Короли и бродяги

Каз

      — Всё сходится?       — Да, вроде.       — Так «вроде» или «да»?       — Да, да…       — Что-то добавилось?       — Гейс добыл ещё восемьдесят семь крюге.       — Отлично, — Каз постучал кончиком трости по раскрытому гроссбуху. — Так и запиши.       Маршал обернулся через плечо и с прищуром покосился на него.       — А где же твоё коронное «нормально пиши, а не как пережившая инсульт пьяная курица лапой»? Или таки научился мой почерк различать?       — Считай, что я сегодня в хорошем настроении, — нарочито сухо ответил Каз.       — Да? Интересно, из-за чего. Или из-за кого. Призрак, — Маршал вытянул шею, чтобы получше рассмотреть стоявшую рядом с Казом девичью фигуру, — оставайся в Гетто. Нам как раз Бреккер в хорошем настроении больше нравится.       — Я не купюра в тысячу крюге, чтобы вам нравиться, — фыркнул Каз, в защищающем жесте невесомо уложив ладонь на лопатки Инеж.       Инеж, которая на его выпад тихо хихикнула.       — Боюсь, у меня очень много дел в Кеттердаме, но ради вас всех я попытаюсь приходить сюда как можно чаще, — с наигранной серьёзностью пообещала она.       Глядевший на неё периферическим зрением Каз изогнул брови.       «Ради них, значит?» — хотелось плутовато спросить, и он бы непременно игриво пошутил, не будь вокруг да около столько геттовцев.       Так или иначе, даже если бы он захотел, то всё равно не смог бы: вперёд выдвинулся Бинг, отвесивший нелепый поклон.       — Могу проводить до выхода! Самыми безопасными путями, чтобы не наткнуться на всякий писающий сброд, — торжественно предложил бывший Обломщик.       — И я могу, — воскликнул кто-то из Портовых Лезвий.       — Я тоже!       — Я рядом буду ходить, на всякий случай.       Они бы ещё долго вызывались проводить Инеж, если бы Каз не объял их всех испепеляющим диким взглядом и не заставил умолкнуть. Ради всех крюге, которые они только успели наворовать и насобирать, он не мог доверить этим остолопам даже самый примитивный счёт денег! Что уже говорить об Инеж?       — Я тоже могу, — заключил Каз тоном, так и говорившим, что споров по этому поводу он слышать уж точно не хотел.       Возражений и предложений больше не прозвучало.       Оглянувшись, как он бывало делал ещё в Бочке, якобы отсекая неотвратимую угрозу из обманчивого стазиса, Каз опрометью шагнул вперёд. Инеж последовала за ним, шествуя неслышной, почти несуществующей поступью, и в какой-то миг он позволил себе низвергнуть тревоги и дать место облегчению. Рассвет с ней, свернувшейся у него под боком, походил на чудесный сон, на грёзы, которые обрели вполне реалистичные очертания, стоило ему погрузить пальцы ей в волосы.       Сейчас они шли мимо вереницы геттовцев в молчании, словно и не было ничего.       Словно они нашли стезю друг к другу дни, недели и месяцы назад, а вовсе не вчера, когда юная синева сжирала гвоздично-розовое полотно заката.       Словно не в нём жглись костры желания отбросить собой же надиктованные каноны и попросить Инеж остаться в Гетто, потому что он знал, давно ведь понял — только она могла растворить горечь его круговерть схожих восходов и ночей.       Но только они миновали убогие окрестности, только избавились от чужих глаз, как Каз вздохнул. Следом — неспешно снял зазмеившуюся дождём трещин машкеру бесстрастия и взглянул на неё тем самым разнеженным жадно-нежным взором, который Инеж ловила лишь в минуты, когда им доводилось быть наедине.       — Береги себя, — произнёс Каз так тихо, точно они здесь не одни, а он больше всего на свете хотел, чтобы эти слова принадлежали ей одной.       Её тёмные глаза, укрытые золотой вуалью солнца, сверкнули.       — Я бы могла остаться, — как бы невзначай промолвила Инеж, улыбнувшись ему уголком рта.       — Я знаю, — сознался Каз с сокрушающей обречённостью, — и потому не прошу об этом. Не могу просить. Я знаю, что ты останешься, но твоё место не тут.       — Ты тут, — напомнила она, как если бы он мог об этом забыть.       А Каз не забыл, просто он понимал либо больше неё, либо совсем по-другому.       Его место там, где она, но её — где угодно, но не с ним. Не в Бочке, не в Гетто, а в искрящихся зеленью сулийских краях или в бирюзе вздыбленных морей, но Инеж отметала этот факт и строптиво неслась в любую грязь, в которую его по воле случая вышвырнуло.       — Я выберусь отсюда, — пообещал Каз, умолчав о том, что не знал, как скоро это случится, — и больше не скажу тебе уходить. Ты от меня тогда не отделаешься.       — Ты мне угрожаешь? — засмеялась она, хотя по лёгкой хрипотце он улавливал, как Инеж не хотела расходиться.       — Угроза — это когда дают выбор, а у тебя его нет, — важно подметил не скрывающий ухмылки Каз. — И всё же ты так и не ответила, где пришвартовала «Призрака». Вдруг я захочу заскочить в гости?       — Каз, нет, — вдруг хмуро отсекла она, мигом превратившись в отчитывающего капитана. — Тебе повезло не попасться, но не рискуй так сильно. Не ходи в город, особенно в Бочку.       Закативший глаза Каз разразился беглым «пф!».       — Говоришь как Сурмут, — пожаловался он.       — Сур… — Инеж не договорила имя, явно быстро вспомнив, кому оно принадлежало. И именно это стало причиной её недоумения. — С каких это пор тебя защищает Грошовый Лев?       — Ну, защищает — это слишком громко сказано, а так он просто не смог устоять против меня. Я та ещё очаровашка, — с наигранным равнодушием ответил Каз, подставляя худое белое лицо дуновению стылого ветра. И коварно улыбнулся, уловив рядом с собой сдавленный смешок. — Что такое? Ты не согласна с этим?       — Нет-нет, согласна. Ты очаровашка… примерно как чихуахуа с бантиком.       — Ну и кто из нас невежда? — якобы устало протянул Каз на вздохе.       — Очевидно, не я, — положив руку на сердце невинно парировала Инеж. — Если ты и очаровашка, то только потому, что научился этому у меня.       — Маленькая ведьма.       — Двухметровый невежда.       — Иди уже сюда, коротышка, — проворковал он, протягивая ей руку. — У меня сейчас шея затечет оттого, что приходится постоянно наклонять её и смотреть полутораметровой тебе в глаза.       Она без промедления бросилась к нему, и Каз тут же сгрёб её в охапку, оторвав от земли и прижав к себе так, как, наверное, никогда прежде. С эхом грядущей тоски, которая фамильярно настигала его, как бы он ни гнал её, потому что даже сейчас, даже в этом гипнотичном покое, он не мог не думать о том, как не хотел отпускать Инеж.       Наверняка так же, как и она.       Каз не видел её больше месяца и превращался в жалкую тень себя былого, но впасть в кому и не чувствовать ничего оказалось щедрой привилегией.       Для Инеж всё продлилось больше года — без похорон, но с трауром немыслимо-долгим и нестерпимым.       Он стиснул челюсть, отстраненно лицезря пустынную даль, мелькающую в прорехах её встопорщенных смолистых волосинок. Суета последних дней изменила его. Последних месяцев — её, причём влияние на Инеж у тех сменяющих друг друга солнц и лун куда сильнее. Каз чувствовал это — нутром, чутьём нечеловеческим, выстроганным на нужде выжить и жажде уподобиться тому мужчине, который будет достоин её сердца. Было что-то ещё, о чём он не знал, но что и какого размаха поведает ему лишь Инеж.       Эти мысли выворачивали. Больно-наизнанку, резко, не щадя.       — Будь… — немного хрипло от понимания, что теперь им точно пора разойтись. — Будь осторожна.       Он бы сказал намного больше, но всему, что вертелось на языке, не суждено найти выход и обрести звук. Это грань, за которую Каз пока что не способен выйти, и что-то подсказывало ему, что он не сможет это сделать никогда.       Потому прозвучало всего три слова, прежде чем он опустил её на землю. Длинные изуверские пальцы всё ещё слегка касались её талии, и он почувствовал, как всё внутри замерло.       За столько лет ему пора привыкнуть к их прощаниям, как и к тому, что все пути все едино потом вели их друг к другу.       Инеж, если судить по ней, привыкла.       Или же делала вид так искусно, что он почти верил ей.       — И ты, — в тихой мольбе произнесла она, задержав на нём долгий изучающий взгляд.       Что именно она в нём изучала Каз не разберёт, и со стороны всё выглядело так, точно Инеж до сих пор не полностью осмыслила, что это он.       Она осмыслит.       По пути до Бочки, когда за первым свершённым до Кеттердама шагом последует второй, третий и пятидесятый. На холодных песках Пятой гавани, в каюте «Призрака», в особняке Уайлена — где-то далеко от него, от Гетто, и осознание примется вплетаться в разум в ту же секунду, как расстояние поглотит её миниатюрный силуэт, размыв в акварельный бронзовый сюр.       Она осмыслит.       А Каз останется меж хлипкими сооружениями Гетто ждать её возвращения.       Каз останется позади, на живую зафиксированный к земле вбитыми в ноги гвоздями. Останется смотреть, думать и отключать мозг, думать о чём-то, сворачивающимся до неё и него.       И чувствовать. Ударом под дых — когда согнуло, а очень хотелось разогнуться.       — Инеж!       Он выпалил её имя прежде, чем обдумал всё.       И это тупик. Все пути отступления отрезаны сразу, как крик застыл ледяной коркой на губах, сразу, как Инеж прервала ход и обернулась к нему вполоборота.       — Да?       Холод жевал в костях беззастенчиво, не внимая солнцу над головой. Несмотря на то, что дышать совершенно нечем, ему каким-то образом удалось вычленить из себя смятое «я…».       И замолчать. Не найти слова.       Каз вспомнил кирпичное здание Гетто и выделяющуюся ярким пятном — кроваво-алым по унылому перламутру — пару, устроившуюся на крыше. Инородные этому отчаянию, они вселяли нечто светлое, распаляли горькую благодать и вырывали из пустоты заблудших душ затаившуюся, чуждую ему нежность.       Ровно до той поры, пока с мальчишки не слетело благоговейное «люблю», а в Казе не принялось ответно резонировать: «почему я такого не говорил?»       И вот же, вот же она — его возможность сказать.       Услуга её Святых, напоминание, что случая более подходящего, возможно, не подвернётся. Не с его стремительным жизненным ритмом, походившим на беглый фонтанирующий поток спелого сангина из рассечённой ножевой раны.       Однако с пониманием этого феномена Каз беспомощно молчал, неотрывно глядя на неё, дёргая за упрямо стоявшее «тебя», за которым таилось ещё более строптивое «люблю».       Ластившиеся в нём черти заходились протяжным воем и брыкались, устав от его заминок. Поводки натягивались до задушенного хрипа, и ощущение, что они вот-вот раздерут ему рёбра и грудную клетку и понесутся к ней, суча тощими хвостами, — чёртовы предатели. И где-то на окраине сознания не своим голосом обзывал его, кажется, вновь вскинувшийся из оного мира старший брат, с деланным стыдом лицезря эту сцену.       Молчание царапало слух. Оседало бесцветным одеялом на бесплодные края.       В голове настоящая каша.       Виски гудели, и в их сводах смешано всё. Всё, а значит — почти ничего.       — Я… буду ждать нашей следующей встречи, — жеманно произнёс он. Как в пустоту своих мыслей.       Каз не узнает, заметила ли она ту отсрочку в ответе, а если да, то какое значение придала тому? Понимала ли, что вместо того должно было прозвучать что-то другое, большее, или и то, что он сказал, Инеж воспримет верхом его искренности?       То, что он хотел сказать, обожгло язык задолго до того, как оно получило бы шанс сотрясти немоту.       И ему не понять, хуже или лучше, что ничего не знавшая Инеж улыбнулась на услышанное.       — Я приду сегодня, — задорно пообещала она, — приведу Джеспера, так что готовься.       На мгновение ока воодушевившись, услышавший конец её реплики Каз состроил кислую мину.       — Я был бы не против побыть с тобой наедине, — якобы невзначай поделился он.       — Ну, Каз, не будь так к нему жесток, — с деланной укоризной ответила Инеж, не сумевшая сдержать незлобивую усмешку. — Джеспер почти всё это время был вместо босса и вёл остаток банды, чтобы напасть на Бродяг. Ты бы им гордился, если бы видел.       — Мхм, — вяло согласился Каз.       — Поэтому жди и попытайся больше ни в какие передряги не попадать.       Он закатил глаза, точно раздражённый её колкостью, но так и не смог скрыть призрачные зачатки улыбки.       — Ничего не обещаю, — буднично кинул Каз.       — Всё как всегда, — без намёка на негодование произнесла Инеж оправданием его поведения. — До следующего раза.       До следующего раза. Неопределённого следующего раза.       Ни точного времени. Ни точного дня (хотя она обмолвилась, что вернётся сегодня, разве что это могло означать и перед приходом ночи, и под первым всполохом заката).       Каз кивнул, и ответное «до следующего раза» зародилось на губах, осев на них незримым пеплом.       Он остался позади, наблюдать за тем, как Инеж всё отдалялась от него, как расстояние смывало и смазывало её абрис в цветную зыбь, мелькавшую на выжженной солнцем земле. Что-то похожее Каз испытывал всякий раз, когда следил за тем, как «Призрак» всё покачивался на волнах и исчезал в туманной хмари, но тогда его глодала вопиющая оторопь, что он видел её корабль в последний раз.       Это вполне адекватная и объяснимая реакция на то, что им приходилось расходиться.       В Инеж заключалось его всё: его спокойствие, уравновешенность и неистовство. Крайность, от которой ломило всё его существо.       Каз мотнул головой, гоняя безрадостные мысли.       Напоследок вновь воззрившись на неё, исчезающую в мареве увеличивающегося разрыва, он развернулся и проковылял в сторону Гетто.

* * *

      …Вид на развалины и украшенные трещинами здания неизменен.       Каз впервые шествовал этой тропой в приподнятом настроении, и солнце над головой ещё ни разу в этих окрестностях не казалось столь ярким и тёплым. Собрав в стиснутую длань сорняки меланхолии, он обратил то в крошево и разжал кулак, давая ветру забрать прилипшие к коже пылинки. Отныне в нём довлела полузабытая безмятежность: Инеж обещала вернуться, а у него не было поводов не верить ей.       И было что-то, гнездившееся за обручами рёбер.       Пустоголовое, ребячливое и наперекор лепету себя-старого обволакивающе-мягкое.       Порой Каз думал, что это именно то чувство, в котором он — самому того не зная — так яро нуждался и которое так упёрто отвергал. Может, потому в нём с четырнадцати и возросла та хроническая отстраненность от всего людского, что ему невмочь было изменить до тошноты вызубренным канонам Грязных Рук, которым он стал.       «До следующего раза», — прокручивал он пока ещё последние слова Инеж.       Чтобы не вспоминать свои — те, которые Каз при всём своём неиссякаемом умении смеяться в лицо Смерти не отважился произнести.       Она придёт. Он скажет.       Возможно, не сегодня и не завтра, но если ему и суждено не дожить до тридцати, если из одной подобной передряги он не выберется живым, то Каз позаботится о том, чтобы напоследок сказать ей самое главное.       В его раздумья проник гул многочисленных голосов — солью и ядом в гнойную рану.       Каз напрягся, мигом ощутив прилив негодования и ускорив шаткий ход. Говор напоминал перебранку, ещё не окатившую округу, не заполонившую каждый сантиметр Гетто, но кому как не ему знать, чем заканчивались распри среди бандитов?       «Бывших бандитов», — поправил его некий безликий голос.       Каз стиснул челюсть, огибая небольшой проулок.       Очевидно, голосов в голове у него с каждым годом всё больше, и он не поймёт, хуже или лучше, что голоса эти принадлежали не вечно напоминающему о себе Джорди.       «Это ничего не меняет».       — Что происходит? — в саму гущу событий, когда он вернулся туда, откуда они с Инеж двинулись к выходу из Гетто.       Необъяснимо, но факт: местных воротило от одного намёка, что он воздел на себя бразды правления над ними, но стоило явиться в разгар не початой потасовки Казу и заговорить, как они молчаливо расступались.       Так, помнится, делали Отбросы.       Тогда ещё, в те годы, когда вразрез с действиями нахраписто клеймили его сопляком, не осознавая, что прислушивались к этому сопляку больше, чем к вечно пьяному Хаскелю.       — Каз, я пересчитывал деньги, — смято отрапортовал Маршал, потрусив ладонью с парой банкнотов.       — И?       — Тут не хватает.       Каз тягостно вздохнул и не скрыл того. Ему не впервой замечать, насколько геттовцы пропащие в вопросе счёта, но очередной такой случай всё равно умело омрачил его мысли о скорой встрече с Инеж.       Он тяжело оперся на трость и незримо для сонма выискивающих глаз скривился. Края протеза прошлись по уродливо сросшейся культяпке, царапнули по коже, вскрывая наново едва зажившую коросту старых шрамов, и меньше всего Казу сейчас хотелось заниматься бухгалтерией. Ему бы улечься в кровать, наверняка ещё сохранившую тепло их с Инеж прижатых друг к другу тел, и уместить обрубок ноги на матрас.       Но крюге себя сами не посчитают, а ситуация наглядно показывала, что если не он, то никто этого не сделает.       — Отойди, — буркнул Каз, и почуявший исходившую от него угрозу Маршал поспешил отскочить. Только подвинул гроссбух — осторожно, медленно, будто с опаской.       Каз с трудом воздержался от едкой саркастичной реплики. Едкой такой, что если бы его можно было выжать, то Гетто и весь Кеттердам захлебнулись бы в море его раздражения.       Хорошо, что у Инеж имелся корабль.       «Ничего без меня не могут», — мысленно посетовал Каз, и скулы от этой жалобы свело ещё сильнее.       Считать крюге одной рукой тяжело, но не невозможно. Научился ведь лезть по крышам и быстро бегать со скрюченной от вывиха и спазмов ногой. Что ему при таком раскладе неполный паралич?       Вероятнее всего, потому ничего и не помешало Казу заметить несостыковку между количеством добытых денег и числами в гроссбухе.       Он посмотрел на купюры.       После — на каракули, выписанные рукой Маршала.       И снова на крюге.       Расхождение в записях и числе, полученном при счёте, вводило в гвалт пока ещё лишённых ответов вопросов. Разница в семьдесят один крюге налицо, пускай и замечена позже нужного.       — Не хватает, — вслух озвучил Каз, перебирая пальцами края купюр.       Наконец он поднял глаза, тёмные и внимательные, жёсткие, смотрящие на людскую ватагу так, точно анализируя. Впиваясь в неведомо кого горячо и кратко.       Отсекая из стада ту самую паршивую овцу.       — Плохие новости, господа, — последнее слово Каз едва не сплюнул. Так часто говорили щёголи и гордецы из Торгового совета и, наверное, их бы перекосило оттого, что канальная крыса Бочка осмеливалась копировать их манеру поведения, — среди нас объявился воришка.       — Ага, и я даже знаю, кто это!       Каз не успел ни удивиться, ни сказать что-то: к импровизированному бухгалтерскому столику панибратски швырнули худощавого Обломщика.       Вышвырнутый на немилостиво-твёрдую землю, бывший бандит пискнул и скукожился, будто ожидая первого летящего в него кулака.       — Это он! — разразился обвинениями разгневанный Микко, тыча в сторону Обломщика пальцем. — Я своими глазами видел, как эта крыса ночью шла к хранилищу!       — Видел?! Так чего же ты его не остановил тогда?! — гаркнул в ответ кто-то из Туманных Койотов.       — А откуда я знал, что он деньги тырит?!       — Ну да, действительно! Просто захотелось на ночь глядя пойти в хранилище со всеми нашими сбережениями! Ты ещё скажи, что он деньги пересчитывал!       — Заткнитесь оба, — холодно отсёк Каз.       Эффект, как ни странно, вполне ожидаемый — они заткнулись.       И обоюдное молчание дало ему опустить взор, чтобы непроницаемо взглянуть на виновника торжества. Обворовывание своих же не редкое явление в Бочке, и контингент Гетто не должен был оставлять места сомнениям, что история примется повторяться не раз и не два, но даже со своим талантом предвидеть всё на десяток шагов вперёд этого Каз не учёл.       — Итак, — флегматично протянул он, нависнув над скукожившимся у стола Обломщиком, — что скажешь на это, Мэтт?       Страх ли это, что от звука своего имени его прошибло дрожью, Каз не знал.       Одно он ведал: если не добьётся ответа мирским способом, то придётся взяться за привычный Бочке язык переговоров. Понимание это жужжало в ухе огромным жирным шершнем, глушило все остальные звуки, и Каз напористо глушил его в отместку.       Мэтт, тем временем, лихорадочно качал головой, что-то несуразно блея.       — Я взял немного, — судорожно тараторил он, забившись в крупной дрожи, заелозив по земле. — Я взял совсем немного.       — Семьдесят один крюге — это немного?! — вклинился здоровяк из Чёрных Пик.       — И на что ты потратил эти деньги? — не внимая воплю осведомился Каз, скрестив руки домиком.       — Я… я… — продолжал растерявшийся Обломщик, явно выжидая не расспросов, а наказывающего удара тростью. — Разве это так важно?       — Я не задаю неважных вопросов, — отчеканил он.       — Та похрен, на что потратил! Главное то, что украл!       На очередной выпад из толпы Каз, держащий своих демонов за узды, прижал к губам указательный палец и прервал брань не двусмысленным «тш-ш».       — Сейчас я говорю с провинившимся. Итак, Мэтт, — в жалящей стуже обратился Каз к провинившемуся повторно, — я хочу знать, на что ты потратил эти семьдесят один крюге. Я хочу знать, на что ушли деньги, которые с таким трудом добывали геттовцы. Мне плевать, насколько личным или постыдным это будет. Если я поймаю тебя на лжи, — а я очень быстро её вынюхиваю — то мне придётся отбить тебе пальцы.       Мэтт вздрогнул от неожиданности, и реакция воистину предсказуема.       На всякое его словесное проявление жестокости бандиты реагировали так, будто им, столько жившим в Бочке, подобное в новинку. Будто они никому не скручивали руки, не дробили ломкие кости, не превращали мозги в карикатуру из сотни оттенков красного.       Но многие геттовцы видели в нём Дьявола. Не хватало лишь закрученных рогов и клыкастой улыбающейся пасти.       — Я в-взял деньги, ещё не зная, на что их пущу, — невпопад ляпнул Мэтт.       — О, мне не важны твои планы, — равнодушно покачал головой Каз. — Мне важен итог.       — Там… — Обломщик громко сглотнул ком в горле, — в Бочке была уличная проститутка. Я… она… ей уже было всё равно, сколько получить. Она согласилась даже на такую смешную сумму и я… я просто воспользовался возможностью.       Чахлую тишь Гетто усеяла неосязаемая россыпь фырканья.       — Сволочь костлявая.       — Прям в день, когда я вышел воровать…       — Наши старания продажной бабе между ног.       Негодование общее, сплочённое.       И Каз его понимал. Оно ему, на деле, до чёртиков знакомо (а как иначе, когда в юношестве приходилось вести за собой ораву именуемых бандой идиотов и при этом звать главарём того, кто клал на всё это огромнейший болт?).       Внутренняя революцию вспухала и пускала корни в сами кости.       В нервы — к самим окончаниям, поглощая собой всё. Становясь его неотъемлемой частью.       — В Бочке за кражу денег своей банды дорого платятся, — остервенело напомнил Маршал, обойдя беспризорно развалившегося Мэтта и присоединившись к взъяренной толчее.       — Рубят руку, — прошипел согласившийся с ним бандит из Грошовых Львов, и одичавшие зелёные глаза яростно сверкнули в столпе лютиково-жёлтого солнечного светила, — а потом генерал либо вешает её над дверью своей комнаты, либо носит на шее как ожерелье из пальцев.       — Я хочу мизинчик, — приторно-ласково провозгласил расплывшийся в скалящейся ухмылке Торн.       Ожерелье из пальцев.       Неудивительно, что об этом заговорил Грошовый Лев: Казу как-то раз удалось заметить на шее Пекки цепочку с чем-то, что очень напоминало триаду отрубленных пальцев.       Торн выступил из толчеи торопливо и неотвратимо, напоминая поджарую оскалившуюся гончую. Он двинулся в сторону обвинённого, готовясь схватить того за шкирку и потащить к ожидающим кровавой вендетты геттовцам, однако задуманного совершить Псу Харли так и не удалось: не изменившийся в лице Каз вытянул трость и ко всеобщей неожиданности преградил ею Мэтта.       Геттовцы взроптали, и челюсть Торна в тотчас зашлась желваками.       — Ты защищаешь воришку, Грязные Руки? — глумливо хохотнул Пёс Харли.       — Мы все здесь воришки, Торн, — без эмоций напомнил Каз, как если бы соперник забыл, что те деньги, которые своровал Мэтт, уже были сворованы ими до этого.       — Мы обчищаем карманы простофиль из города, а не своих же! — остервенело возразил коротыш из Изгоев.       Каз медленно убрал трость, — и Мэтт, принявший это за согласие с аргументами, икнул — но глаз с напряженно стоявшего напротив Торна не сводил. Последний, покосившись на него через прищур, не двигался, точно выжидал подходящего момента.       Или же просто выжидал.       — Я разберусь с ним сам, — отсёк Каз предельно ясно. — Гетто нуждается в лишних руках. Впрочем, понятия «лишние руки» здесь нет, поэтому не вижу смысла заниматься растрачиванием чьих-то пальцев. Ответь, Мэтт, — он сдержанно обратился к Обломщику, всё ещё ёжившемуся перед столом, — ты уже выходил отсюда, чтобы принести деньги?       — Нет, — бегло промямлил тот.       — Вот как, — не меняя тон заключил Каз, кивнувший самому себе, будто делая мысленную пометку. — И как паук не проявлял себя?       — У меня нет навыков для этого.       — Значит, ты питался харчами, которые приносили другие, а потом ещё и украл наши деньги и пустил их на быстрый уличный перепих, — он говорил спокойно. Не обвинением — констатацией факта. Каз давно уяснил это, будучи ещё четырнадцатилетним сопляком: людей больше стращали не озлобленные вопли и аморфные проклятия, а напускная невозмутимость. Затишье перед бурей. Тишина перед лавиной. — От тебя не было никакой пользы. Совсем.       — Я всё верну, — взмолился Мэтт, посмотрев на него полными ужаса глазами.       — Конечно, вернёшь, — согласился с ним Каз, и теперь обращался не столько к Обломщику, сколько к окружившей их ватаге: — Он вернёт эти семьдесят один крюге. До последней копейки. Сам. С ним пойдут два паука, которые будут координировать его с высоты, но всё остальное он сделает в одиночку. А пока что…       Набалдашник трости — не свинцовый ворон, правда, а тугая деревянная рукоять — ткнулся тут же по-мышиному пикнувшему Мэтту прямиком в горло.       Взгляд Каза ожесточился, и вся былая демонстративная безмятежность низверглась под хвалёной бреккеровской жестокостью.       — …ты не часть Гетто, — угрожающе вынес он вердикт. — Ты сам по себе. И так будет до тех пор, пока ты не вернёшь деньги, которые украл из общего кармана.       — Только через мой труп! — громко оспорил услышанное некто безликий.       Каз раздраженно выдохнул, с не намеренной ленцой подняв глаза на выходящего из толпы рыжего бандита. Несомненно Грошового Льва, которого активно подбадривала его банда.       Эмон. Каз быстро узнал его, пусть состоявшие в основном из каэльцев Львы и были почти все на одно лицо.       «Я же могу это обеспечить», — недовольно поразмыслил он, вспомнив, как тот сказал что-то про трупа.       — Он спиздил у нас деньги! — сплюнул взбешённый Эмон, и взгляд его метался с Каза на Мэтта, с Мэтта на ораву обездоленных бандитов и снова на Каза. — И я хочу, чтобы этот крысёныш ответил! Я за то, чтобы отрезать ему руку!       — Я не позволю, — равнодушно вступился Каз.       Эмон исказился в обезумевшей ухмылке и повернулся к нему.       — А кто тебя спрашивает, Бреккер? Почему мы вообще слушаем его?! — последнее, выпаленное в особом зверском ожесточении, относилось уже к остальным. — Микко, чёрт возьми, нахрена ты вообще выкинул вора к ногам Бреккера, как будто он тут босс и судья?! Мы могли бы и сами разобраться с ним!       Грошовые Львы взревели в знак поддержки Эмона.       Каз пытался не придавать значения тому, что Сурмут, скривившись, отвернул лицо.       — Потому что если бы вы «разобрались сами», — Каз говорил не громко, но отчётливо. Достаточно отчётливо, чтобы перекрыть своим скрежетом нарастающий гвалт, — вы бы сейчас стояли в крови по колено и с трупом у ног, и тогда у Гетто стало бы на одного бойца меньше и на десяток проблем впереди.       Эмон фыркнул, но не сдвинулся с места.       — Слишком много берёшь на себя, калека, — съязвил Грошовый Лев.       — Думай, как знаешь, но лозунгами не кидайся, — ровным тоном продолжил Каз, стиснув пальцы на трости. — Я здесь не босс и не судья. Я тот, кто считает деньги, подкидывает идеи и показывает вам, как выживать так, чтобы потом вы жили. Я тот, кто думает о завтрашнем дне, пока вы все единодушно мечтаете о том, как красиво отрубить руку сегодня.       Только что шумевшие Грошовые Львы бегло замолкли.       Смешно, если так поглядеть: они как гиены, которые слишком долго лаяли и вдруг заметили, что добыча смотрела им прямо в глаза и не боялась.       Казу бы победоносно улыбнуться, медленно и безрадостно, но между ним и Эмоном всё также валялся Мэтт. Не до ухмылок.       — Ты выходишь из Гетто прямо сейчас, — констатировал он в прежней бесстрастной манере. — У тебя есть время до рассвета. Вернёшь семьдесят один крюге — вернёшь себе имя и место среди остальных. Нет — можешь забыть дорогу обратно. Понял? — Мэтт судорожно закивал, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, его действительно прикончат. — А теперь, — вновь обратился Каз к геттовцам, — если у кого-то ещё есть желание поиграть в палача, то самое время выйти вперёд.       Но желающих не нашлось.       Тишина повисла над территорией вязкой паутиной. Даже Эмон, постояв ещё мгновение, зло сплюнул в сторону и сердито отступил к молчаливо стоявшим Грошовым Львам.       — Вот и прекрасно, — безразлично подытожил Каз, тяжело направившись к своему складу. — Маршал, перепроверь записи. Остальные — за работу. Деньги сами себя не вернут.       Толпа принялась расходиться — нехотя, с оглядкой, но больше не преисполняясь ропотом и недовольными возгласами. Будто смирившись и проглотив ком отрешенности.       Гетто снова задышало. Криво, неровно, но задышало. Большего ему и не надо.       Когда последний человек из сомкнутого кольца исчез из виду, Каз позволил себе опереться на трость сильнее обычного и сморщиться. Боль запульсировала, обхватила обрубок ноги, и колено снова обратило к нему свой жалующийся сиплый глас.       Он старался отгородить себя от ощущений, сконцентрировавшись на чём-то другом.              Где-то там, за пределами развалин, Инеж шла своей дорогой.       «До следующего раза», — повторил он мысленно.       До следующего раза.       И, вероятнее всего, это первый раз, когда Каз правда верил, что этот следующий раз случится.