в долгу Грязные Руки.       — Что ж, хорошо. Я запомню твои слова, — на обречённом вздохе ответила Инеж, попытавшись улыбнуться. Но улыбке этой не суждено было существовать долго. — Так ты… пошёл за мной до Пятой гавани?       — Нет. За мной прибыли люди из Гетто и вернули обратно. Я смог только проковылять пару метров и смотреть на тебя, пока ты не исчезла из виду. Той же ночью я выдвинулся к причалу, — он простёр пятерню, чтобы любовно заправить выбившуюся прядь ей за ухо, и Инеж едва поборола желание прижаться щекой к его пальцам, — но тебя не было на том месте, где «Призрак» всегда пришвартовывался. Я ходил по причалам, пока не стало тяжело ходить, и позвал тебя. Просто крикнул. А потом решил, что ты уплыла из Кеттердама.       — Крикнул, — повторила Инеж слово, за которое она зацепилась клещом. — Ты крикнул тогда. Громко?       — Мм… горло немного першило после крика, если честно.       Ещё одно фиаско. Одно больше другого. Такое, что хотелось ухватиться за корни волос, вырвать их со скальпом и разразиться руганью, которую ни разу себе не позволяла.       Инеж помнила, как услышала эхо его голоса в одну ночь. Она чуть было не заснула, припав к борту «Призрака», и в какое-то мгновение ошалело округлила глаза и вскинула голову, различив в тиши Истиноморя своё имя. Скрежет Каза.       Сердце в ту секунду замерло до боли, которую она познала достаточно хорошо.       Разум не дал ей понадеяться. Не разрешил.       И вплоть до той минуты, когда правда раскрылась, Инеж была уверена, что перешла за грань выписанных социумом норм и обрекла себя до состояния упадничества такого, что результатом стали слуховые галлюцинации.       Сейчас влекло засмеяться.       Надтреснуто, в предвестии грядущей истерии.       — Я обошла весь Кеттердам, но игнорировала Гетто, — подводила Инеж итоги, говоря так, будто задыхалась от резко охвативших её чувств. — Я не увидела тебя, когда ты был так близко ко мне. Я услышала твой крик, но подумала, что схожу с ума от твоего исчезновения.       — Инеж…       — Что дальше? — она снова задрожала, вырываясь из его объятий, присаживаясь рядом. — Сколько ещё было случаев, когда я могла давно найти тебя и успокоиться, но продолжала кормить себя иллюзиями?       — Ты ни в чём не виновата.       Он приподнялся на локтях, и она видела: Каз хотел сказать что-то ещё. Возможно, разразиться какой-нибудь банальщиной о том, что ей не стоило себя корить.       Но что бы он ни хотел произнести, оно не успело зародиться и тут же умерло на его устах.       Брови изогнулись, взирая на…       — Что это? — спросил он с прищуром.       …на её шею. Инеж поняла это по тому, как он протянул к ней руку, как странно двигающиеся — почти не двигающиеся — пальцы правой руки невесомо очертили линию старого шрама.       Удивительно, как Каз не заметил его при свете солнца, зато так выверенно при звёздно-лунном сиянии.       — Было… дело, — выдавила Инеж из себя, пока он продолжал касаться её рубца, рассекшего горло. — Столкнулась с Лютгером. Он хорошо владеет ножами, но я ему тоже оставила от себя шрам. На всё лицо.       Но по Казу видно: его это не утешило. Его совсем не утешило ранение Лютгера, когда она сама пострадала.       Подвинувшись к ней, он спрятал лик под её подбородком.       В следующий миг выдох вынырнул с её уст полупрозрачной холодной дымкой.       Каз протяжно поцеловал её в шрам. Вместе с тем, с особой меткостью — в строфу пульса, слишком честно и громко громыхнувшего под шкурой в ответ на его бережное прикосновение.       Он целовал её так же, как и в первые разы: будто боясь сломать. На этот раз не себя. Её.       Дыхание — тёплое, немногое сбитое — отпечаталось на шее касанием пламени. Каз горячо выдохнул ей в шею — приглушенно, неровно, — и сокрушенно прижался лбом к выпирающей дуге ключицы, задержавшись там, словно норовя собрать себя по частям.       — Мне жаль, что ты прошла через всё это.       И что-то в ней вопреки его осторожности таки сломалось, а что — не поймёт, сколько ни ломай над этим голову. Вероятнее всего, и Каз с его гениальным умом не разберёт.       Инеж подняла глаза на лилейно-белые астеризмы.       Через какие дебри прошла она. Через какие дебри прошёл он.       Опять. Как много лет назад, когда они ещё не были знакомы, но их тропы, кривясь, вели их друг к другу через срывающие почву массивные шипы.       Очередной сдвиг по фазе, осечка в их юдоли.       Ей оставалось в этой сумятице только обнять его с той лихорадочностью, с какой она сделала это в их сегодняшнюю встречу, и, зарываясь лицом ему в волосы, зажмуриться до пёстрой рези в глазах. До пульсации в висках. До ноющей боли в напряженном лбу.       — Мне жаль, что ты переживал всё это в одиночку.       Ей оставалось только молить своих Святых, которые глохли на большинство её молитв.       «Пожалуйста, я не допущу, чтобы с ним снова что-то случилось».       «Пожалуйста, я буду беречь его».       «Пожалуйста, не забирайте его снова».       Мысли спутались, обращаясь в туман. Она зевнула, вплетая тот звук в состоявшую из стрекота притаившихся цикад тишину.       Остатки заката тлели цветастым костром, и над макушкой разверзалось панно ночного кобальта, испещрённого прорвой звёздного когорта. Витиеватые сны пробирались в черепушку, обволакивая, забирая её разум в свои чертоги, а Каз был таким тёплым, таким уютным, таким своим.       Он отстранился, чтобы посмотреть на неё внимательно, изучающе.       И, тихо засмеявшись, прижался губами к её виску.       — Ты уже засыпаешь, — возвестил Каз, точно она сама того не понимала. И что-то в нём переменилось, унесло ту прежнюю беззаботность. Остепенившись, он потянулся к трости и тяжело встал, готовясь шагнуть по склону. — Тебе пора идти.       Инеж тряхнула головой, гоняя синюю рябь в глазах и чертя в этой пелене сухопарый силуэт отшагнувшего Каза.       — Я пойду с тобой, — уверенно заявила она, приподнявшись и глядя ему в спину.       — Куда? — безрадостно усмехнулся Каз, прервав свой ход. — В Гетто?       Он произнёс это слово так, словно было оскорбительным оставлять её в подобном месте.       От этого понимания хуже.       Каз остался собой — таким же притягивающим, когда он в достатке и силе, и отталкивающим, когда его дробили в беспризорные ошмётки. Не понимающим. Он понимал многое. Но не это.       Инеж, не сводя с него взгляда, сделала шаг вперёд.       — Я обошла всю столицу, надеясь найти тебя хоть где-то. Я ждала целых пять месяцев, что ты вернёшься, потому что не хотела верить, что тебя убили. Я забрала твоё пальто и засыпала в нём чаще, чем в одеяле, представляя, что это ты, — подойдя, она прильнула к его плечу, точно всё ещё не в силах поверить в действительность. — Я пойду с тобой. В Гетто, Бочку, на мой корабль — неважно.       Каз замер на мгновение, и плечо под её прикосновением напряглось.       Он посмотрел в ночь, что растеклась перед ними, над ними, посмотрел на малахит листвы и трав, укрывших окрестности. И было что-то во всём этом знакомое, как полузабытая годами песня, слова которой она всё силилась вспомнить.       Наконец, вздохнув, он опустил взор на грунт под ногами.       — Пойдём, — вполголоса произнёс Каз, и его скрежет прозвучал шёпотом в ночном затишье.       И они пошли, обходя холм. Трава безропотно никла к земле под их шагами, сминалась, и сам лес точно прощался с ними мелодичной птичьей руладой, доносившейся из ветвей вечнозелёных деревьев.       Они прошли по оврагу в обоюдном молчании, приближаясь до теснины между двумя зданиями, ведущими в Гетто. Было столько слов, которые Инеж хотела сказать ему ещё в те месяцы, когда отдала надежду на растерзание выданной Лютгером правде. Столько слов, а теперь они исчезли, канули в бездну, и существовала между ними только немота. Может, не нашлись, затерялись в этом хаосе, или же утеряли всякий смысл со временем — так скоро и не скажешь, не найдёшь причины.       Тень побитых зданий возлегла на них обсидиановым пледом, мельком озаряемым лунным свечением. Инеж бесшумно шла по нему нога об ногу с Казом.       Больше не отдельно, больше не теряясь. Не теряя его.       Шла, даже когда темноту слабо рассеял конец теснины, когда лесной округ сменился захудалыми улицами Гетто.       Люди вокруг жили своей жизнью, учились радоваться ей так, будто иной и не знали, и кто-то из округи, отвлекшись от дела, сразу обратил внимание на них с Казом. Инеж разобрала в их шепотках довольно-облегчённое «всё-таки встретились». Кажется, это был тот самый мальчишка, который хотел её о чём-то оповестить, пока она разбиралась с Хаскелем.       «Призрак! Послушайте! Здесь Бре…»       На том «Бре…» он так и прервался, и Инеж на секунду накрыло мраком. Получается, тот пытался оповестить о Казе? О том, что он где-то рядом?       «А я снова отмахнулась», — укорила Инеж себя, добавляя этот случай в воображаемый список её оплошностей наряду с тем, что она не узнала Каза в толпе, не придала значения его голосу, обходила Гетто все эти месяцы.       Каз свернул за угол, остановившись у высокого складского здания.       — Мои новые апартаменты выглядят довольно… скромно, — с намёком на хитринку оповестил он, приглашая её зайти внутрь.       — Выглядит лучше, чем моя конура в Клёпке, — поделилась Инеж мнением, осмотрев место с потолка до стен, с кресла до тумбочки, с дверного косяка до явно дубовой кровати.       Здание и правда выглядело не лучшим образом, но за проведённые в Бочке годы она привыкла к подобному виду и научилась ценить больше, чем насильно подсунутую помпезность (помнится, постель в Клёпке была ужасно неудобной, но Инеж радовало то, что, по крайней мере, она принадлежала ей. В «Зверинце» была самая роскошная кровать, которую ей доводилось видеть, — если не считать ту, что в особняке Уайлена — но она всё равно предпочитала засыпать на страшно-колючем ковре).       Инеж повернула голову к Казу, вспомнив, что упустила из вида одну деталь.       Ухватившись за неё мысленно, на практике она ухватилась уже за его правую ладонь.       — Что с твоей рукой? Она как-то странно двигалась всё это время, — спросила Инеж, щупая тыл, за ним — подушечки пальцев, костяшки.       — Ну-у-у… ей повезло чуть больше, чем ноге. Получил сильный удар, теперь она почти не шевелится, — для полной демонстрации Каз попытался дёрнуть пальцами. Шевельнулся только один, указательный, и то нервно, сначала с резкостью, а после — едва слушая его. — Ещё один повод для сожалений в свободное время — то, что я не попытался стать амбидекстером.       Шрамы. Деревяшка вместо ноги. Теперь ещё и наполовину парализованная ладонь.       Лютгер ответит за всё. Бродяги ответят. Отбросы, которые ступили к ним, ответят.       Но пока что, пока им рано выдвигаться на поле боя, пока не зародился ни один план по возвращению Бочки, Инеж принялась нажимать на точки. Центр ладони, край, под основанием среднего пальца, между безымянным и мизинцем.       — Три года назад мой караван остановился на границе с Шуханом. Одна шуханская девочка рассказала про акупрессурные точки, которые могут активировать повреждённые нервные окончания. Я сразу начала схватывать всё, что она говорила, думая, что пригодится. Кузены ещё смеялись, говорили, что я забиваю голову дурью, — она усмехнулась, нажав сильнее на точку на запястье, — а оно пригодилось. Не думала, что моим первым пациентом станешь ты.       — Мм, — согласно промычал Каз, неотрывно взирая на то, как она разминала линию его кисти.       — Я приведу своего корпориала. Целителя, — решила вновь заговорившая Инеж. — Пусть осмотрит тебя. Исцелит всё, что можно исцелить. Может, она приведёт твою руку в движение быстрее и…       Она не договорила. Вторая ладонь Каза накрыла тыл её длани, обхватила, стиснув.       — Нет, — мягко возразил он, и во мгле здания его чёрные глаза слились с чернотой округи, — без целителя. Мне… нравится, когда это делаешь ты.       Инеж хотела запротестовать, напомнить, что она не специалист в этом деле. Ей ещё не приходилось применять на практике неврологические воздействия, чтобы обещать Казу хотя бы минимальное восстановление, и от шуханской медицины она была слишком далеко, чтобы брать на себя такую ответственность.       Она хотела запротестовать, но вместо этого лишь умиротворенно улыбнулась ему.       — Хорошо, — шепнула Инеж, опираясь на его плечи и подтягиваясь к его губам, — но если через неделю не будет никаких, даже самых минимальных результатов, я всё-таки передам тебя гришу.       — Сделка есть сделка, — с энтузиазмом согласился он в лёгкий поцелуй.       — Сделка есть сделка… — ответила она, вставая на носочки, потянувшись к нему.       Лёгким, правда, поцелуй пробыл не долго.       Всего, что уже случилось в лесу, было мало. До невозможного, до невыносимого мало.       Наверное, не отрывающийся от неё Каз думал точно так же, и именно это побудило его протянуть функционирующую ладонь к её горевшему лицу, трепетно погладить костяшками до самого виска, аккуратно обхватить, оглаживая скулу.       Её рука погрузилась в волосы Каза, растрепав их в небрежные лохмы.       Сколько бы Инеж ни пыталась, она не сможет вспомнить, когда в последний раз ей было так хорошо. Когда бесовщина в ней успокаивалась так, как этой ночью, когда переставала рвать цепи и раскатисто верещать в попытках освободиться. Да и, впрочем, ей не до этого, не до воспоминаний — сейчас происходили вещи намного интереснее.       Кровать всё-таки подождала.