Короли и бродяги

      Пару раз стукнуло по передку кареты.       — Ты меня уже эксплуатируешь, — донёсся нарочито степенный голос.       Инеж смяла краешек рта в подобие улыбки, хоть увидеть того никому и не дано.       — Я слышала, ты неплохо управляешься лошадьми, — попыталась задобрить она своего компаньона.       — Ага, а ещё никого другого просто не нашлось, — фыркнул Реддер, аккуратно и безболезненно хлестнув поводьями по массивным крупам жеребцов. — Тьфу, одна пустошь. Ясно, почему ни один кучер не соглашается довозить до гетто.       Инеж мысленно не согласилась с этим утверждением.       Ни один кучер не соглашался, пока к полагающейся за проезд оплате не прибавить ещё пять-шесть купюр. Во избежание лишних затрат им с Реддером пришлось оглушить первого попавшегося возчика и угнать его карету.       Она припала спиной к сиденью и вздохнула, зрея покачивающийся потолок.       В гетто Инеж приходилось быть не так часто, но ей запомнились его битые крыши, пустынные земли и смех в омуте безнадёги. Стоило сразу догадаться, что если после множества пьяных завываний под дверью Клёпки Хаскель и надумал слечь на дно, то только по той дороге, по которой шли все обездоленные бандиты.       Просто ей не дано было учесть, что старик вознамерится прослыть одним из её врагов.       «И чего удивляться? — хмыкнула она в уме, проводя кончиком пальца по острию Санкт-Петра. — Отбросы, с которыми ты столько сражалась бок о бок, готовы были так легко убить тебя и преподнести к ногам Лютгера, а Хаскель тебя и так недолюбливал».       Но последнее уточнение было излишним.       Пер Хаскель недолюбливал всех и каждого, кто не являлся бутылкой спиртного.       Карета прервала ход, да настолько резко, толкнувшись, что Инеж пришлось схватится за сиденье, чтобы не распластаться на полу. Тени, матовые и безбрежные, схлынули, стекая на периферию. Дробь копыт низвергла внезапная заминка да конный клич, сотрясший глушь округи.       — Мы прибыли, мадам! — высокопарно огласил кучер-самозванец.       Выбравшись из железной коробки на вечерний камелиевый свет, Инеж усмехнулась.       — С чего вдруг такая напыщенность, Реддер? — добродушно осведомилась она.       — Ну раз не нравится, то выкатывайся и шуруй. Хаптьфу! — и с этими словами резво поменявшийся в обличье Реддер отвернулся и наградил потрескавшуюся землю щедрым плевком.       Инеж сжала губы в тонкую линию, сумрачно проследив за траекторией плевка.       «И на что я надеялась…» — обречённо пронеслось.       Реддер и вовсе не думал извиняться за свою бесцеремонность.       Проведя по губам согнутым локтем, он громко цыкнул.       — Пойти с тобой? — учтиво поинтересовался Реддер, припав худым боком к прочной оглобле.       — Нет, — отрешенно ответила Инеж, наконец взглянув на своего попутчика. Вечерний сангин зарева вальяжно пал к его бурым волосам, и со стороны казалось, будто те окрашены кровью. — Может быть опасно, не спорю… но если я не справлюсь и по мне откроют огонь местные, то я не хочу забирать в это пламя кого-то ещё. Ты нужен команде Джеса, Реддер. Я не буду тобой рисковать. Пусть останется хоть один паук…       — Неж, я ж из вежливости спросил, а ты мне тут целую прощальную речь прочитала. Думаешь, я так хочу рожу Хаскеля видеть? Да пошёл он нахрен!       — …а ещё ты слишком шумный для шпиона. Такое себе удовольствие будет твой труп через всё гетто тащить.       Лицо Реддера вытянулось от оскорбления, но кроме сердитого шумного выдоха он на услышанное никак больше не отреагировал.       — Ладно, — проворчал он. — Надеюсь, сегодня вообще без трупов обойдёмся. Давайте, пацаны! Иха-а-а-а! — это уже было обращено к коням.       Жеребцы, тряхнув густыми тёмными гривами, послушно развернулись и загарцевали обратной дорогой, унося в объятия канареечно-жёлтого поднебесья карету с Реддером.       Инеж следила за тем, как очертания небольшого жестяного дилижанса постепенно меркли в тёплых осколках заката. Коней с такого ракурса уже не видать, и ритмичный стук подков о землю больше не различим в этом вязком безмолвии. Лишь когда запятки кареты растворили даль и безобидные огни вечера, она медленно отвернулась, чтобы взглянуть на развернувшийся перед ней рой, названный бездомными бандитами гетто.       Вздохнув, Инеж натянула на лицо капюшон, не зная, как долго тот будет служить ей спасением от недобрых глаз, и сделала первый шаг вперёд.       «Найди Хаскеля и выводи отсюда», — командирским тоном велела она себе, блуждая взором по округе.       Инеж догадывалась, что так легко не будет.       Старик был не из тихих. Увидев её, ещё не услышав, что за него взялся Торговый совет, он мог начать страшно и пьяно буянить. Вряд ли жители гетто бросятся ему на помощь, но от соблазна отомстить ей за всё, что они с Казом натворили с ними, многие не отказались бы.       Она оглянула окрестности, точно оценивая, насколько ухудшилось состояние. Здания, сгнившие и полуразрушенные, забытые своими давними хозяевами, местами изуродованы остатками расписанных стен. Здесь и там в пламени жестяных канистр горела куча мусора, отпечатывающаяся чёрными пятнами на расставленных рядом влажных раскалённых камнях, источающих едкий дым. Скорее всего, кому-то благоволили боги и наслали удачу, чтобы тот поймал мелкую, нечаянно забредшую в эти земли дичь.       Гетто дышало тяжело, сипло, словно лёгкие его забиты золой и пылью.       Где-то в метрах от неё звонко лязгнул металл: не то громче нужного захлопнули ржавую дверь, не то кто-то выронил нож. Звон враз утонул в вязком раскатистом гуле, состоявшем из приглушённых голосов, кашля и редкого, лающего смеха.       Однако, повернув голову, Инеж остановилась и недоуменно посмотрела на ужинающих бандитов. Вернее, на то, что они ели.       «Хлеб? — с недоверием всколыхнуло. — Свежий?»       И правда. Две свежие белые буханки, прельщающе дымившиеся, да ещё и уложенный рядом добротный кусок козьего сыра. Ранее если в гетто и удавалось принести хлеб, то только горбушку, чёрствую настолько, что им можно было запросто убить человека, а тут — целые буханки, будто только принесённые с пекарни.       По-человечески ей бы порадоваться за несчастных и без косых взоров отметить, что местность выглядела чуть лучше, чем когда приходилось видеть её в последний раз.       По законам Бочки — а они отчего-то принялись главенствовать в её системе ценностей — ей не стоило игнорировать то предчувствие дурного, гнездившееся внутри ворчливой вороной.       Жители гетто научились выживать. Или, если подобрать слово краше, жить.       Или же за всем этим кто-то стоял.       Мысль скользнула осторожно, без паники, — ну, почти без паники, с насилу ощутимыми зачатками — но осела где-то под рёбрами, тяжкая, как не до конца проглоченный, замерший в глотке камень.       Гетто чем-то походило на Бочку: ни там, ни там ничего не появлялось просто так. Ни хрустящий хлеб, ни свежий сыр, ни ощущение зыбкого порядка, когда только недавно царили суматоха и беспорядки. Там жили по канонам тривиального и спорадического «повезло», и если жизнь вдруг начинала выглядеть чуть менее скверной, чем бывало раньше, значит, за неё уже кто-то заплатил. Вопрос лишь в том, кто и чем.       Вопрос лишь в том, что у этого сомнительного альтруиста на уме.       Инеж хватало Трэвиса с Хромыми Бродягами. Теория о том, что гетто взращивало будущую угрозу, побудила напрячься.       Возможно, вместе с Хаскелем придётся выйти отсюда с обагрёнными кровью кинжалами.       Осталось только найти старика и…       — Бля-я-я-я-я-ять! — истошно заверещал кто-то под ней. Кто-то, кого заплутавшая в рассуждениях Инеж не заметила и на чью ногу случайно наступила.       Она отпрянула, побранив себя за своевременные раздумья, но не успела залепетать торопливые извинения и смыться, как нахмурилась.       Тот, на кого она наткнулась, беспризорно валялся за побитым столом, отчего перед Инеж мелькала только изломанная ручьями вен старческая нога. До неё тут же донёсся звон бутылок, а следом показался недовольный столь грубым столкновением Пер Хаскель, привычно-полупьяный и сцеживающий с языка все заученные в Бочке матерные выражения.       Жёлтые от алкоголя глаза взметнулись.       Судя по тому, что недовольство на лице старика сменилось ошеломлением и свирепостью, капюшон ситуацию не особо спас. Он узнал её.       — Ты?! — разъярённо выпалил Хаскель.       Определённо. Он узнал её.       — Ещё одна дрянь на мою бедную голову! Можно хоть сейчас оставить меня в покое?! И так всю мою жизнь с собачьей сранью смешали! — взвизгнул Хаскель, по-младенчески беспомощно отшвырнув в сторону пустую бутылку.       Инеж состроила досадливую гримасу, взирая на него.       «И он был моим генералом», — пристыженно подумала она.       И отвадила себя. Инеж никогда не была верна Хаскелю, как бы яростно тот раньше ни прозывал себя главарём Отбросов, как бы чётко в Геменсбанке рядом с её именем не стояло имя Пера.       Потому, приосанившись, она посмотрела на Хаскеля уже без всяких эмоций.       — Если ты сейчас не понизишь голос, — произнесла Инеж почти шёпотом, — сюда сбегутся люди, которым я не понравлюсь куда меньше, чем тебе.       Пьяница на угрозу, противореча её ожиданиям, намеренно громко засмеялся.       — Правда? — хохотал старик, с наглядным безразличием к её словам потянувшись за другой бутылкой и отхлебнув пойло настолько едко пахнувшее, что даже на расстоянии Инеж почувствовала, как заслезились глаза. — Думаешь, меня пугают предостережения бывшей шлюхи, которая бы и дальше резвилась с мужиками, если бы не моя недооценённая доброта?       Если Инеж и вспыхнула, то на фамильярность Хаскеля, зашедшую так далеко, что он осмелился присвоить себе вовсе не его заслугу.       Из «Зверинца» её вытащил Каз. Деньги за её контракт согласился выплатить Каз и он же потом погасил её долг из своего кармана. Всё, что сделал Хаскель — полил его трёхэтажным отборным матом за растрачивание денег банды и чуть не сдал Грошовым Львам.       — Ещё одно слово и ты узнаешь, почему в Кеттердаме меня до сих пор боятся, — холодно произнесла Инеж.       — Да неужели? — как в бреду протянул Хаскель с ноткой алкогольного безумства, и, потянувшись, схватил её за ткань капюшона. — Такая смелая, напыщенная, устрашающая… удобно, наверное, языком чесать, скрывая своё лицо от всех?       Он сдёрнул с неё капюшон так бегло, что Инеж не успела отреагировать.       Отовсюду раздались тихие аханья, участливый шёпот, и некогда зевавшие от происходящего бандиты начали смыкать её с Хаскелем в круг.       — Это Призрак?       — Да, и правда, Призрак.       — Что она тут делает?       — Не ожидал её здесь увидеть.       «Чёрт!» — нашлось одно слово под случай, и не будь она в таком невыгодном положении, то подметила бы, как часто мысленно обращалась к дьявольщине.       Инеж лихорадочно заозиралась, трепеща в душе, готовясь к тому, что кому-то взбредёт в голову пустить в неё пулю. Среди геттовцев могли таиться десятки тех, кто с радостью поквитался бы с Казом, и в этот миг она выглядела идеальной мишенью.       Согнав дурной страх, не позволив ему довлеть ею, Инеж собрала весь былой капитанский стоицизм воедино.       — Жители гетто! — строго произнесла она, достаточно громко, чтобы быть услышанной всеми. — Я здесь по приказу Торгового совета и не собираюсь ни вредить никому из вас, ни собирать информацию! Если вы попытаетесь атаковать меня, то скоро сюда явится городская стража и вы пожалеете, что не дали мне сделать всё более мирным способом!       — Призрак! — воскликнул вырвавшийся из толпы запыхавшийся мальчишка. — Призрак! Послушайте! Здесь Бре…       — Не сейчас! — сурово перебила его Инеж, вновь повернувшись к копошившейся в бутылках пьянице, но продолжая обращаться с речью к геттовцам. — Торговый совет хочет, чтобы я привела к суду Хаскеля, поэтому заберу только его!       Вновь обратив к ней взгляд, изменившийся в лице старик удивлённо ткнул на себя пальцем.       — Э? — только и сумел он выдавить из себя.       — Ты пойман в передаче работорговцам информации о сиротах и прибывших в Кеттердам сулийских караванах, — Инеж сделала шаг, нависая над утерявшим всю браваду Хаскелем, — и Хеллгейт уже подготовил тебе соответствующую камеру.       Выпучив глаза, старик сглотнул ком в горле и отступил.       — Э, ну ты это… — промямлил он, оглянувшись, будто ожидая, что кто-то из округи выйдет ему на помощь. — Ну ля, извини за то, что я там про тебя сказал. Это по-дружески было. Ты что, не привыкла ещё к тому, как в Бочке общаются? Мне ж нужны были деньги, иначе я бы сдох тут.       — Скажешь это детям и женщинам, которых поймали и изнасиловали из-за тебя, — прошипела медленно настигающая его Инеж.       Икнув, Хаскель неуклюже и спешно отпрянул от неё. Ладонь, случайно наткнувшаяся на бутылку, скользнула по стеклянной глади, и тело старика плюхнулось на бок.       Что-то шипя, так и не вставший на ноги Пер примирительно поднял руки.       — Давай так, — жеманно промямлил он, — ты меня оставишь в покое, а я взамен…       — Что ты взамен? — нещадно процедила преследующая его Инеж.       — Кхм… — прокашлялся сжавшийся Хаскель, невинно улыбнувшись ей. — Да, прошло больше года, может, тебе он уже и даром не нужен, но тут рядом где-то Бреккер обосновался.       В следующую секунду Хаскель ошарашенно взвизгнул.       Кинжал рассвирепевшей Инеж угодил ему между ног, в опасной близости к ткани брюк.       Не в силах вытянуть рациональность из собственной ярости и бешеной воли, она стиснула пальцы на черенке Санкты-Алины и объяла Хаскеля взглядом таким исступлённым, каким ещё не смотрела на работорговцев. Ещё не стянулись шрамы от проделки Лютгера, не сошла лютая боль со встречи с перекроенным под Каза Бродягой, а ей безжалостно наносили удар за ударом, проверяя её израненное сердце на прочность.       Люди свято верили, что могли получать своё, используя Каза, каждый раз играя с ней и вселяя надежду, которую потом вероломно сорвут с мясом и костями.       Инеж захлестнула незыблемая злоба, и пора бы напомнить всем и каждому, какой ошибкой было её пробуждать.       — Жалкий старик… — едва ли не задыхаясь извергла она, наступая на Хаскеля и прикрывая собой шар ярко-оранжевого слепящего солнца. — Я прикончу тебя и передам Радмаккеру, что ты упал в канаву и сломал себе шею.       Завизжав от страха, Пер вскочил на ноги и бросился наутёк, расталкивая облепивших их геттовцев.       Инеж остервенело бросилась за ним, теряясь в серой гуще окрестностей.

Каз

      Если чему гетто и научило его, то это выделять время на дрёму. Он бы пошутил, что это старость, но не было никого, с кем Каз мог бы пустить такую шутку.       Потому, когда вечернее небо исполосовали рдяные облачные пушинки, он улёгся на всё такую же неудобную кровать и предался чуткому сну… либо же пытался предаться: всю идиллию прервала масляная тень, уместившаяся на его разваленном теле, и стук в дверной косяк.       — Мм? — недовольно промычал Каз, открыв один глаз. — Чего тебе, Сурмут?       Каэлец с прищуром покосился на него, не скрывая неприязни. Ещё бы! За последние дни гетто зажило значительно лучше, и все до единого возлагали венец спасителя на человека, которого он ненавидел всей душой.       — Попросили оповестить, что из города вернулись ещё трое с деньгами, — отрезал Сурмут, которому явно не прельщала роль кого-то вроде мажордома.       Быстро приняв строгий облик, Каз приподнялся на локтях.       — Сколько? — задал он извечный вопрос, часто думая, почему местные не называли количество украденных денег сразу.       — Двести семьдесят два крюге.       — Я пересчитаю потом, — не терпящим возражений тоном решил Каз. Сколько, бывало, он поручал это дело другим, а те всё время ошибались на пару крюге, и потому роль геттовского бухгалтера раздраженный Каз взял на себя. — Можно купить двенадцать небольших, но удобных подушек. Останется ещё немного, на них купите лекарства. В последнее время здесь слишком много людей заражается жареными крысами.       — Ты серьёзно? Людям жрать нечего, а ты им перины подсовываешь, — нахально съязвил Сурмут.       — Подушки, а не перины, — апатично поправил его Каз. — Еду вы и до этого как-то находили. Учитывая то, как тяжело её найти в гетто, то местные жители выживали в голоде дни и недели. Отсутствие еды можно пережить. С отсутствием сна сдохнуть можно быстрее, а мёртвые денег не приносят.       — На остаток этих крюге лекарства можно купить разве что на пару дней, — в свою защиту пытался парировать Сурмут, сверкнув в полумраке склада серебром вечно свирепых глаз.       — Вот и хорошо. Значит, пару дней никто не будет умирать. Уже прогресс.       И снова улегся и закрыл глаза, уповая на то, что на этом их диалог окончен.       Всуе было на это надеяться: у Сурмута дурная привычка спорить с ним на ровном месте. Остальные Грошовые Львы презрительно корчились и сторонились при виде него, и Каза всё тянуло сказать ему взять со своих товарищей пример.       Он услышал шаги Сурмута. Отдаляющиеся, но всё такие же грузные.       По громкости и тому, как те замолкли, Каз быстро осознал, что незваный гость так и не вышел из склада.       — Не хочешь пройтись?       Он вновь отворил веки, с вялым удивлением посмотрев на вполоборота повернувшегося к нему Сурмута, и все самые отдалённые звуки враз замолкли под натугой напряжения.       Каз почти по-голубиному склонил голову набок.       — Пройтись? — переспросил он без всякого намёка на недоверие. — В чём суть?       — Не ищи её, — пожал плечами Сурмут, так и застывший на пороге. — Предложение единоразовое, если что.       Уронив голову на вытянутую руку, Каз задумчиво посмотрел на алеющий на стенах склада раскосый луч. Бочка — как и весь Кеттердам целиком — здорово взрастила в нём хроническое недоверие, и начало брала встреча с треклятым генералом индивида напротив. Больше десяти лет назад по этой земле ходил яркий пример того, что бывало, когда доверяешь не тем людям, и его кости давно унесли в глубины Истиноморя волны.       «Это было очень грубо, братец».       Голос Джорди никуда не делся. Каз наивно полагал, что после падения Пекки тот оставит его в покое, но он упрямо не уходил и возвращался.       В основном для того, чтобы посмеяться и обозвать придурком, когда Каз весьма своеобразно пытался привлечь внимание Инеж.       И всё же ответ прозвучал не скоро, как будто вечность спустя:       — Хорошо, — коротко и лаконично.       Каз вывалил с постели культю, ничуть не стыдясь того, что являл взгляду недруга безобразно заживший кусок мяса, который всё ещё принято звать ногой. Действуя медленно, отчасти лениво, он нацепил на себя протез, который привык снимать всегда во время сна или короткого отдыха: неровные края древесины раздирали кожу до красноты, да и колено пульсировало, немилостиво напоминая, что протез плохо подходил ему.       Всего пара секунд, и припавший к трости Каз уже брёл к выжидающему его попутчику.       «Придурок, ты куда и с кем пошёл?»       — Идём, — выразил он готовность идти, попутно отогнав разнёсшийся в черепной коробке возглас. Хозяин его уже позаботился о нём раз, с Каза этого хватило.       Сурмут ничего не произнёс, молчаливо выйдя под пёстрый закатный купол неба.       «Каз, иди обратно!»       «Я не слушаю советы мертвецов, Джорди».       Старший брат — хотя порой Каз сомневался в том, кто теперь из них старший — разразился ругательствами, которые при жизни не употреблял ни разу. Младший, живой, насилу скрыл торжествующую ухмылку, семеня бок о бок с Сурмутом.       Грошовым Львам нельзя доверять. На эту тему у Каза есть целый подробный трактат на теле, выписанный шрамами от чумы.       Однако он, с трудом стоящий на ногах, прямо сейчас брёл за одним таким. Безумие чистой воды.       Каз шёл молча, беспечно постукивая тростью по утоптанному грунту, будто вовсе не замечал, как вокруг них редели костры и стихал гул гетто. Сегодня округ на редкость спокойный, сыто разверзшийся на окраине Кеттердама, и это редкостное не лживое спокойствие целиком и полностью его заслуга. Люди и сами осознавали это, и это осознание Каз принимал платой за свои старания так же, как когда-то будущую верность — от Отбросов.       «Которые по большей части предали меня», — от этой мысли пальцы стиснулись на набалдашнике трости, да так, что ему почудилось, что нажми он чуть сильнее и хрупкое дерево мигом треснет.       Сурмут молчал, обыденно шествуя по заброшенным улочкам, минуя скрученные прогнившие столбы фонарей и таблички с названиями улиц. Надписи стёрлись так, что букв больше не различишь, да и смысла в них не наблюдалось: геттовцы давали улицам свои имена, меняя эту территорию, делая её полностью своей.       Каза влекло спросить, куда они шли.       В противоречии с желаемым он безропотно таил безмолвие, даже когда их укрыло мраком каменной теснины, представляющей из себя узкое продолговатое пространство между двумя высокими зданиями. Исследовать эту часть гетто ему ещё не доводилось: не то не нашлось причины, не то в обилии проблем и дел не представлялось релевантным, но теперь, следуя по перламутровой гортани прохода, Каз различал в этом сумбуре помимо призрака брата ещё и дурное необъяснимое наваждение.       Смрад гари принялся истлевать, и он ощутил запах свежей зелени.       По ощущениям он пробирался в небесную полынь, ведущую в совершенно иные утопические чертоги, и Каз прищурился, сойдя с теснины: солнце здесь сияло ярче.       И под «здесь» он подразумевал разлитый по округе изумруд леса, подспудно расположившийся за уродливым кластером гетто.       Туго перекрещённое с блеклыми зачатками тревоги неверие исказилось под натиском пришедшего на смену практически раздолбайского покоя. Раз — и всё погребло под знакомую раздутую вальяжность, за которую ему перемывали кости простофили в кабаках, и Каз последовал за своим попутчиком по широкому глубокому оврагу.       Здесь не слышен раскат пьяного смеха, но доносилась птичья трель.       Не было каменных стен, но были прочные песчаные своды природного лабиринта.       Не было людей, но были высокие вечнозелёные деревья.       И Каз, пройдя приличное расстояние, усмехнулся.       — И когда мы перейдём к той части, где ты убиваешь меня, а потом пачкаешь свою одежду в крови и рассказываешь всем в гетто, как отважно спасал меня от медведя или волка? — с наигранной скукой поинтересовался он, скучающе толкнув маленький камушек.       Остановившийся Сурмут недоуменно покосился на него, и во мгновение ока на лице его выступила характерная ему примесь негодования с усталостью.       — Ты конченый ублюдок, Бреккер. Ты правда похромал в своём жалком состоянии в глухой лес с уверенностью, что тебя собираются прикончить?       — Мм, это звучит как вполне логичный исход, — резонно отметил Каз.       — Ц! — изрёк тряхнувший рыжим ворохом волос Сурмут. — Все поймут, что это я сделал. Мне не нужны проблемы. И так живу как в жопе у сурка.       Сложно сказать, в чём был просчёт. Может, его как такового и не было.       В Кеттердаме никому нельзя верить. В любой её части. Парочка исключений мало что меняла в восприятии Казом человеческой сущности.       Он непритязательно усмехнулся, пройдя чуть дальше, мимо Сурмута, и вскинув трость, чтобы ударить по разлапистой кроне дерева. Листва с шорохом распалась в хризолитовый дождь, оставив ветку некрасиво оголенной.       — У меня были все основания полагать, что ты подстроишь какой-нибудь план, чтобы избавиться от меня, — хрипло, почти ликующе проронил Каз, — и все основания, чтобы не верить, что ты просто вывел меня на свежий воздух. В последнее время моё положение в гетто улучшилось. Казалось бы, ты должен быть в рядах тех, кто захочет это прекратить.       Настала очередь Сурмута усмехаться.       Правда, совсем не весело, а с ядовитой ненавистной Казом жалостью.       — Ты и так наказан жизнью. Посмотри на себя! — он мотнул головой, указывая не то на трость, не то на протез. Возможно, подразумевал он и то, и другое.       — Уже смотрел утром. Увидел красоту, — флегматично парировал Каз. — Раз карты раскрыты, то, думаю, нет смысла утаивать остаток правды. Ты расскажешь мне, что ты или другие Грошовые Львы надумали против меня, а потом мы посмеёмся над этим и вернёмся обратно, сделав вид, будто ничего не было. Если тебе станет легче, можем даже подраться.       — Не пори чушь, — отрезал Сурмут так, словно услышал несусветную глупость. — Я научился драться ещё задолго до твоего рождения.       — Кое-кто сказал мне то же самое лет пять назад, а потом он сбежал из Кеттердама, бросив свою банду.       Предвестие гнева вскипело серебряными искрами в глазах Сурмута, и пусть ещё не прозвучало ответа, ни единого подобия едкого замечания, тело — напряжённое, обращённое в изваяние из цветастого мрамора — говорило за него само. Каз даже ловил себя на крамольной мысли, что лучше бы не доводить до драки и оглушить противника быстрее нужного, но рука на трости послушно не двигалась и выжидала момента более подходящего.       Ему предстояло послушать и разузнать о многом.       Ещё ни разу недруг не приглашал его пройтись не для попытки сунуть ему в спину нож.       — Хотел понять, что ты вообще такое, — не спеша сурово отозвался Сурмут. — Не дьявол, о котором говорил весь Кеттердам. Не босс, за которым последует банда. Как я понимаю теперь, обычный пустослов, который отнял Бочку у её истинного короля и проиграл её какому-то сопляку. Как тебе результат того, что ты натворил, Бреккер? — он вскинул голову, и плечи едва не задрожали от злости. — Роллинс бы никогда не позволил, чтобы этот щенок Лютгер отобрал его королевство.       Каз недобро усмехнулся, двинувшись в сторону Сурмута.       Роллинс бы никогда не позволил. Роллинс бы…       Роллинс проиграл Бочку ему.       И Сурмут каким-то странным образом сумел в одной своей тираде и упомянуть об этом, и забыть по щелчку пальцев.       — Скажи-ка мне вот что, Сурмут, — вкрадчиво заговорил Каз, прервав свой недолгий ход, — если ты считаешь Пекку таким великим боссом, как так получилось, что если бы не я, то он бы никогда не вернулся живым из Ледового Двора?       — Что ты несёшь… — прошипел Грошовый Лев.       — Ах, так он вам не рассказывал? — с театральным ошеломлением обратился к нему Каз. — Тогда, прибыв в Джерхольм со своей командой, я увидел нескольких Грошовых Львов, насаженных фьерданскими солдатами на ледяные пики как мясо на шампуры. Пекку же я нашёл позже в тюрьме, избитым и истекающим кровью. Не опустись я до пощады и не открой ему дверь, возможно, твой дражайший генерал окончил бы так же, как и его свита. И как так вышло, Сурмут? Как так получилось, что я вышел из Ледового Двора, не допустив ничьей смерти, да ещё и с ценным заложником, а всё, что смог сделать якобы величайший Пекка Роллинс — раскидаться взятками Чёрным Пикам и Портовым Лезвиям, чтобы они утопили корабль Отбросов и расчистили Львам путь?       — Ты лжёшь, — отрешенно качая головой опроверг Сурмут, явственно не желая верить в услышанное.       — Верь в это, если хочешь, — простодушно ответил Каз, всем видом и интонацией показывая, что ему всё равно, — но правду знаю только я. Сожалею, но твой босс если и был на что-то способен, то только зарабатывать на других и делать себе из этого имя.       Он отвернулся, самонадеянно подставляя для удара спину.       В Бочке, не имея ни подручных, ни пистолета или примитивного ножа в пазухе, поворачиваться спиной к врагу всё равно, что встать на смертном одре и собственноручно завязать на своей шее петлю. Благо, за столько лет играть со Смертью и выбираться победителем вошло у Каза в любимую привычку.       — Ты ничем не отличаешься от него, — неожиданно равнодушно бросил ему Сурмут.       — От кого? — спросил замерший Каз, скорчив гримасу отвращения. — От Роллинса?       — От Лютгера, — поправил каэлец так, будто его и самого немало возмутило, что Каз осмелился сравнить себя с его генералом. — Вы просто две малолетние выскочки, считающие, что вам под силу покорить Бочку. Что ты явился из ниоткуда, забрал у Грошовых Львов их место и смешал всё с дерьмом, что Трэвис.       — Хочешь намекнуть, что Лютгер мне как бумеранг за твою банду?       — Я не намекаю, а говорю прямо, — шикнул Сурмут. — С тобой поступили так же, как ты поступил в своё время с моей бандой. С моим генералом. И знаешь, что?       — Что?       Сурмут довольно ощерился.       — Мне нравится этот вкус возмездия.       Слишком очевидно, чтобы говорить о таких вещах вслух. Вкус возмездия прекрасен в любом проявлении, и кому как не Казу знать об этом, когда у него самого привкус мести после ухода Пекки ещё долго ощущался в каждой клеточке естества?       Он траурно улыбнулся, вновь посмотрев на Сурмута.       Уверенного в свои идеалы, наивного с пущенной в глаза пылью.       Или же он просто ничем не отличался от своего генерала.       — Ты знаешь, как ещё Пекка зарабатывал крюге? — поинтересовался Каз так, как если бы вёл самый что ни на есть на свете будничный разговор о торговле.       — А ты будто не знаешь. Игорные дома, бордели… — хмыкнул Сурмут.       — Бордели. Наверное, со всякими… «контрактниками», — последнее слово он намеренно произнёс так, чтобы визави услышал двусмысленность.       — Да кто в Бочке этим не занимается? Не строй из себя святошу, Бреккер.       — И мысли не было, — невинно возразил Каз, припав к трости. — А ещё что, Сурмут? Никаких других методов заработка? Или, может, за кучей чужих личностей и заведений, где он представлялся хозяином всяким осиротевшим простофилям, ты уже не помнишь точно?       — Допустим, он приманивал к себе работников, прикрываясь то хозяином кофейни, то главным в заводе. Что это меня…       И тогда Сурмут замолк.       Лесная местность погрузилась в немоту, опутавшую время, звуки, и единственным подтверждением того, что мироздание не погрузилось в полный застой — птичья рулада из густых зарослей.       Каз наклонил подбородок, в упор взирая на каэльца.       Сурмут же, кажется, принялся что-то да понимать.       — Ты — один из тех, кого обдурил Роллинс, — наконец озвучил он свою догадку.       На вздохе Каз выпрямился. Какой прок вываливать правду, которую он не сразу рассказал даже человеку, которому доверял больше всех на свете?       — Может, это был мальчик, которого Пекка бросил в самый тяжёлый для него момент и тот пришёл ко мне, прося о мести. Может, это был я. Может, — он сорвался на смешок и понадеялся, что Сурмут не уловил, насколько горчило у него на языке, — это был очень дорогой мне человек, которого я потерял из-за твоего босса. Вариантов… бесчисленное количество. Выбирай, какой тебе нравится больше.       — Это не ответ, Бреккер! — выпалил раздражённый его уклончивостью Сурмут.       — Сегодня я не настроен на…       — А-А-А-А-А-А-А-А!!!       Он не успел договорить. Мимо с завидной скоростью пронёсся вихрь, сметая с пути опавшие листья и поднимая пыльные комья.       Пронёсся так стремительно, что подол пальто приподнялся, словно от сильнейшего урагана, и Казу пришлось согнуть руку в локте и прижать к лицу, чтобы защитить глаза от песчаной крошки.       Сурмут закашлялся, не успев отреагировать вовремя, и сквозь пелену слез посмотрел на виновника случившегося.       — Это не твой старик как угорелый несётся? — каркающим от кашля голосом осведомился каэлец.       — Мм, — промычал Каз, хмуро глядя вслед Хаскелю.       — Не думал, что он так быстро бегает.       Каз не ответил, равнодушно смотря вдаль, на постепеннь меркнущую и исчезающую в зелени фигуру Пера.       Как вдруг что-то содрогнулось в нём, заставив замереть, отбросить мысли, вольготно витавшие в голове.       Содрогнулось знакомо, почти болезненно, вышибая всё и оставляя громоздкую пустоту.       — Сурмут, — степенно обратился он к Грошовому Льву, не мигающе смотря куда-то далеко. — Прямо за мной.       — Что такое? Жучара по спине ползает? — с издёвкой спросил тот, оглянувшись через его плечо.       Каз выдохнул, наконец сойдя с состояния застывшей каменной статуи.       — Сверху, — только и произнёс он.       Сурмут поднял голову.       В следующую секунду тихо присвистнул.       — Надо же, и Призрак здесь.